Шашисты. Повести о двух гениях

Пролог

Бостон, 2006-й.

Снег, падавший за окном старой квартиры на окраине, был похож на тихий, бесконечный реквием. Он засыпал грязные сугробы, приглушал звуки города, пытался укутать и этот кирпичный дом, и всю его неприглядную, потёртую временем историю. Внутри, в гостиной, где пахло пылью, старыми книгами и одиночеством, было холодно. Батареи едва дышали, и Адам Иосифович не включал обогреватель – берег пенсию, да и привык к холоду. Он привык ко многому.

Тело его, долгое, костлявое, замерло в кресле у стола. Рука, иссохшая и прозрачная, с синими прожилками рек, застыла в воздухе над шашечной доской. Доска была старой, самодельной, с потёртыми черно-белыми клетками-окошками в иные миры. На ней стояла позиция. Не начатая партия, нет. Глубокая, многоходовая задача, над которой он бился уже неделю. Мельчайшие, невидимые миру бури сражений, осады и жертвы, вся вселенная, сжатая в шестьдесят четыре клетки.

Он не чувствовал, как ледяная тяжесть поднимается от ног к сердцу. Не слышал тиканья часов, давно остановившихся в углу. Его сознание, тот острый и безжалостный инструмент, что когда-то заставлял трепетать чемпионов на трех континентах, теперь было сфокусировано на одном-единственном пункте. На прорыве. На жертве, которая должна была раскрыться, как идеальный цветок, и привести к кристальной, математической гармонии. К красоте. К истине.

«Если отдать вот эту дамку… – мысль была ясной, как алмаз, отточенный десятилетиями. – Не сейчас, а на пятом ходу, предварительно ослабив черные тылы ходом g3-h4… Тогда белые простые получат невидимую связь…»

Боль, резкая и влажная, сжала грудь. Мир за окном поплыл, превратился в белесое пятно. На столе перед ним замерцали призраки: шумный зал московского турнира 1958-го, когда ему вручали диплом гроссмейстера; запах сигарет и пота в нью-йоркском клубе, где он обыграл самоуверенного чемпиона США; тихий голос отца, учившего его первым ходам в маленькой одесской комнатке, еще до войны, до всех войн его жизни. Он слышал, как его называли «Апостолом». С уважением и насмешкой. Слишком серьезен, слишком фанатичен, слишком верил в святость этих деревянных фишек, в их высшую логику, способную упорядочить хаос мира.

А мир оказался сильнее. Мир с его границами, предательствами, эмиграцией, забвением. Он унес славу, признание, близких. Оставив лишь эту доску. И вечное, неутолимое стремление к идеальной комбинации.

Второй удар был уже не болью, а просто… отключением. Темнота наступала с краев зрения, как черные шашки, захватывающие поле. Но мысль не о жизни. Ни о сыне, с которым не говорил десять лет. Ни о женщинах, которых любил и терял. Ни о родине, которую предал или которую предали его – он так и не решил.

Мысль – о комбинации.

«…и тогда черный фланг рухнет, – торопливо, отчаянно достраивал он в уходящем сознании. – Получится цугцванг… Абсолютный цугцванг…»

Темнота сомкнулась. Рука упала на доску, слегка сдвинув одну из дамок. Идеальная позиция была нарушена. Недостроенный храм рухнул.

На следующее утро его найдет почтальон, принесший пенсию. Старик будет сидеть, склонившись над своей вселенной, с легкой, почти улыбкой на тонких губах. На столе, рядом с доской, лежала стопка исписанных листков – последний, незаконченный анализ. И на самом верху, дрожащим, но еще твердым почерком было выведено: «Вариант „Апостол“. Белые строят бессмертие».

Но бессмертие, как и идеальная комбинация, осталось незавершенным. Осталась только тишина, падающий снег и эхо великой, непонятой миром игры, затихшее в пустой бостонской квартире.

Глава 1. Поле (Хабно, довоенные годы)

Пыль Хабно пахла нищетой и пеплом. Она въедалась в стены домов-мазанок, в дерево лавок, в одежду, в кожу. Она была везде – эта мелкая, серая, неизбывная пыль местечка, затерянного где-то между Минском и Мозырем. Мир здесь был тесен, как замшелый колодезный сруб, а горизонт упирался в чахлый сосняк за околицей. Реальность была не просто трудной; она была колючей, голодной, неумолимой в своей скудости. Она требовала сгибать спину над землёй, которую никогда не назовёшь своей, и молчать, всегда молчать.

