Шашечная Нотта судьбы. Повесть-бенефис на 64 клетках

Зал замер. Последний луч софитов, жаркий и тягучий, как капля янтаря, упал на глянцевый бок рояля. Тишина в Большом зале филармонии была особая – густая, заряженная, пульсирующая тысячью затаенных дыханий. Казалось, само время присело на краешек бархатного кресла, сложив руки.

И вот он вышел.

Невысокий, почти хрупкий, в чуть мешковатом фраке, который еще хранил память о чьих-то, более широких плечах. Саша Цейтнот. Шестнадцать лет, из которых четырнадцать говорили на языке восьмидесяти восьми клавиш. Он не прошелся, а возник у инструмента, будто материализовался из сгустка тревожного ожидания. Казалось, он не видит ослепительного моря лиц, не слышит сдавленного кашля где-то на галерке. Его взгляд, темный и бездонный, был обращен внутрь – туда, где уже кружилась в вихре тишина грядущих звуков.

Он сел. Поправил бант. Неподвижность его спины была неестественной, почти пугающей. А потом он поднял руки.

И мир перевернулся.

Это не были просто пальцы, ударяющие по слоновой кости. Это были десять отдельных, разумных существ – легкие, бескостные, наделенные собственной волей и душой. Они лишь притворялись частью его рук. Они касались клавиш не как молоточки, а как щупальца ясновидящего, считывающего невидимые письмена. Первый аккорд «Аппассионаты» Бетховена не прозвучал – он разорвался, не громом, а внезапной вспышкой черного солнца, взрывом первозданной материи, из которой тут же, на глазах у ошеломленной публики, начала твориться вселенная.

Зал перестал дышать.

Пальцы-существа носились по клавиатуре, то смыкаясь в грозовые кулаки-аккорды, то рассыпаясь бисером трелей, то тянусь, как стебли под луной, в пронзительных, щемящих легато. Они спорили, мирились, плакали и ликовали. В них была ярость титана и шепот испуганного ребенка. Саша не играл. Он лишь закрывал глаза, отдавая бразды правления этим десяти бесшумным виртуозам, этим посланцам из иного измерения, где мысль сразу же становилась звуком, а боль – диссонансом такой чистоты, что от него перехватывало горло.

Он всегда слышал музыку. Не ту, что записана в нотах, а ту, что плетет мироздание из нитей сущего. В шуме осеннего дождя по жести он слышал бесконечные арпеджио Рахманинова. В гудении большого города – мощную, железную полифонию Шостаковича. Шепот листьев был ему похож на шепот Шопена, а скрип старых половиц – на простукивания древних, забытых барокко-ритмов. Он был не творцом, а проводником. Антенной, настроенной на частоту вечности.

И сейчас, под его летящими, почти невесомыми пальцами, происходило чудо пресуществления. Казалось, сквозь его хрупкое тело, сквозь эти юные, натянутые как струны плечи, говорили тени. В яростных пассажах мелькала испепеляющая страсть Листа. В глубоких, бархатных басах угадывалась непоколебимая поступь Рихтера. Тончайший, словно бы изнутри подсвеченный серебром звук выдавал привет от самого Горовица. А в моменты внезапной, леденящей паузы – той, от которой по спине пробегали мурашки, – витал дух Гленна Гульда, нашептывающий свои тайны из-за пределов времени.

Он был метеором. Не просто вспышкой таланта на скучном небе. Нет. Он был осколком другой звезды, залетевшим в наш мир из глубин музыкальной истории. В нем горел огонь, зажженный столетия назад. Он нес в себе свет давно угасших солнц – Бетховена, Шуберта, Скрябина. Каждая нота была не просто звуком, а километром, промчавшимся в безвоздушном пространстве, приветом, переданным через века.

Для публики, остолбеневшей в своих креслах, он в тот вечер перестал быть мальчиком по фамилии Цейтнот. Он стал иконой. Живой, дышащей, струящейся потоками немыслимой красоты иконой музыкального исполнительства. В его игре не было места человеческому, слишком человеческому – сомнению, усталости, тщеславию. Была только абсолютная, кристальная отдача. Жертва. Он приносил себя в жертву на алтарь звука, и звук, в благодарность, оживал, становился плотью, духом, полотном, на котором каждый слушатель видел свои самые сокровенные воспоминания, страхи и надежды.

