Шашечная Нотта судьбы. Повесть-бенефис на 64 клетках

Глава пятая: Скрип половиц и эхо ходов

Дом Николая Петровича жил своим ритмом, неспешным и внятным, как отстукивание маятника старых настенных часов в прихожей. Саша, которого родители отослали к деду в деревню, просыпался под этот звук, под приглушенный скрип половиц и запах тлеющих в печи берёзовых поленьев. Воздух, которым его отправили «подышать», был густым, сладковатым от дыма и горьковатым от прошлогодней листвы, вечно мокрой под вечно низким серым небом.

Первые дни прошли в молчаливом сосуществовании. Дедушка не докучал вопросами, не пытался развлечь. Он просто жил рядом, и эта жизнь была сосредоточена вокруг квадрата, расчерченного на шестьдесят четыре клетки. Утром Николай Петрович вытирал с доски пыль тряпочкой, бережно расставлял простые, стёртые по краям шашки – чёрные и белые, не крашеные, а словно выточенные из двух сортов дерева. Потом садился и подолгу смотрел на пустую доску. Саше, привыкшему к ежедневным многочасовым упражнениям, к давлению метронома и требовательному взгляду учителей, эта тишина казалась оглушительной. Что можно увидеть в пустоте?

Он слонялся по дому, трогал стопки пожелтевших шашечных журналов «64» с карандашными пометками на полях, разглядывал полку с книгами, где Шопен и Лист мирно соседствовали с монографиями «Курс шашечных дебютов» и «Сто избранных партий Вячеслава Щёголева». Миры сталкивались на одной полке, но в жизни деда, казалось, победил только один.

Через неделю пришёл первый гость – сосед Федот, грузный, с руками, похожими на корни векового дуба. Поздоровался с Сашей кивком, деду – крепким рукопожатием.

– Ну что, Коля, сразимся? – спросил он, уже усаживаясь за стол.

– Сразимся, – просто ответил Николай Петрович.

Саша сел в углу с книгой, но не читал. Он наблюдал. Игра началась без слов. Только лёгкий стук дерева о дерево, да иногда тяжёлый вздох Федота. Лица обоих были неподвижны, лишь глаза деда временами оживали – в них вспыхивал короткий, быстрый свет, когда рука замирала над доской перед решающим ходом. Федот играл напористо, атаковал грубовато, но мощно. Николай Петрович отступал, уступал, подставлялся. Саша, глядя со стороны, уже видел неминуемый разгром деда. Но вдруг, после очередного, казалось бы, незначительного хода белой шашкой, что-то изменилось. Всё построение Федота, грозное и тяжёлое, разом провисло, оказалось в ловушке. Дедушка сделал серию тихих, точных ходов, и с доски одна за другой исчезали чёрные шашки. Федот хмыкнул, почесал затылок.

– Опять ты меня в «обратный тычок» загнал. Не чувствую я эту твою красоту.

В этом слове, брошенном с добродушной досадой, что-то дрогнуло в Саше. Красота? Какая красота может быть в этой примитивной игре, где шашки двигаются только вперёд, по диагонали?

После ухода Федота Саша не выдержал:

– Дедушка, а что он имел в виду?

Николай Петрович не сразу ответил, медленно собирая шашки в коробку.

– Он имеет в виду, что играл силой, а я – идеей. Сила ломает, идея окружает. Сила стремится выиграть любой ценой, идея – красивой ценой. Для Федота красота – это когда он смел всё с доски напором. Для меня… – он взглянул на Сашу, и в его глазах Саша впервые увидел не отстранённость, а жар, тлеющий где-то очень глубоко, – для меня красота – это когда пять скромных шашек берут в плен двенадцать. Это когда жертвуешь тремя, чтобы одним тихим ходом поставить неразрешимую задачу. Это чистота решения. Как в музыке, наверное. Нельзя взять аккорд грубо, лишь бы громче. Его надо взять точно.

Саша замер. В его ушах прозвучал внезапный диссонанс – его собственный, на последнем провальном конкурсе, когда он, гонимый паникой и жаждой впечатлить, вдавил клавиши с такой силой, что струны жалобно взвыли. Он играл силой. И проиграл.

– Покажи, – неожиданно для себя попросил он.

Дед посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом молча достал другую доску, побольше, и тетрадь в потрёпанном переплёте.

– Это не для игры, – сказал он. – Это для беседы.

Он открыл тетрадь. На пожелтевших страницах были аккуратно вычерчены диаграммы – позиции, похожие на странные, застывшие звёздные системы.

– Этюды, – пояснил Николай Петрович. – Задачи. Белым нужно добиться ничьей. Или выиграть. Кажется, это невозможно. Но здесь, – он ткнул пальцем с толстым, грубым ногтем в середину диаграммы, – здесь живёт один-единственный ход. Спрятан. Как жемчужина. Его поиск… он очищает ум.

Он начал расставлять позицию с листа. Саша смотрел. Белых было три. Чёрных – восемь, и они окружали одинокого белого дамка, запертого в углу. Безнадёга.