Адам Иосифович не сгибался. Он убегал.

Его убежище не имело ни окон, ни дверей. Оно умещалось в квадрате. В идеальном квадрате, расчерченном на шестьдесят четыре меньших квадрата – тридцать два тёмных, тридцать два светлых. Он начертил его сам, куском известки, на столешнице грубого кухонного стола, который пах кислыми щами и старым деревом. Стол был миром. Линия, проведённая под линейку отцовского угольника, – границей вселенной. Здесь не было пыли Хабно. Здесь царил порядок.

Здесь он был понятен сам себе.

Вне доски он был просто Адиком, долговязым, тихим мальчиком с слишком внимательными глазами. Его мысли путались, слова казались непослушными и неточными, мир – шумным и бесформенным хаосом. Но на доске… На доске всё вставало на свои места. Каждая шашка – чёрная или белая – подчинялась простым и ясным законам. Прямолинейное движение. Взятие. Превращение в дамку. Здесь не было места случайности, только холодная, кристальная логика. Здесь можно было просчитать всё на десять, на двадцать ходов вперёд. Предвидеть. Контролировать. Создавать.

Его первым противником был отец, Иосиф, столяр с мозолистыми руками и вечной усталостью в плечах. Он учил его не правилам – правила Адам вычитал в потрёпанном журнале «Шахматы и шашки», – а тишине. «Слушай доску, – хрипел отец, двигая потёртую деревянную шашку. – Она тебе всё скажет. Шум – в головах у людей. Здесь тишина. И в тишине слышно больше».

Адам слушал. И слышал. Он слышал, как поля вступают в немой диалог, как линии напряжения прочерчиваются между фигурами, как рождается комбинация – тихая, как взведённая пружина, и неотвратимая, как падение камня. Он перестал видеть просто шашки. Он видел силы: напряжение, связки, жертвы, освобождение полей, далекие проходы в тыл. Доска стала для него не игрой, а языком. Единственным языком, на котором он мог говорить ясно, громко и победоносно.

Победы на местном уровне пришли сами собой, как неизбежное следствие. Сначала в школьном кружке, где он разгромил учителя математики, задумавшегося на пятнадцатом ходу. Потом в клубе при райсовете, где старики в потёртых пиджаках, попыхивая самокрутками, качали головами, глядя, как долговязый подросток строит на доске изощрённые ловушки, в которые они попадались, как мухи в паутину. Его имя стало известно в округе. «Мальчик из Хабно», «Вундеркинд». Ему пожимали руки, вручали грамоты, похлопывали по плечу. Но слава была плоской и незначительной, как те грамоты. Она не касалась сути.

Суть была в моменте полного, абсолютного понимания. В той секунде, когда, глядя на позицию, он вдруг видел её всю – от первого до последнего хода. Как будто туман рассеивался, открывая идеальный, геометрически безупречный пейзаж. В эти мгновения он не чувствовал ни голода в животе, ни тревоги за завтрашний день, ни необъяснимой тоски, которая накатывала вне доски. Он был чистым сознанием, парящим над упорядоченным миром из тридцати двух белых и тридцати двух чёрных клеток. Он был богом в своей маленькой, совершенной вселенной.

Он ещё не знал, что богов свергают. Что доски бывают не только нарисованными на кухонном столе. Что большую игру ведут не по правилам, а вопреки им, и клетки её поля – не чёрно-белые, а кроваво-красные. Он ещё не слышал грома будущих бурь, которые сотрут с карты самое Хабно и разметают его обитателей по свету, как ветер сухие листья.

Он знал только тишину доски. И порядок. И своё отражение в полированной поверхности шашки – неясное, искажённое, но впервые обретшее цель.

За окном сгущались сумерки, пахло дымом и приближающейся весной. Адам Иосифович, не отрывая глаз от нарисованного поля, передвинул дамку. Тихий, сухой стук костяшки о дерево прозвучал, как первое, ещё неосознанное, объявление войны хаосу целой жизни.