И когда финальный аккорд, могучий и всеразрешающий, раскатился под сводами зала, а пальцы-существа замерли, наконец, смирившись, на клавишах, наступила не тишина, а вакуум. Вакуум, в котором исчезло все – и прошлое, и будущее. Был только этот миг. Этот мальчик. И бушующий в каждом сердце океан, который он пробудил одним движением своих рук, прилетевших из вечности.

А потом… Потом грянул взрыв. Но это была уже не музыка. Это была буря, которую посеял он. Буря, носившая его имя.

Глава первая: Первые диссонансы

Утро вливалось в высокое окно музыкального класса тонким, почти акварельным светом. Пылинки танцевали в луче, падающем на открытую крышку рояля «Блютнер», превращая инструмент в некое подобие алтаря. Для Александра Цейтнота – Саши, как звали его все, кроме строгих педагогов – этот час до начала занятий был священным ритуалом, временем безмолвного диалога с клавишами, временем, когда музыка рождалась не из нот, а из тишины.

Он сел на табурет, привычным жестом поправил его высоту, положил руки на прохладную слоновую кость. Дыши. Спина – струна. Плечи – свободны. Старые, как мир, наставления отца-пианиста звучали в голове мантрой. Он начал с хроматических гамм, легким, почти невесомым прикосновением, слушая, как звук вызревает изнутри инструмента, а не выбивается из него. Левая рука послушно бежала вверх-вниз, четкая, как метроном. Правая… Правая была его гордостью. «У Цейтнота в правой руке живут сразу десять независимых умов», – сказал как-то маститый профессор Зальцман, и эти слова Саша носил в сердце как талисман.

Перешел к терциям. C-dur. Плавно, связно. Указательный палец правой руки, палец №2, тот самый, что брал первые, робкие мелодии в четыре года, а теперь виртуозно вытанцовывал пассажи в Рахманинове, коснулся «ре». И вдруг – микроскопическая задержка. Не в звуке, нет, звук был чист. В ощущении. Словно где-то в глубине, в сложном механизме сустава и сухожилия, что-то на мгновение задумалось.

Саша нахмурился, не прекращая игры. Усталость. Вчерашние шесть часов за «Карнавалом» Шумана, попытка поймать тот самый, ускользающий, ироничный оттенок в «Пьеро». Да, просто усталость. Он встряхнул кистью, сжал и разжал кулак, продолжил – арпеджио.

Теперь щелчок. Легкий, сухой, почти костяной. Не слышимый уху, но отдавшийся во всем теле едва уловимым диссонансом. Палец будто споткнулся о собственную кость. Саша замер, поднял руку, разглядывая указательный палец как незнакомый, враждебный объект. Он выглядел обыкновенно: ни припухлости, ни красноты. Сгибался и разгибался без боли.

«Воображаешь», – строго сказал он себе вслух. Голос прозвучал гулко в пустом классе. Страх, холодный и липкий, уже заполз в солнечное сплетение, но Саша его решительно отогнал. Страх – роскошь, которую он не мог себе позволить. Страх сжимает кисть, душит дыхание фразы, делает звук плоским. Нет уж. Это просто мышечная зажатость.

Он опустил руки на клавиши снова, с чрезмерной, почти демонстративной решимостью. И начал играть не гаммы, а тот самый сложнейший этюд Листа, «Метель», который всегда выходил у него безупречно – ослепительная метель нот, вихрь скорости и мощи, где правая рука была центром урагана.

И первые же такты стали предательством.

Палец упрямился. Он не отказывался двигаться, нет. Он двигался, но как будто чуть-чуть не вовремя, с крошечным, но ядовитым опозданием, нарушая безупречную геометрию пассажа. Тот самый щелчок внутри стал появляться чаще, отмечаясь в сознании Саши красными флажками паники. Звук оставался чистым, техника – на высоте для любого стороннего слушателя. Но Саша-то чувствовал. Он чувствовал, как исчезает та самая абсолютная свобода, легкость полета, которая делала его не просто хорошим пианистом, а особенным. Как будто в отлаженный механизм его дара попала микроскопическая песчинка. И теперь все скрипело.

Он закончил этюд с грохочущей, нехарактерной для него мощью, заставив рояль взвыть медью басов. Последний аккорд раскатился по классу и медленно угас в тишине. Саша сидел, глядя на свои руки, лежащие на клавишах. Утренний свет теперь казался слишком ярким, слишком откровенным.

