Нерон

1

Свет был каким-то неестественным. Солнце зависло над самым горизонтом и отливало тусклым золотом, сопровождая угасание дня. Над холмами набухали черные тучи, словно некая рука вознеслась в приступе гнева, готовясь обрушить ярость на склоны. В последние мгновения перед ее ударом супруги столкнулись на конюшне лицом к лицу.

Гней, щурясь от закатного зарева, пытался унять третью лошадь, которую вывел из стойла, чтобы запрячь в гоночную колесницу. Первые две, уже в упряжи, громко фыркали. Выкрашенная в черный и золотой, колесница была не тяжелее ребенка, для этого над каждой деталью поработали искусные мастера. Когда Гней пускал свою четверку в галоп, догнать его не смог бы никто в мире.

Третья лошадь оказалась норовистой: пятилась и порывалась взвиться на дыбы. Гней сильно ударил ее по носу, не тратя времени на всякий вздор, – в конце концов, это лишь глупые животные, не больше. Она испугалась – и правильно; если бы он вышел из себя, ей бы не поздоровилось. Гней вынужден был взять ее под уздцы, а она брыкалась, не желая вставать рядом с двумя другими лошадьми. Эти двое – Кастор и Поллукс – были отличной парой. Гнею предлагали целое состояние только за то, чтобы использовать их для производства потомства, но он не согласился. Сенатор, которому Гней отказал, процедил сквозь зубы что-то о его семье. Спустя неделю Гней уложил жену этого парня в постель. Теперь, припомнив тот случай, он улыбнулся, хотя и не без горечи.

От влажного горячего воздуха злость Гнея разрасталась, как грозовые тучи. Он взглянул на супругу и понял, что она его ненавидит. Но от него почему-то ждали готовности положить за нее жизнь.

– Так и будешь отмалчиваться? – требовательно спросила Агриппина. – Позволь уже мальчику присмотреть за твоими лошадьми. Ты отправишься в Рим или нет? Барбо, если сбежишь, убьешь нас обоих.

Она прижала ладонь к животу. Девять долгих лет брака ее лоно оставалось пустым, и они уже начали было терять надежду на то, что оно когда-нибудь принесет им наследника.

Гней посмотрел на жену. Порой она была способна вить из него веревки.

– Не называй меня Барбо, – недовольно пробурчал он. – Это имя только для моих друзей.

Он принял у раба поводья. Третья лошадь уже успокоилась и дала себя запрячь. Гней натянул вожжи. Три морды закивали и принялись показывать друг другу зубы. Вывели четвертую лошадь, шедшую с призывным ржанием… Всем им, как и возничему, не терпелось рвануть вперед.

Гней взмахом руки отослал раба прочь. Ему не нужна помощь! Он, как и подобает человеку высокого положения, каждый день выезжал верхом. А еще он прекрасно понимал, что и у стен есть уши. Половина города, как ни тошно это признавать, была посвящена в его дела. О тайне личной жизни оставалось только мечтать. Но этого, увы, была не в состоянии понять его жена.

– И как же мне тебя называть? Может, доминусом?[1] – с обманчивым подобострастием в голосе спросила Агриппина. – Или наставником и учителем? Когда мы стали парой, я в сравнении с тобой была несмышленым ребенком.

Гней повернулся к жене. Его реакция была такой быстрой, что Агриппина вздрогнула. Он обладал огромной физической силой, но двигался с необыкновенной грацией. Щеки Агриппины вспыхнули румянцем. Гней заметил это и в который уже раз подумал, какая она красивая… и что она напугана. Схватив свободной рукой жену за запястье, почувствовал, как дернулись ее тонкие кости.

Он был воином, всадником и состоятельным мужчиной. Агриппине было двадцать два года, но он часто воспринимал ее как тринадцатилетнюю девочку, ту, которую дал ему в жены Тиберий.

– Я никогда не настаивал, чтобы тебя выдали за меня. Насколько я помню, это твоя мать умасливала мою семью. Не надо играть со мной, когда просишь ради тебя пойти на смерть, – смотри, доиграешься.

– Ну тогда, если не желаешь сделать это ради меня, сделай ради ребенка, которого я ношу.

