Ход шашечной Принцессы. Роман о навязчивой идее и истинном призвании

Анна Гордеева: ходы, которые меняют всё

Шашечная доска – её первая вселенная. Восемь на восемь клеток, строгая гармония черного и белого, где каждый ход – мысль, облеченная в движение. Двадцать пять лет Анна Гордеева дышала этим воздухом: запахом полированного дерева турнирных столов, тишиной, наполненной гулом концентрации, сдержанным шуршанием секундомера. Она была «принцессой шашек» Москвы – титулом, данным ей когда-то восхищенной прессой и намертво прилипшим к ее образу. Образу безупречному: потомственная интеллигенция из старой московской семьи, где книги ценились выше мебели, а честь – выше удобства; гроссмейстер с холодным, как гранит, умом и молниеносной интуицией; многократная чемпионка, чья игра была эталоном изящной, почти математической агрессии.

За этим фасадом – тонкой работы фарфоровой куклой в мире суровых спортивных баталий – жила другая Анна. Та, что впитывала иронию Честертона и парадоксы Достоевского, цитировала наизусть Бродского за чашкой крепкого чая и видела в шашках не просто спорт, а язык, философию, наследие. И та, что вела изнурительную, невидимую миру войну на два фронта.

Первый фронт был внешним: медленный, но неумолимый упадок шашечного мира. Турниры, теряющие финансирование; клубы, закрывающиеся под натиском коммерческих аренд; молодые таланты, уходящие в цифровые миры, где правит мгновенный результат. Её мир, мир глубинной стратегии и титанической умственной работы, растворялся, как последний островок в океане небытия. Она боролась – читала лекции, писала статьи, пыталась быть мостом между аристократической традицией игры и новым веком. Но чувствовала себя Кассандрой, чьи пророчества об истинной ценности этого искусства разбивались о стену равнодушия.

Второй фронт был внутренним и куда более беспощадным. Её собственное тело. Для ума, тренированного видеть комбинации на двадцать ходов вперед и держать под контролем малейшие переменные на доске, тело стало непокорным, хаотичным полем боя. Перфекционизм, делавший ее чемпионкой, обратился против неё. Каждая складка, каждый грамм, каждый отраженный в зеркале изгиб подвергался жестокому анализу, становился объектом тотальной стратегии по обузданию и исправлению. Диеты, режимы, изнуряющие тренировки – не для здоровья, а для соответствия призрачному идеалу безупречности, который она сама же и создала. Тело, должно было быть таким же идеальным инструментом, как и её интеллект, стало навязчивой идеей, тираном, отнимающим силы, время и – что самое страшное – радость от игры. Истинное призвание, чистый восторг от найденной на доске красоты, вытеснялось маниакальным счетом калорий и ненавистью к собственному отражению.

И она проиграла. Ту самую, бесконечную и изматывающую битву. Не на турнирной доске под взглядами судей, а в тишине своей квартиры, глядя в окно на спящую Москву. Проиграла битву с весом, с невозможными идеалами, с призраком, который она сама же и вызвала. Она сдалась. Но не врагу – реальности. Хрупкости, человечности, праву быть не идеальной, а живой.

И в этой капитуляции, в этом мужественном опускании «Золотой шашки», она обрела не поражение, а странную, горьковатую свободу. Свободу перестать быть «принцессой» – этим красивым, но тесным и невероятно тяжелым титулом, короной из колючей проволоки. «Принцесса» должна быть безупречной, легкой, недосягаемой. «Принцесса» – это образ для других.

Теперь она просто – Мастер. Звание, заслуженное трудом, а не данное по праву образа. Звание, которое говорит не о том, как она выглядит, а о том, что она умеет. О том, кто она есть. Мастер может иметь морщины усталости и неидеальный силуэт. Мастер может быть уязвимым. Мастер может, наконец, сосредоточиться на единственно важной битве – за душу шашек, за право своего мира на существование. И первый ход в этой новой партии уже сделан: корона сломана, доска ждет. Игра начинается с чистого листа.

Глава первая. Тихий триумф

Кристалл хрустального кубка поймал отсвет единственного софита, отбросив на темный паркет прыгающий зайчик света. Анна Гордеева держала его в руках, ощущая противоестественную легкость дешевого приза. «Победителю Московского международного турнира по русским шашкам». Титул звучал громко, почти космически, но контрастировал с реальностью: просторный зал Дома шахматиста на Гоголевском бульваре был пуст на две трети.