Из коридора донеслись шаги и смех – приближались другие ученики. Саша быстро встал, захлопнул крышку рояля. Звук был похож на удар гроба. Он сунул руки в карманы брюк, сжав правую в кулак, будто пытаясь физически задавить в ней зарождающийся бунт.

«Пройдет, – убеждал он себя, глядя в окно на просыпающийся город. – Просто усталость. Надо отдохнуть. Сегодня сыграю меньше».

Но глубоко внутри, там, где жила его музыкальная интуиция, чуткая и безжалостная, уже звучал тихий, тревожный диссонанс. Это был не звук рояля. Это был звук чего-то надломившегося. Первая трещина в хрустальной башне его юного, абсолютного мастерства. И Саша, хоть и отказывался в это верить, уже слышал ее настолько отчетливо, что она заглушала все остальные звуки мира.

Глава вторая. Исповедь шестого пальца

Диагноз был белым, хрустящим листком в руке отца. Леонид Цейтнот держал его так, будто это был обгорелый осколок снаряда, только что вынутый хирургами из тела сына. Саша не смотрел на бумагу. Он смотрел на свои руки, лежавшие на полированной крышке закрытого рояля. Они отражались в черном лакированном дереве, словно в темной воде забытого озера.

«Контрактура Дюпюитрена. Болезнь Нотта. „Щелкающий палец“».

Болезнь Нотта. Цейтнот. В устах пожилого невропатолога, говорившего мягко и устало, это звучало не как злая шутка судьбы, а как давно известный, прописанный в веках приговор. Фамилия-приговор. Фамилия-диагноз. Время, которого не хватает, и палец, который не разгибается.

Первым сдался указательный. Правой руки. Палец-дирижер. Палец-повелитель. Тот самый, что вел за собой батальоны аккордов в «Аппассионате», вычерчивал хрустальные арки мелизмов в Моцарте, бесстрастно отсчитывал пульс в ритмически зубчатом Прокофьеве. Он стал непослушным. Не больно. Сначала – странное ощущение, будто внутри сухожилия зацепилась невидимая зазубрина. Легкий щелчок при разгибании, едва слышный, будто тиканье крошечного механизма в тишине после игры. Потом щелчок стал навязчивым, превратился в предательский стук, который Саша слышал сквозь каскады нот. А потом настало утро, когда палец просто не захотел разогнуться до конца. Он застыл в полускрюченном положении, в немой просьбе о пощаде.

Консервативное лечение было похоже на странный, затянувшийся ритуал. Уколы в уплотненное сухожилие, похожее теперь на узелок колючей бечевки. Фонофорез с хрустальными мазями. Растягивающие упражнения, которые заставляли его чувствовать себя предателем, насилующим собственное тело. Рука, создававшая Вселенные из тишины, теперь лежала на физиотерапевтическом столе, привязанная ремнями к холодной кушетке, и над ней склонялся чужой человек с ультразвуковым датчиком, похожим на шлифовальную машинку. Бесполезно. Узел затягивался туже. Палец-дирижер все чаще замирал в немом крике, отказываясь вести мелодию дальше.

И тогда прозвучало слово «скальпель».

«Операция по рассечению кольцевидной связки. Риски минимальны, но…» Но доктор смотрел не на Леонида, а на Сашу. «Но речь идет о субмиллиметровых структурах. О тончайшей архитектуре, отвечающей за беглость и чувствительность. Есть риск нарушения тонкой моторики. Небольшой, но есть».

Тончайшая моторика. Это звучало как описание божественного промысла. Не просто движение мышц и сухожилий. Это была сама материя его дара. Разница между механическим воспроизведением нот и полетом, между звуком и смыслом, лежала в этой непостижимой, ювелирной координации. Микроны. Градусы наклона. Сила прикосновения, которую не измерить никаким приборром, только сердцем слушателя. Скальпель, даже самый алмазный, был топором в этом храме.

Вечером после вердикта Саша закрылся в гостиной, где жил «Стейнвей». Он не играл. Он сел на табурет, положил предательскую руку на крышку и закрыл глаза.

И в тишине, от которой звенело в ушах, пальцы заговорили. Не все – только больной указательный.

Ты думаешь, я предатель, Саша, – сказал палец. Его голос был похож на скрип старого паркета, на едва уловимый диссонанс в чистой октаве. – Ты ошибаешься. Я не сломался. Я устал.