Агриппина взяла мужа за руку и с силой прижала его ладонь к своему животу. Гней подумал, что эта женщина одержима, и даже усомнился, выживет ли ребенок у такой матери. Почувствовав толчок в ее утробе, он резко отдернул руку.

– Ты хоть понимаешь, что будет, если я вернусь в Рим? Можешь представить, что сделает Сеян?

– Я знаю, что он сделает, если ты сбежишь.

Агриппина побледнела. Гнею до боли хотелось, чтобы она обняла его и хотя бы раз дала понять, что испытывает к нему что-то вроде привязанности. Такой жест несомненно бы все упростил. Мать говорила Гнею, что со временем Агриппина полюбит его, но этого не случилось. Жена его боялась и вместе с тем презирала. В их браке не было тепла, и, сколько бы Гней ни злился, ничего не менялось.

– Ты вообще слышишь меня? – вспылила Агриппина. – Сеян – временщик Тиберия в Риме. Если ты сбежишь, он объявит тебя вне закона и отберет все: твои земли, рудники, этот дом… меня. Мы с ребенком останемся без защиты. И как долго мы проживем, если нашим врагом станет сам префект Рима?

Гней быстро и ловко запряг последнюю лошадь и прикрепил длинные поводья к зацепу на колеснице. Вся четверка, почуяв возможность сорваться с места до начала бури, задрала головы. В лошадях было столько силы, что у Гнея от исходящей от них мощи заколотилось сердце. Он был готов ринуться в путь, но все еще медлил, хотя уже сверкнула молния, а в тучах прогремели раскаты грома. Посмотрев на небо, вдохнул живительный воздух. Бриз, по сравнению с прошлыми неделями, стал заметно прохладнее. Да, их ждала буря, и казалось, сама земля взывала к крутым переменам.

– Знаешь, Агри, я ведь всего лишь младший сын и никогда не претендовал на действительно важную позицию. Я внук Марка Антония. Участвую в гонках на колесницах, слежу за тем, как управляют моими поместьями. Но я не тот человек, который может представлять угрозу для Сеяна и тем более для императора. Да, мой род богат, и моя семья хотела по крови стать частью божественной ветви Августа, но на этом – все! А потом Тиберий удалился на Капри, и Сеян… – Гней крепко сжал в кулаках поводья. – Сеян обратил свой взор на тех, кто стоял у него на пути, и начал обрезать эти ветви.

– Ты не можешь этого знать, – возразила Агриппина.

Гней, недоумевая, посмотрел на нее. Он высказал свое мнение, и на этом разговор должен был закончиться. Другие мужья не мирятся с дерзостью жен, но Агриппина вечно стремилась оставить за собой последнее слово.

Он уткнулся лбом в плечо лошади.

Ему тридцать девять лет. Он взял Агриппину в жены, когда ему исполнилось тридцать, и она всегда в каком-то смысле была для него ребенком. Возможно, так это и останется.

– Неужели ты настолько слепа? – неожиданно резко спросил Гней. – Император Тиберий знает только то, что позволяет ему знать Сеян. Это ты можешь понять? После смерти сына этот старый злобный паук удалился на остров и предался скорби. Теперь он глух к Риму. А его верный друг, любимый «компаньон», которого он оставил вместо себя временщиком, увидел свой шанс и воспользовался им. Агриппина, Сеян ответствен за смерть твоих братьев! Кто бы сомневался?! Он своим оговором погубил Нерона. Разве не странно, что молодой здоровый мужчина решил покончить с собой? Какой ужасный стыд испытывал Нерон? Ответь, Агриппина. В конце концов, он твоя семья. Кажется, никто из вас не ведает стыда. Вот что я думаю…

Гней запнулся, не уверенный в том, что стоит продолжать, но, когда увидел выражение презрения на лице жены, уже не мог остановиться.

Он понизил голос. Даже в собственном доме приходилось соблюдать осторожность. Сеян, по слухам, содержал целую армию клиентов[2], которые доносили ему обо всех циркулирующих в Риме сплетнях или сомнительных разговорах.