– И что? Ничья? – скептически спросил Саша.

– Выигрыш, – тихо сказал дед. – За десять ходов. Попробуй найти.

Саша попробовал. Он двигал воображаемые шашки, но они натыкались на чёрные баррикады, попадали под бой. Через пятнадцать минут он сдался.

– Не могу.

– А ты не силой, – сказал Николай Петрович. – Послушай позицию.

Послушай позицию. Фраза повисла в воздухе, звучная и странная. Дед сделал первый ход – шаг в сторону, казалось бы, под удар. Потом второй – жертва. Саша почти физически ощущал, как напряжённый узел позиции начинает дрожать, расплетаться. Каждый ход чёрных был вынужденным, единственным. Они шли туда, куда их заманивали, как оглушённая рыба. На десятом ходу, точно по нотам невидимой партитуры, белая шашка сделала тихий шаг – и вся чёрная армия оказалась в цугцванге. Любое движение вело к немедленному проигрышу. Доска замерла в совершенном, хрустальном равновесии победы.

В комнате было тихо. Скрипели половицы. Где-то за окном с шорохом обрывался сухой лист.

– Это… как музыка, – выдохнул Саша, сам не веря своим словам.

На лице Николая Петровича, суровом и замкнутом, дрогнули уголки губ. Не улыбка. Так, тень.

– Музыка мысли, – поправил он. – В ней тоже есть тишина между нотами. И если её не слышишь, получается какофония.

Он закрыл тетрадь.

– На сегодня хватит. Завтра, если захочешь, покажу дебют «Обратный тычок». Тот самый, что для Федота – как берёзовая кора, а для меня – как… ну, как тот твой Шопен, наверное.

Саша кивнул, не в силах говорить. Он поднялся наверх, в свою комнату под крышей. Из окна была видна тёмная громада леса и одинокая звезда над трубой дедова дома. В ушах у него не стояли привычные пассажи этюдов Шопена или токкат Баха. Внутри звучала тишина – та самая, полная смысла, что жила между ходами на шашечной доске. И в этой тишине, впервые за многие месяцы, не было паники. Было ожидание. Предвкушение того, что завтра он снова сядет за тот странный стол и будет учиться слушать ходы. Как когда-то учился слушать тишину между звуками, прежде чем заглушить её грохотом собственного страха.

Глава шестая. Шашки

Стены деревенского клуба, пахнущие старой штукатуркой, пылью и слабым отголоском табака, вобрали в себя взрыв, отзвучавший теперь глухим эхом под потолком. Рояль стоял, черный и немой, с откинутой крышкой, как зияющая рана. Стул лежал на боку, одна ножка неестественно вывернута.

Саша тяжело дышал, стоя в центре опустевшего зала. Пальцы, только что сокрушавшие дерево и металл, дрожали мелкой, предательской дрожью. Где-то за спиной слышались испуганные перешептывания, шаги, умчавшиеся за помощью. Ему было все равно. В горле стоял ком бешеной, сладковатой горечи. Он сделал это. Наконец.

Дверь скрипнула. Саша не обернулся. Он знал эти легкие, неслышные шаги.

Николай Петрович остановился рядом, не глядя на рояль, как будто не замечая ни его, ни опрокинутого стула. Он смотрел на внука. Молча. В его взгляде не было ни укора, ни страха, только привычная, глубокая тишина, в которой тонули все крики мира.

– Испортил стул, – наконец сказал дед, и голос его был ровным, будто он констатировал погоду. – Столяру работы прибавил. Да и рояль, поди, расстроился от крика.

Саша фыркнул, ожидая упреков, нотации. Но дед уже повернулся к выходу.

– Пойдем. В избе душно.

Они шли по деревенской улице под тяжелым, налитым вечерним золотом небом. Молча. Саша чувствовал, как ярость внутри, лишенная подпитки, начинает остывать, превращаясь в тягостную, унизительную усталость. Он ждал вопросов. «Что случилось?», «Зачем?», «Как тебе не стыдно?». Но дед не спрашивал. Он шел, слегка шаркая сапогами по пыльной дороге, и его молчание было плотнее и прочнее всех стен.

В избе пахло хлебом и сушеными травами. Николай Петрович снял картуз, повесил на гвоздь, подошел к старому буфету и достал оттуда не книгу, а продолговатую деревянную коробку.

– Вот, – сказал он просто, поставив коробку на кухонный стол. – Соскучилась.

Он открыл крышку. Внутри, на потертом бархате, лежали шашки. Не шахматы, с их претензией на битву умов, а простые, деревянные, темные и светлые шашки. Доска была самодельная, столярной работы, с чуть неровными клетками.

Саша смотрел на коробку, чувствуя, как внутри все сжимается.

– Я не играю, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Кто в такие игры играет? – согласился дед. – Игра – это когда на рояле. А тут… – он потряс коробкой, и фишки застучали глуховато, по-домашнему. – Тут просто фишки передвигать. Давай передвинем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.