Саша внутренне вздрогнул, но не открыл глаз. Он уже давно слышал внутренние голоса клавиш, педалей, даже тиканья метронома. Почему бы не услышать голос собственной плоти?

Я устал нести твои вселенные, – продолжал палец. – Ты сжимал меня в стальные прутья октав, ты заставлял молотить стаккато, как пулемет, ты растягивал до нечеловеческих пределов, чтобы взять дециму. Ты забыл, что я – просто палец. Кожа, кость, сухожилие. А ты обращался со мной, как с бездушным рычагом твоего гения. Ты хотел лететь к звездам, не считаясь с тем, что корабль сделан из плоти. Я просто сказал: «Хватит». Сказал так, как умею. Узлом. Болью. Остановкой.

«Но без тебя нет музыки», – мысленно прошептал Саша.

Без меня нет той музыки, которую ты задумал, – поправил палец. – Жестокой, требовательной, ненасытной. Музыки на грани возможного. А что, если возможное – вот оно? Что, если твой Цейтнот – не фамилия, а состояние души? Вечная гонка со временем, которое всегда вот-вот кончится. Я стал твоим часовым механизмом, Саша. И я сломался.

За окном медленно гасли краски сумерек. В отражении на рояле лицо Саши было бледным пятном.

«Что же мне делать?» – спросил он у темноты и у своего пальца.

Долгое молчание. Казалось, палец задумался.

Ты можешь доверить меня скальпелю, – наконец сказал он. – Срезать узел, как мешающую ветку. Возможно, я снова буду слушаться. Но я уже никогда не забуду этой боли. И в самом тихом пианиссимо, в самой нежной кантилене будет жить память о рассеченной связке. Шрам на сухожилии. Это изменит звук. Он станет… безопаснее.

«А иначе?»

А иначе ты можешь слушать. – Голос пальца стал еле слышным. – Слушать то, что я могу тебе дать сейчас. С моей медлительностью. С моим упрямством. Может быть, музыка, рожденная в диалоге с сопротивлением, будет иной. Не такой огненной. Не такой ослепительной. Но более… человечной.

На кухне зазвенела посуда – мама пыталась заварить успокоительный чай, который уже никого не успокаивал. Отеч ходил из угла в угол, его тяжелые шаги глухо доносились сквозь стену.

Саша поднял руку и поднес ее к лицу. Он смотрел на согнутый указательный палец, на эту маленькую, упрямую скобку, поставившую крест на всем его прежнем мире. Он попытался медленно, бережно разогнуть его другой рукой. Раздался тот самый щелчок – глухой, отчетливый, как щелчок дверного замка.

Замок захлопнулся. Одна жизнь закончилась.

И, возможно, в этот самый миг, в тишине запертой комнаты, под приговором-диагнозом, под рокот страха в груди, начала рождаться другая.

Он еще не знал какая. Он знал только, что скальпель, будь он даже волшебным, не разрежет главного узла – того, что затянулся не в связке, а где-то между его жаждой совершенства и хрупкостью дара. Этот узел ему предстояло распутывать одному. Палец за щелчком, шаг за шагом, ноту за нотой.

Он опустил руку. В отражении рояля пальцы лежали смирно, все десять. Но шестым, невидимым, был страх. И с ним теперь тоже предстояло играть.

Глава третья. Нисхождение

Тишина в гулком зале была плотнее и тяжелее, чем любая тишина, которую он знал. Не предвкушающая, не затаившая дыхание, а… недоуменная. Такую тишину не разрывают аплодисментами. Её прорывают кашлем.

Саша сидел на скрипучем стуле перед роялем, и его ладони, лежавшие на холодных, полированных клавишах, казались ему чужими. Два месяца. Всего два месяца простоя после курса таблеток, что выписали ему от нервного тика, превратившего его руки в предателей. Теперь он смотрел на эти руки – те же длинные пальцы, та же сетка вен на тыльной стороне – и не узнавал их. Они были как изуродованный, но знакомый почерк, выведенный под диктовку палача.

Он начал. Это должен был быть Рахманинов. Прелюдия соль-минор. Та самая, что он играл в двенадцать лет на прослушивании в ЦМШ, и тогда старый профессор прослезился и сказал: «В этом мальчишке живёт старая, уставшая душа».

Теперь в нём жила только пустота. Плоская, как звук, который извлекали его пальцы.