Аплодисменты – редкие, вежливые – отзвучали. Члены оргкомитета уже спешили к выходу, торопясь на какие-то свои, настоящие дела. Журналистов было пятеро: трое из них зевали, один листал ленту в телефоне, и только пожилой корреспондент «Советского спорта» смотрел на нее с искренним, но усталым участием.

«Анна, поздравляем с… э-э-э… с уверенной победой! – голос ведущего церемонии звучал как заезженная пластинка. – Это уже… сколько по счету?»

«Восьмой титул чемпиона Москвы», – тихо, но отчетливо поправила Анна. Улыбка, отрепетированная перед зеркалом до идеальной кривизны губ, не дрогнула. Перфекционизм – ее и проклятие, и ремесло. Он вытачивал каждую комбинацию на доске, каждый жест на публике. Даже разочарование должно быть безупречным.

«Восьмой! Впечатляюще! – ведущий оживился, почуяв возможность закончить быстрее. – Скажите, Анна, в чем секрет такой стабильности в наше непростое для интеллектуальных игр время?»

Вопрос висел в воздухе, тусклом от пыли в лучах софита. Анна положила кубок на бархатную подушечку. Ее взгляд скользнул по рядам пустых кресел, задержался на табличке с призовым фондом – сумме, за которую в соседнем ресторане можно было арендовать банкетный зал на вечер. На часах ее деда, швейцарских, с эмалевым циферблатом, который помнил еще довоенные московские турниры, где битвы мысли собирали аншлаги.

Внутри что-то надломилось. Тонкая, как паутинка, но прочная нить, на которой она годами держала свое разочарование. Перфекционизм требовал молчать, кивать, благодарить. Но другая ее часть – та, что помнила, как дед учил ее ходам на этой же, семейной, шашечнице из карельской березы, – взбунтовалась.

«Секрет? – ее голос, низкий и ровный, заполнил зал. – В способности концентрироваться на доске, игнорируя фон. Вот видите эти пустые кресла? – Она легким движением головы указала на партер. – Они – идеальные зрители. Не шуршат, не щелкают фотоаппаратами. А этот кубок… – она дотронулась до хрусталя кончиком пальца, – он очень символичен. Такой же легкий, прозрачный и хрупкий, как интерес публики к нашему спорту. Мы играем в эпоху, когда скорость ценится выше глубины, а клик – выше мысли. Наши победы тихи, как ход дамки. Наше поражение – это вот это молчание».

Она замолчала, слегка откинув голову. Строгий фасон ее темно-синего костюма, классическая стрижка каре – все это было частью образа «принцессы шашек», как ее когда-то, давно, с восторгом назвала пресса. Образца интеллигентности, сдержанной силы. Никто не видел, как сейчас, под ребрами, сжимается холодный ком.

В зале на секунду повисла тишина, а затем вспыхнули вспышки. Тот самый корреспондент «Советского спорта» грустно улыбнулся. Зевающие журналисты оживились, уткнувшись в диктофоны. Вот оно, поняла Анна. Не семнадцать безукоризненных партий, не блистательная эндшпильная комбинация в финале. А колкое замечание. Гротеск.

Интервью после этого длилось недолго. Все вопросы крутились вокруг «профанации спорта», «забвения традиций». О самой игре, о том, как она в седьмом туре вырвала победу у китайского вундеркинда, найдя единственный путь в лабиринте его защиты, – ни слова.

Когда она вышла на осенний Гоголевский бульвар, кубок в его дешевом футляре был небрежно засунут в хозяйственную сумку из плотной ткани, рядом с блокнотом Молескин и томиком Бродского. В ушах стоял гул не от аплодисментов, а от собственных слов. Она переиграла, сделала неверный ход. Дед, настоящий гроссмейстер, человек, чья фотография висела в этом же Доме шахматиста, никогда не позволял себе такого. «Интеллигентность, Анечка, – говорил он, – это не про мягкость. Это про ответственность. В том числе и за молчание».

Холодный ветер гнал по асфальту желтые листья. Анна застегнула пальто, подняв воротник. Ее телефон завибрировал: сообщения от нескольких спортивных порталов с просьбой «прокомментировать ситуацию» и от младшей сестры Кати: «Слышала, ты устроила разбор полетов на церемонии! Браво! Хотя мама сказала, что ты погорячилась. Жду дома, заварила травяной».