– Нерона обвинили в том, что он с некоторыми мужчинами вел себя, как женщина. Думаешь, Тиберию на это не плевать? Он настолько погряз в насилии… Агриппина, я мог бы рассказать такое, от чего тебе бы стало тошно и вывернуло наизнанку. Нет, если Тиберий подписал тот указ об изгнании, если даже он просто держал его в руках и видел своими глазами, то это было сделано по просьбе Сеяна, который желает избавиться от конкурентов. Я слышал, что они позволили твоему брату перерезать себе горло. Но выбора у него не было. Ты хоть понимаешь это?

– Не смей мне о нем говорить.

Агриппину затрясло от злости и бессилия. Гней был могущественным человеком, способным внушать другим ужас. Ей всегда стоило большого труда не показать мужу, что она испытывает страх в его присутствии.

Гней пожал плечами:

– Агриппина, я не причинял зла твоим братьям. Все, что я сделал, – это взял в жены женщину, которая ко мне холодна. А Сеян – он увидел путь к власти, и я стал камнем на его пути, помехой, которую следует одним ударом ноги отшвырнуть на обочину.

Высказав это, Гней заметил, что Агриппина оглядывается, как будто опасаясь, что кто-нибудь может их услышать. Он рассмеялся, настолько это было противно.

– Что? Я слишком громко говорю? – намеренно возвысил голос Гней. – Я что сказал, что Сеян убил двух твоих братьев? То есть поспособствовал тому, что один из них наложил на себя руки, а второго уморили голодом? Третий мог бы стать следующим, если бы не исчез. Уверен, ему повезло. Как его зовут? Ах да! Гай Юлий Цезарь. Как Нерон Цезарь и Друз Цезарь. Мне вот интересно, твоей матери приходило в голову, что, выбирая имена сыновьям, она обрекает их на смерть? И обвинения после всего этого предъявляют мне, а не кому-то еще! Обвинения в супружеской измене с женой сенатора. Как будто половина Рима не заваливается по ночам в чужие постели! Сеян со своими обвинениями использует тебя как орудие против меня. Меня предадут суду, сошлют на Понцу подыхать от голода. Ну, или на Капри, где сделают очередной шлюхой Тиберия. Есть еще вариант: дать мне кинжал и запереть с ним в камере. Чем плохо? Это то, чего хочет Сеян. Либо он хочет, чтобы я бежал. Агриппина, Сеян прокладывает себе путь к власти. Если ты не способна это увидеть, то я вижу очень хорошо! И вот на что ты меня толкаешь! Если я поеду в Рим – я отправлюсь на смерть.

В конце тирады Гней выкрикнул такие ругательства, что Агриппина отшатнулась и прикрыла глаза. Предгрозовой ветер налетел на нее и растрепал волосы. А Гней дышал тяжело, как после забега на скачках, и поверил бы любому, кто сказал бы, что это он вызвал бурю.

Агриппина шагнула ближе к нему. На таком расстоянии ей было не увернуться от его кулаков, но голос ее был подобен ударам хлыста.

– Ты всегда говоришь о долге, Гней, о том, что глава дома несет ответственность за всех членов семьи. Что ж, такова твоя роль. Но если бы ты не был так волен в своих отношениях с женами сенаторов или консулов, возможно, у Сеяна не нашлось бы крюков, на которые тебя подвесить. И поэтому не жди от меня прощения или сочувствия. Ты не дал мне ни того ни другого.

– Бессердечная дрянь, – прошипел Гней. – Ты хоть раз желала меня в постели? Хоть раз легла со мной, без того чтобы я не потребовал этого по праву мужа? И, даже отдаваясь, ты лежишь, как холодная рыба, и ждешь, когда все закончится, а потом возвращаешься в свои покои как ни в чем не бывало. Это все, что я получал от тебя за девять лет нашего брака. О боги, почему я сразу не понял, что ты не способна стать любящей женой?! Ты вообще умеешь любить? Твоего отца убили, твою мать подвергли унижениям, и она потеряла глаз. Но я ни разу не видел, чтобы ты плакала, Агриппина, ни по родителям, ни по братьям. У тебя каменное сердце, и сама ты холодна, как камень. И если я нашел немного тепла, которое может дать нормальная женщина с такими же аппетитами, как у меня…

Агриппина влепила ему пощечину. Внезапно, как будто сама от себя такого не ожидала. Гней мог бы уклониться или заблокировать удар, если бы замахнулся мужчина, но перед ним стояла женщина, и она застала его врасплох. Пощечина была такой сильной, что у Гнея мотнулась голова.