Первые такты выдавились наружу с трудом, словно звук пробивался сквозь вату. Рояль, старый «Бехштейн» в зальчике музыкальной школы имени Гнесиных, звучал глухо и бедно. Но Саша знал – дело не в инструменте. Дело в нём. Его слух, отточенный тысячами часов, фиксировал каждую фальшь: пальцы не «пели», они стучали. Мелодия не лилась, а ковыляла, спотыкаясь о метрономическую безупречность, которая была теперь его единственным укрытием. Он играл ноты. Только ноты. Душа, тот самый демон, что раньше вырывался из-под его пальцев и покорял залы, исчез. Его залечили.

И вот он подошёл к кульминации. К тому мощному, яростному взрыву аккордов, где когда-то растворялся, где ловил экстатический ужас падения в бездну и триумфального восхождения. Он собрался, мысленно скомандовал рукам – и в этот миг его указательный палец правой руки, будто наткнувшись на невидимую стенку, просто… замер. Застыл в воздухе на долю секунды, которая растянулась в вечность. Вместо мощного, сокрушительного аккорда – разорванная тишина, хлипкий щелчок ногтя по клавише и глухой стук другого пальца, запоздало упавшего на свою ноту.

Из зала донёсся резкий, сдавленный смешок. Кто-то сдержанно кашлянул.

Саша почувствовал, как по спине побежал ледяной пот. Мир сузился до лампы над пюпитром и до черно-белой клавиатуры, которая уплывала из-под пальцев. Он попытался собраться, продолжил, но магия, если она и была, рассеялась без следа. Осталась техника – а она была разрушена. Пальцы деревянно перебирали клавиши, пассажи звучали грязно, педаль гудела. Он видел лица в первых рядах: бывшая учительница с жалостью и ужасом в глазах; однокурсник из консерватории, старательно смотрящий в пол; какой-то пожилой мужчина с блокнотом – критик из скромной газеты – который перестал писать и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

Последний аккорд прозвучал как приговор. Саша опустил руки. Тишина в зале была уже иной – смущённой, неловкой. Кто-то хлопнул из вежливости. Ему вальяжно ответили. Аплодисменты были похожи на шум дождя по жестяной крыше – редкие, пустые.

Он встал, поклонился мёртвому залу и пошёл за кулисы, не глядя ни на кого. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. За дверью артистической он услышал голоса:

– Ну и что это было? Говорили, вундеркинд… Виртуоз, язвительно усмехнулся чей-то голос, который он узнал – голос пианиста-неудачника, вечно сидевшего в комиссиях. – Виртуоз щёлкает пальцами, а не клавишами. Солидарность с хип-хоперами выражает.

Сдавленный смешок.

– Слышал, он на таблетках сидел. Руки лечил. Ну, вылечил. До ручки.

– Да он просто испугался. Кончилась халява, кончился талант. Без труда, знаете ли…

Саша прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Он не плакал. Слёз не было. Было ощущение полного, окончательного опустошения. Это было не просто падение. Это было публичное вскрытие, где всем показали, что внутри легендарного Саши Цейтнота, мальчика с обложки музыкальных журналов, ровным счётом ничего нет. Пустота и сломанный механизм.

Через час, сидя в такси и глядя на мелькающие огни, он понимал: попытка вернуться была не ошибкой. Ошибки исправляют. Это было самоубийство. Творческое, публичное, окончательное. Имя «Саша Цейтнот» отныне будет не символом гениальности, а анекдотом, предостерегающей историей для родителей других юных виртуозов. «Помнишь Цейтнота? Играл, играл, а потом щёлк – и нет пианиста».

Он посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они больше не дрожали. Они были спокойны, послушны и абсолютно мёртвы. Курс лечения завершился успешно.

Глава четвёртая. Молчание

Крышка рояля захлопнулась с таким звуком, будто захоронили что-то живое. Гулкий, тяжкий, окончательный. Это был не просто стук дерева о дерево. Это был удар гроба о дно могилы.

Саша стоял, положив обе ладони на глянцевую чёрную плоскость, как на могильную плиту. Под пальцами больше не чувствовалось ни малейшей вибрации, ни намёка на жизнь. Мастерски сделанный инструмент стал просто предметом мебели. Прекрасным гробом.