Мама, конечно, с легкой горечью подумала Анна. Потомственная интеллигенция, для которой форма часто важнее сути. Где проигрыш, обставленный безупречными манерами, предпочтительнее некрасивой победы.

Она шла мимо особняков, в которых когда-то бывала на вечерах с родителями. Москва, ее Москва, менялась, обрастала иной скоростью, иным шумом. А ее мир – мир из шестидесяти четырех клеток, точных расчетов и тихих триумфов – сжимался, как шагреневая кожа.

Но внутри, под слоем иронии и усталости, горел тот же самый, знакомый с детства, неистовый огонек. Огонек, который заставлял ее сидеть над анализами до трех ночь, искать красоту в логике, совершенство – в движении простой деревянной шашки. Она проиграла сегодняшний пиар-турнир. Но она выиграла свои семнадцать партий. Безупречно.

Засунув руку в карман, Анна нащупала гладкую деревянную фигуру – свою счастливую, чуть обтрепанную шашку. Мир за пределами доски мог быть несовершенен, крив и несправедлив. Но на ее доске – ее вселенной – порядок и смысл еще можно было отстоять. Ход за ходом.

Она ускорила шаг, направляясь к метро. В голове уже выстраивались варианты. Завтра – анализ партий турнира. Послезавтра – тренировка с талантливым, но безалаберным десятилетним вундеркиндом из спортшколы. И тихая, незримая борьба. Не только с соперниками на клетчатой доске, но и с тем всеобъемлющим равнодушием, что давило тяжелее любой цейтнота.

«Принцесса шашек» усмехнулась про себя, ловя отражение в витрине дорогого бутика. Ее королевство было мало, а подданных – горстка. Но оно было её. И капитулировать она не собиралась.

Глава вторая. Клетчатая изоляция

Уют, как известно, вещь агрессивная. Он не просто существует – он отвоевывает пространство у хаоса, метр за метром, полку за полкой. И в этом смысле квартира Анны Гордеевой на тихой арбатской улочке была неприступной крепостью.

Утро начиналось не с кофе, а с тактильного ритуала. Прохладный паркет под босыми ногами, знакомые скрипучие половицы у книжного шкафа, бархатистая поверхность старинного глобуса у окна. Здесь каждый предмет имел вес, историю, голос. Книги не просто стояли – они населяли пространство: тома Булгакова и Платонова с закладками-билетами в Большой, собрание сочинений Набокова с дарственной надписью деда, прижизненное издание Бродского, привезенное из командировки отцом-дипломатом. На полках между ними ютились шашечные трофеи, создавая причудливый диалог: хрустальная ладья чемпионата мира соседствовала с «Мастером и Маргаритой», серебряный кубок межзонального турнира – с томом стихов Цветаевой.

Анна стояла у окна, держа в руках старую фарфоровую чашку. За стеклом плыла московская осень – скучная, деловая, равнодушная. Люди-точки спешили по своим координатам, не подозревая, что в этом доме, на третьем этаже, живет женщина, способная просчитывать комбинации на двадцать ходов вперед. Мир за окном был гигантской шашечной доской, где все двигались, как придется, нарушая все правила, и это раздражало ее перфекционистскую натуру.

Она отвернулась от окна. Взгляд упал на фотографию на пианино: девочка лет десяти, с серьезным, не по-детски сосредоточенным лицом, сидит за шашечной доской напротив деда. Николай Петрович Гордеев, профессор-математик, научил ее не только правилам, но и философии игры. «Шашки, Анечка, – это диалог, – говорил он, поправляя очки. – Молчаливый, но очень честный. Здесь нельзя солгать или сделать вид. Здесь ты обнажаешь свой ум целиком».

Он был прав. За шашечной доской она была собой – острой, безжалостной, ясной. Но стоило встать из-за столика – и мир снова становился шумным, нелогичным, требующим непонятных ей ужимок и компромиссов.

Звонок телефона разрезал тишину. Дисплей светился именем «Сергей Викторович», президента федерации.

– Анна Николаевна, доброе утро. Беспокою насчет интервью «Спорт-Экспрессу». Они хотят сделать материал к предстоящему чемпионату.