В глазах у него помутилось. Он занес кулак.

Агриппина отшатнулась в испуге, что муж ее убьет, и, подвернув ногу, повалилась на камни. От боли она вскрикнула.

Гней смотрел на упавшую молодую женщину, которая носила его ребенка. Он еще не совладал с охватившим его гневом. Но он никогда не бил жену, ни разу за все девять лет брака не поднял на нее руку. Она была намного ниже его и весила наверняка вдвое меньше, а он был солдатом, который убивал противников в бою или в жестоких спорах. Он выбил глаз всаднику за то, что тот посмел резко ему ответить, – и сразу об этом забыл. Другого задушил голыми руками, когда тот отказался платить проигрыш по заключенному пари. Но при всем своем буйном нраве женщин он еще не бил.

Агриппина медленно и неловко поднялась на ноги. Она побледнела еще больше, а Гнею вдруг стало муторно от того, как она кривилась от боли и злости.

В небе на юге снова загремел гром, и на пыльную землю начали падать крупные капли дождя. Сделав глубокий вдох, Гней по запаху почуял, что будет настоящий ливень.

Он поднялся на колесницу.

– Если бежишь, – сказала Агриппина, – Сеян убьет ребенка, которого я ношу под сердцем. Твоего ребенка.

Гней сверху вниз посмотрел на жену. Она, обхватив рукой живот, стояла у него на пути. За девять лет супружества Агриппина ни разу не обнимала мужа так крепко, как себя сейчас. Даже в этот момент она манипулировала им. Она знала, что Гней горд тем, что прослыл храбрецом, а звание труса считает самым позорным для мужчины. Он не сможет бежать, но, видят боги, худшей жертвой из всех для него было отдать свою жизнь за такую женщину, как она.

Резко выдохнув, Гней цепко ухватил поводья, четверка тихо заржала и начала гарцевать. Железные подковы стучали по камням, и цокот копыт напоминал лязг клинков. Гней выпрямился, легко удерживая равновесие. Он прекрасно чувствовал свою силу.

– Что ты решил? – настойчиво спросила Агриппина. – Что будешь делать?

Он тряхнул головой, как будто так мог избавиться от звука ее голоса.

Если бы он взял в жены другую, его бы здесь не было, его бы не призвали в Рим по ложным обвинениям. Если бы она не носила его ребенка, он мог бы с ней развестись. Но теперь они связаны так, что связь эту не разрубить самым острым мечом. Гней поймал себя на мысли, что в нем теплится надежда на то, что ребенок родится мертвым и тогда он обретет свободу.

Гней был в ярости и в то же время давился от отвращения к самому себе. Он мастерски развернул колесницу. И он знал, что Агриппина наблюдает за ним: смотрит, куда он направится: на север, в Рим… или на юг, к бесчестию и жизни без жены и ребенка.

Ни разу не оглянувшись, Гней выехал за ворота. Дождь внезапно усилился, одежда в одно мгновение вымокла до нитки, светлые волосы прилипли к голове.

Он не видел, как красная струйка поползла по ногам Агриппины, как на земле кровь его жены, смешавшись с дождевой водой, стала розовой.

Что-то внутри нее надорвалось, когда она упала. Боль усиливалась, но она смотрела мужу вслед и понимала, что не может уйти. Ее судьба была в его руках, как и судьба ребенка, который, подобно опухоли, рос в ее чреве. И вопреки всей злобе и глупости мужа, она была почти уверена в том, какой путь он выберет. Но отсутствие полной уверенности вибрировало в ее сердце, будто железная заноза.

Выехав на дорогу, Гней натянул поводья и зарычал на свою четверку. Лошади заржали, колесница понеслась, словно выпущенная из лука стрела.

Подковы выбивали искры из брусчатки.

Гней помчался в Рим.

Агриппина, вскрикнув, повалилась на землю. Муж не мог услышать этого, его не было рядом, чтобы нежно, до мурашек по коже, взять ее на руки. На крик выбежали из дома рабы. Одни укрыли госпожу одеялами, другие помогли ей подняться, третьи стали звать врача.