Он отвернулся и подошёл к старому книжному шкафу, где в идеальном порядке, подписанные и рассортированные, жили его партитуры. Бах, Бетховен, Шопен, Рахманинов, Скрябин, Прокофьев. Девять тетрадей «Хорошо темперированного клавира», зачитанные до дыр, с карандашными пометками на полях – молитвенные свитки. Концерт №2 Рахманинова, в котором он провалился на том роковом прослушивании – этот экземпляр был пыльно-серым от ластика, стёртые ноты сквозь бумагу проступали, как шрамы. Он вытягивал папки, не глядя, и кидал в большую картонную коробку из-под телевизора. Бумага шуршала, как осенняя листва. Точнее – как крылья мёртвых птиц.

Мать замерла в дверях, лицо её было белым, как мел. «Сашенька… что ты делаешь? Это же… это всё твоя жизнь».

«Была», – без интонации ответил он, не оборачиваясь. Последней полетела в коробку «Аппассионата». При падении раскрылась на той самой кульминационной фразе, которую он когда-то играл с таким яростным восторгом, что казалось, пальцы вот-вот воспламенятся. Теперь это был просто значок на бумаге. Крючки и палочки. Шифр к замку, который навсегда заржавел.

Отец пытался действовать по-мужски, рационально. «Ну, перерыв. Подумаешь. У всех бывает выгорание. Отдохнёшь, отоспишься, и…»

Саша перебил его, впервые за неделю подняв глаза. В этих глазах, всегда таких живых, стремительных, теперь стояла неподвижная, стеклянная вода. «Папа. Я не „отдыхаю“. Я закончил. Понимаешь? Закон-чил. Как будто я умер, но тело забыли похоронить».

Он взял коробку, тяжелую от бумаги, пронёс её мимо родителей, спустился с четвёртого этажа во двор и швырнул в мусорный контейнер. Без церемонии. Упаковка из-под пиццы, огрызок яблока и бессмертная музыка Бетховена – теперь соседи по помойке.

С этого момента началась тишина.

Но не та, благодатная, творческая тишина, которая была паузой между звуками, предвкушением музыки. Нет. Это была тишина-агрессор. Тишина-пытка. Она не была отсутствием звука. Она была его антиподом, живой, плотной, давящей субстанцией, заполнившей всё пространство внутри Саши. Он затыкал уши пальцами, но тишина была не снаружи. Она пульсировала в висках, стучала в грудную клетку, свистела в позвоночнике.

А внешний мир, не знавший о его внутреннем эмбарго, продолжал извергать музыку. Она просачивалась повсюду, как яд. Из открытого окна соседской кухни неслась бодрая эстрадная песенка – каждый дурацкий синкоп, каждый удар барабана вонзался в Сашу, как тонкое шило. В магазине из динамиков лился беззаботный шлягер, и ему становилось физически плохо, начинало тошнить, подкашивались ноги. Он выбегал на улицу, прижимая ладони к ушам, и натыкался на уличного скрипача, играющего «Аве Марию» Шуберта. Знакомые до боли, священные аккорды обрушились на него камнями. Боль была настолько острой, настолько настоящей, что он согнулся пополам, словно от удара в солнечное сплетение, и его вырвало у паперти ближайшего собора.

Это была не метафора. Это был точный медицинский симптом. Музыка причиняла невыносимую физическую боль. Она сверлила череп изнутри, сжимала горло, выкручивала суставы. Нервная система, годами отточенная для невероятно тонкого восприятия звука, дала сбой. Слух стал гипертрофированным органом боли. Музыка, бывшая воздухом и божественным нектаром, превратилась в серную кислоту, которую ему ежеминутно лили в уши и прямо в мозг.

Он начал носить наушники-заглушки, потом – профессиональные беруши. Но и этого было мало. Звук проникал сквозь кости черепа, рождался внутри, в памяти, в извращённом воображении. Его собственный внутренний метроном, отстукивавший когда-то безупречный ритм, теперь бил, как молоток по наковальне: тук-тук-тук в висок. Раз-и-два-и-три-и-раз…

Депрессия спустилась на него, как густой, непроницаемый туман. Он перестал выходить из комнаты. Лежал на кровати лицом к стене, часами глядя в одну точку. Не читал. Не смотрел телевизор. Разговаривал односложно или молчал. Его тело, всегда подтянутое, собранное за инструментом, обмякло, стало чужим и тяжелым. Он забывал поесть, если мать не ставила тарелку перед ним и не уговаривала ложку за ложкой, как маленького. Спал урывками, просыпаясь в холодном поту от снов, в которых он снова был на сцене, а пальцы отказывались слушаться, клавиши проваливались в липкую черноту, и из зала несся гул насмешек.