– Я давала интервью в прошлом месяце, Сергей Викторович.

– Это другое. Нужно… э-э-э… больше человеческого лица. Чемпионка, но и женщина, понимаете? Может, про хобби, про личную жизнь…

Анна почувствовала, как сжимаются ее плечи.

– У меня нет личной жизни, которая интересовала бы «Спорт-Экспресс». А хобби – чтение и неудачные попытки научиться играть на пианино. Это вдохновит массы?

Сергей Викторович засмеялся слишком громко.

– Ну, вы всегда так язвительно! Может, придумаем что-нибудь? Вы же фотогеничная. Может, съемка в необычной обстановке? Не в зале, а… я не знаю, в кафе, с котом?

У нее не было кота.

– Я подумаю, – сухо сказала Анна, уже желая положить трубку.

– Отлично! И еще… насчет спонсора. Банк «Прогресс» рассматривает возможность поддержки федерации. Их вице-президент, Андрей Колесников, большой поклонник… э-э-э… интеллектуальных игр. Хочет с вами пообедать. Чисто неформально.

«Чисто неформально». Эти слова в устах Сергея Викторовича всегда означали нечто прямо противоположное.

– Я не занимаюсь фандрайзингом, – отрезала Анна. – Я играю в шашки.

– Анна Николаевна, милая, вы же понимаете… Без денег нет турниров, нет сборов. Мир шашек – это не только гамбиты и турнирные таблицы. Это еще и бизнес. Ну, пожалуйста. Четверг, «Турандот», восемь вечера. Он человек светский, вам будет о чем поговорить. Вы же у нас эрудит!

Лесть была топорной, как ход новичка. Но за ней стояла неприятная правда: шашечное сообщество, которое должно было быть ее миром, ее семьей, все чаще напоминало это самое «общество» за окном – с его показной любезностью, меркантильностью и полным непониманием сути того, чем она жила. Для них она была «активом», «брендом», «лицом». Не Гордеевой, многократным гроссмейстером, а Гордеевой, которую можно посадить за стол с банкиром.

– Хорошо, – тихо сказала она, ненавидя себя за эту слабость. – Но только обед.

Положив трубку, она подошла к витрине, где за стеклом лежали ее самые ценные шашки: набор из карельской березы, подарок деда на первое взрослое чемпионство; резные янтарные, привезенные с побережья Балтики. Они молчали. Но их молчание было красноречивее любых слов Сергея Викторовича. Здесь, среди этих деревянных и каменных кружочков, царили чистота, порядок, ясные правила. Черные и белые. Ход – ответ. Победа или поражение, но честное, логичное, выстраданное.

Она взяла в руки янтарную шашку. Солнечный камень был теплым, почти живым. «Принцесса шашек Москвы». Это громкое прозвище из светской колонки одного журнала прилипло к ней, как жвачка к подошве. Оно было таким же фальшивым, как и предложение пообедать с банкиром. В сказках принцесс спасали рыцари. Ей же приходилось спасать себя самой – каждый день, каждый турнир, каждый ход. И ее крепость – эту квартиру с книгами и трофеями – от посягательств внешнего мира, которому не было дела до глубины комбинации, но который с удовольствием пожинал лавры с ее титулов.

Анна поставила шашку на маленькую перламутровую доску, стоявшую на журнальном столике. Расставила фигуры. Сыграла дебют «Обратная кол». Белые наступали, черные выстраивали эластичную защиту. Ее пальцы двигались автоматически, а мысли текли параллельным курсом. Обед в «Турандоте». Банкир. Интервью про «человеческое лицо». Чемпионат через месяц. Нужно было готовиться, анализировать партии основных соперниц – Соколовой с ее агрессивным стилем, молодой вундеркинда Беловой. Но вместо анализа в голове вертелась одна мысль: как объяснить человеку, который, скорее всего, путает шашки с шахматами, что это не просто игра? Что это – язык, на котором она мыслит? Мир, в котором она дышит полной грудью?

Черные совершили неочевидный, тихий ход, перехватывая инициативу. Анна улыбнулась. Вот он – красивый, почти поэтичный момент в игре, когда напряжение достигает пика, но внешне все спокойно. Никто из тех, кто звал ее на светские рауты или деловые обеды, никогда не поймет этой красоты. Для них доска – это черно-белые клетки. Для нее – целая вселенная.