– Приведите повитуху, – просипела Агриппина. – Я сейчас рожу.

У нее начались схватки, в этом она не сомневалась.

Над головой снова и снова сверкали молнии. Раздался такой оглушительный гром, что от его раскатов слуги едва не подпрыгнули на месте. Агриппина молила богов о том, чтобы у Гнея хватило сил поступить так, как велит честь. Дальнейшее было не в ее власти.

Роженицу проводили в дом, где ей предстояло принять приговор судьбы.

Ливень хлестал по дороге, а квадрига неслась вперед. Вспышки молний расчерчивали небо ярко-белыми линиями. Гней кожей чувствовал вибрации беспрерывных громовых раскатов.

Гнать изо всех сил по мощеной дороге в такой ливень рискованно. Гней прекрасно понимал, что, если колесница перевернется, шансов выжить у него почти не останется. К счастью, дорога была свободна. Гней был совсем один в этом погруженном в безумие мире. Он видел, как вздымаются бока лошадей его квадриги, и явственно чувствовал каждый толчок своего сердца.

Он балансировал на крашеном полу маленькой колесницы, а его лошади мчались сквозь неестественные для этого времени суток сумерки. Каждая из четверки заражала других своим страхом. Бежали они так, будто их преследуют оскалившиеся львы с выпученными глазами и мордами, забрызганными белой, как морская пена, слюной.

То тут, то там вдоль обочины он видел сбившиеся в стайки семейства путников. Они таращились на безумца, который несся сквозь грозу на колеснице, запряженной четверкой лошадей. Гней мельком замечал, как вспыхивали искры страха в их глазах, но даже не думал замедлить ход. Он любил рисковать и не боялся смерти.

Разве он когда-нибудь бежал с поля боя? Пытался ли хоть раз уклониться от схватки с кем бы то ни было? Для того, кто мчится навстречу гибели, сладок каждый глоток воздуха. Гней не чувствовал ни печали на душе, ни боли в своих стареющих суставах. Все страхи и тревоги остались позади… Он снова был молод. Он летел как стрела, не помня себя от восторга.

Сквозь ливень Гней смог распознать вдалеке городские огни – преторианцы несли службу на стенах Рима в любую погоду. Масляные лампы горели над воротами и по всем гребням стены, словно светлячки. Гней улыбнулся, увидев это. Вот город, который он любил, и порядок, в котором нуждался. Но эти стены порождали еще и страх. Странный покой, наполнявший Гнея, рассеялся, словно туман. Огни на стенах символизировали власть, закон и преторианцев, стоявших на страже этой власти и этого закона. Они также означали конец его пути.

Гней принадлежал к тому сословию, представители которого могли позволить себе в Риме все, но лишь до того момента, когда им предъявят обвинения. Иногда было достаточно одного-единственного приговора. Если Гнея схватят, он навсегда распрощается со свободой. Подумав об этом, он начал изрыгать проклятия, всем до последнего грозил вечными муками, орал, надрывая горло. Крик лишил его остатков самообладания. Он завыл, глядя, как перед ним вырастает Великий город.

От лошадей валил пар. Гней заметил, что одна сбилась с шага, и пришел в ярость. Захромала на ровной дороге. Ну конечно! Он виноват, он вечно во всем виноват! Гней представил, что сказала бы Агриппина, если бы услышала о таком его безрассудстве. Она всегда говорила ему, что следует подумать, прежде чем предпринять следующий шаг. Как будто он мог предвидеть, что принесет день грядущий.

Копыта лошадей били по брусчатке, как удары мечей в ходе битвы. Квадрига замедлилась. Гней ощерился. Что бы там она ни говорила, он не глупец. Боги, как же круто с ним обошлась судьба! Он ведь никогда не хотел жениться. Зачем жениться, если любая, какую только пожелаешь, готова принять тебя в своей постели? Женщин сводили с ума его светлые волосы и широкие плечи – и, замужем или нет, они нашептывали ему обещания таких наслаждений, от которых сам сатир бы зарделся.

Но мать настояла. Гней вспомнил, как сильно его старушка хотела внука и потому устроила этот союз с девочкой из достойного рода. Ну как же! Его драгоценная жена – праправнучка самого Августа.