Она встала, подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. Остановилась на томике Мандельштама. Открыла наугад: «Мы живем, под собою не чуя страны…»

Да. Именно так. Она жила в своем мире, своей Москве – Москве книг, шашек, тишины и ясных правил. А под ним шумела, гудела, сверкала неоном и равнодушием другая Москва – чужая и безразличная. И мостом между ними служила только она сама – Анна Гордеева, тридцати лет, гроссмейстер, принцесса в шашечном королевстве и пленница в королевстве обыденности.

Она закрыла книгу. До четверга оставалось два дня. До чемпионата – месяц. А прямо сейчас была только эта тишина, эта доска и бесконечное пространство для мысли, где не было места банкирам, навязчивым интервью и требованию быть «проще, человечнее». Здесь, в клетчатой изоляции, она была собой. И этого пока хватало. Хотя где-то в глубине, под слоем иронии и перфекционизма, уже шевелился тот самый вопрос, который она боялась задать себе вслух: а хватит ли этого навсегда?

Глава третья. Старые запасы

Пыль, поднятая чемпионатом, осела. Золотая медаль, холодная и неожиданно тяжелая, лежала на бархате футляра, на комоде в гостиной. Анна не убрала ее в шкаф. Она оставила на виду, как обвинительный приговор, который должен видеть каждый день. Особенно она сама.

Поздравления от федерации, коллег, учеников из школы шашек, что она содержала на Арбате, давно прочитаны и забыты. Цветы завяли. В соцсетях – восторженные посты о «непобедимой Гордеевой», «королеве, вернувшей трон». Она смотрела на эти слова, и ей хотелось вымыть руки с мылом. От лжи. От самой себя.

Единственным человеком, чьи слова застряли в сознании как заноза, был Георгий Леонидович. Ее первый и, по сути, единственный тренер. Тот, кто когда-то разглядел в девочке с умными, слишком серьезными глазами не просто способность передвигать фишки, а дар видеть доску как поле битвы идей. Он пришел к ней домой, в ту самую квартиру в старом московском доме с высокими потолками, где Анна выросла.

Они сидели на кухне, за тем же столом из темного дерева, за которым когда-то разбирали партии. За окном шел мелкий, нудный дождь, смывая последнее золото октября. Георгий Леонидович, седой, сухопарый, с руками, вечно испачканными типографской краской (он до сих пор издавал бюллетени по шашкам крошечным тиражом), помешивал ложечкой остывающий чай.

– Ну что, Аня-чемпионка, – сказал он негромко, без привычной иронии. – Поздравляю. Формально.

Она взглянула на него, сразу поняв подвох. «Формально» у Георгия Леонидовича было опасным словом.

– Спасибо, Георгий Леонидович. Не без труда.

– Труд? – Он хмыкнул. – Ты знаешь, что я видел? Я видел безупречно отточенный механизм. Виртуозное владение известными системами. Мастерское использование дебютных ловушек, которые мы с тобой придумали… лет семь назад. Это было блестяще, Анна. И абсолютно безжизненно.

Он сделал паузу, дав словам впитаться, как спирту в царапину.

– Ты выиграла старыми запасами. Как стратег, отсиживающийся в крепости на старых, еще дедовских, амбарных припасах. Мука отличная, крупа – высший сорт. Но где новое зерно? Где дерзость? Где та самая «идея Гордеевой», о которой писали газеты, когда тебе было восемнадцать? Когда ты в полуфинале против Крылова сыграла в «Обратной колоде» так, что у всех челюсти отвисли?

Анна молчала. Сжала пальцы на коленях так, что кости побелели. Он говорил правду. Ту самую, от которой некуда спрятаться, потому что она жила у нее внутри, тихая и пожирающая.

– Тогда ты играла не чтобы не проиграть, – продолжал старик, глядя куда-то мимо нее, в прошлое. – Ты играла, чтобы открыть что-то. Сейчас ты играешь, чтобы закрыться. Чтобы сохранить. Ты – гроссмейстер, интеллигент в третьем поколении, если верить твоей бабушке. Ты знаешь наизусть и Мандельштама, и теорию дебютов. Но шашки – это не только культура, Аня. Это еще и дикость. Азарт. Риск. Где твой риск?