Гней тряхнул головой, чтобы избавиться от заливавших глаза струй дождя. Он-то ожидал, что эта девочка родит ему пару сыновей и дочь, которая будет присматривать за ним в старости. Но нет, Агриппина ворвалась в его жизнь, словно какой-то озлобленный хорек, вся – острые когти и ярость.

Когда-то давно, когда Гней был еще мальчишкой, он пытался приручить лисенка. Рабы в поместье его родителей нашли лисью нору и убили мать-лису. Они убивали помет лопатами, но Гней успел схватить и спасти одно маленькое существо. Он тогда думал, что лисы похожи на собак, а значит, зверушку можно приручить, главное – хорошо кормить и научить командам.

Гней даже поморщился, когда вспомнил тот случай из детства.

Лисенок откусил ему кончик пальца и оставил на память шрам от локтя до кисти.

Агриппина была подобна лисенку – такая красивая и опасная, с блестящей шерсткой… Но стоило заглянуть в ее темные глаза, становилось не по себе. Гней никогда не знал, что у нее на уме.

Ливень унялся и перешел в моросящий дождь. Промежутки между вспышками молний и раскатами грома увеличились, а значит, гроза удалялась. Гней поблагодарил за это богов и особенно был им признателен, когда увидел очередь к воротам, – вымокшие до нитки люди ожидали позволения войти в город.

Кто-то в толпе замахал ему и крикнул, чтобы он сбавил ход колесницы. Гней только рассмеялся, и тот глупец был вынужден отскочить в сторону.

Римлянин, идущий навстречу смерти, не подчиняется правилам. Эта мысль, хоть он и сам такого не ожидал, вызвала у Гнея улыбку. Он – Гней Домиций Агенобарб! Он был Барбо на скачках. Эти люди когда-то с благоговением произносили его имя.

Гней пригладил рукой мокрые волосы.

На пути колесницы появился ребенок. Гней даже успел оценить его жалкие отрепья. Услышал, как взвизгнула женщина. Увидел, как она протянула руки к ребенку… В этот момент она напомнила ему Агриппину.

И Гней сделал свой выбор – не придержал колесницу.

Копыта убили ребенка еще до того, как колесо отбросило с пути маленькое тело, словно какие-то перекрученные лохмотья. Гней, услышав женские вопли, стиснул челюсти. Он устал от боли и горечи, от глупцов, которые ленятся присматривать за своими детьми в ситуациях, когда им может грозить опасность.

Гней сошел с колесницы у самых городских ворот – всадник не обязан ожидать в очереди со всеми этими чумазыми фермерами и посыльными. Он кивнул стражнику. Преторианец посмотрел на рыдающую над телом погибшего сына женщину, которая указывала на колесницу Гнея, и перевел на него взгляд. Гней пожал плечами – инцидент с мальчиком не имел значения.

– Я – Гней Домиций Агенобарб. Префект Сеян послал за мной.

Вокруг мертвого ребенка начала собираться толпа. Люди оборачивались на Гнея и потрясали кулаками.

– Тогда господину лучше проехать в город, – сказал преторианец. – Они своими воплями распаляют друг друга, совсем как дети, так и до беспорядков недалеко.

Гней усмехнулся. На него снизошло умиротворение, он был готов достойно принять удар судьбы. В конце концов, он дома и среди своих.

2

Тиберий смотрел сквозь тонкие железные прутья, просунув пальцы в решетку. Пламя в расставленных по кругу жаровнях подсвечивало изображения Юпитера у него над головой. В этот час в храмах Аркса было тихо. После грозы город казался безмятежным, но Тиберий, глядя на форум, понимал, что это впечатление обманчиво. С такой высоты он не мог услышать ни голоса жителей Рима, ни звуки шагов, ни рокот колес повозок, но все же там, внизу, были люди – работали, спали, совокуплялись, ели или даже убивали друг друга.

Он улыбнулся. В бескрайней тьме под Арксом разлились добро и зло, но он вознесся выше всего и всех. И это было для него главной ценностью абсолютной власти, империума.

Тиберий взглянул через плечо на того, кто, закованный в цепи, стоял на коленях с покорно склоненной головой, ожидая его слов.