– Риск – это глупость, – отрезала Анна, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. – Риском сыт не будешь. Риском проигрывают.

– Риском живут! – впервые повысил голос Георгий Леонидович. – Без него игра превращается в… в сухое административное дело. В подсчет. Ты же не счетовод.

Он отхлебнул чаю и сменил тон, став снова усталым, почти печальным.

– Ладно. Дело твое. Ты взрослая. Чемпионка. У тебя школа, репутация. Но я-то тебя помню другой. И мне жаль ту девочку, которая не боялась сжечь все мосты на доске ради одной, сумасшедшей комбинации. Которая светилась изнутри, когда находила эту комбинацию. Даже если в итоге проигрывала.

После его ухода в квартире повисла тишина, густая, как кисель. Анна подошла к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая огни вечерней Москвы. Ее отражение в темном стекле – строгое, безупречное, с безукоризненной укладкой – казалось ей чужим. Маской гроссмейстера Гордеевой.

Она вернулась в гостиную, подошла к комоду. Взяла в руки медаль. Холодный металл отдавал в ладонь ледяным спокойствием победы. Но внутри, под ребрами, копошилось что-то теплое, живое и болезненное. Стыд.

Георгий Леонидович был прав. Она отсиживалась. Не в жизни – в жизни-то все было налажено, предсказуемо: школа, тренировки, редкие выступления в интеллектуальных клубах, где она могла блеснуть эрудицией, щегольнуть ироничной цитатой. Она отсиживалась в самой себе. В крепости собственного мастерства, построенной годами. В крепости, которая вдруг стала казаться ей тюрьмой.

«Старые запасы». Фраза жгла. Она открыла старый ноутбук, полезла в архив своих партий. Прокрутила те, что играла в семнадцать, восемнадцать, двадцать лет. Да, там были ошибки. Грубые, юношеские. Но в них был ветер. Порыв. Необъяснимая, интуитивная уверенность, что где-то там, за гранью известных схем, есть ее личное открытие.

А что было сейчас? Безупречная логика. Выверенный, как у хорошего хирурга, расчет на несколько ходов вперед. Подавление соперника не вдохновением, а чистым, бездушным превосходством в технике. Она выигрывала, как выигрывает новейший компьютер у человека. Эффективно. Бездушно.

Анна захлопнула ноутбук. В тишине квартиры, пахнущей старыми книгами и воском для паркета, она впервые за много лет почувствовала себя не умной, не эрудированной, не ироничной Гордеевой. Она почувствовала себя пустой.

Это и был первый звоночек. Не громкий, не тревожный. Тихий, как шепот старого тренера в дождливый вечер. Но он прозвучал где-то в самой глубине, там, где жила ее самая главная, самая опасная и движущая сила – перфекционизм. И этот перфекционизм, до сих пор удовлетворявшийся безупречностью результатов, вдруг развернулся к ней другим, страшным лицом. Он спросил: «А твое ли это совершенство? Или это просто идеально начищенная пустота?»

Медаль на комод она так и не положила. Оставила лежать на лакированной поверхности, как немой укор. Наутро предстояло вести занятие в школе для детей. Учить их дерзости, комбинационному зрению, красоте игры. И ей вдруг стало страшно. Страшно, что она разучилась тому, чему должна учить. Что ее «старые запасы» когда-нибудь кончатся. И тогда на доске, и в жизни, останется только идеально выстроенная, безупречная тишина.

Глава четвертая. Свет и тень

Стандартный номер в стандартной гурзуфской гостинице. Анна стояла у зеркала в ванной, упираясь руками в края раковины, и пыталась заставить себя дышать ровно. Рядом, на крышке бачка унитаза, лежал ее ноутбук, открытый на странице с фотографиями только что завершившегося матча.

Она снова посмотрела на экран. Официальный снимок, сделанный для федерации. Победитель и призеры. Она, Анна Гордеева, в центре, с кубком в руках. И вокруг – три ее молодые соперницы, приехавшие из регионов: стройные, подтянутые, в элегантных платьях, похожие на отборный виноград. И она.

«Полненькая москвичка», – прошептали где-то в глубине мозгу старые, натренированные голоса. Не ее голос. Голос вечного внутреннего критика, сборная солянка из случайных реплик тренера юности, едких комментариев в сети и собственной, доведенной до абсурда, требовательности.