Глава 2. Дебют

Москва пахла победой и известкой. Запах свежей штукатурки, скрывающей следы осколков, смешивался со сладковатым душком американской тушёнки на пунктах раздачи и едким дымом махорки. Адам Иосифович шёл по Тверской, и подошвы его кирзовых сапог, ещё не привыкшие к асфальту, искали привычной кочковатости фронтовой земли. Он был пустым, этим двадцатитрёхлетним солдатом. В нём выгорело всё, кроме одного – той самой доски в восемь на восемь клеток, что жила у него под черепом, яркая и неумолимая, как кошмар или молитва.

Чемпионат СССР по шашкам. Дворец пионеров на Воробьёвых горах. Казалось бы, нелепость: страна в развалинах, а они будут переставлять деревянные дамки. Но партия решила – надо. Нужны новые мирные герои, символы возвращения к нормальности. Спортивная победа как продолжение победы на фронте.

В раздевалке пахло нафталином и чужим потом. Адам скинул гимнастёрку с потёртыми петлицами, под которой угадывались рёбра, обтянутые кожей. Рядом возились мужчины с сосредоточенными лицами интеллигентов и атлетичными плечами рабочих – знаменитости, чьи портреты печатали в «Огоньке». Они перешёптывались, бросали на него косые взгляды. «Святой? С фронта? Посмотрим». Его фамилия, полученная в детдоме, всегда работала как провокация. Адам молча натянул чистую, но поношенную рубаху. Он не чувствовал себя участником. Он был снарядом, нацеленным на единственную точку.

Зал был залит светом. Шеренга столов, притихшие зрители на скрипучих стульях. Гул смолк, когда главный судья объявил начало. Адам сел за свой стол. Противник – седовласый Михаил Борисович Разумовский, трёхкратный чемпион, живая легенда. Его лицо излучало спокойную, отеческую уверенность. Он кивнул новичку, как кивают неразумному ребёнку.

– Желаю интересной игры, товарищ, – сказал Разумовский. Адам только кивнул. Голодающее нутро свела судорога, но руки были твёрдыми.

Партия началась. Дебют «Отыгрыш». Стандартный, почти учебный ход Разумовского. Адам ответил автоматически. Первые десять ходов – разведка. Разумовский вёл игру в своей привычной, позиционной манере: надёжно, фундаментально, как строят дом. Он наращивал мелкое преимущество, ожидая, что молодой солдат, поддавшись давлению, начнёт метаться или пойдёт в необдуманную атаку.

Но Адам не метался. Он сидел недвижимо, словно вкопанный. Его глаза, серые и глубокие, как колодцы, не отрывались от доски. Он не видел деревянных шашек. Он видел силовые линии, узлы напряжения, тикающие ловушки будущего. Война научила его не церемониться с будущим. Она научила его жертвовать.

На семнадцатом ходу Адам пожертвовал шашку.

В зале пронёсся сдержанный вздох. Разумовский приподнял бровь. Грубая ошибка? Отчаяние? Он взял шашку, следуя железной логике. Но в тот же миг понял, что попал в расставленные сети. Жертва была не ошибкой, а ключом. Она взломала всю безупречную оборону Разумовского, как взрывчатка взламывает дот.

Адам ожил. Его пальцы, только что лежавшие на столе плашмя, теперь порхали над доской, ставя дамки с лёгким, почти невесомым щелчком. Каждый его ход был не просто ответом – это был приговор, озвученный тихо, без пафоса. Он не играл против Разумовского. Он разбирал на части саму идею его игры, его многолетнюю, выстраданную теорию. Он делал это с такой же безжалостной эффективностью, с какой его рота брала укреплённые высоты.

Разумовский посерел. Его уверенность треснула, поплыла, как краска в воде. Он задумался на десять минут, на двадцать… Сделал ход. Адам ответил мгновенно. Как будто он знал этот ход загодя, знал все возможные ходы в этой вселенной. Он играл не из настоящего. Он играл из будущего, которое уже видел.

Когда Разумовский, с трясущейся рукой, перевернул короля на бочок в знак капитуляции, в зале на секунду воцарилась абсолютная тишина. Аплодисменты были сдержанными, больше похожими на шок. Победа новичка над патриархом? Да ещё такая… тотальная.

Адам встал. Он не улыбнулся. Он лишь слегка выпрямил спину, и в этом движении было что-то от расправленных плеч после сброшенной ноши. Он победил. Но это была не победа в шашках. Это был его первый по-настоящему мирный поступок после четырёх лет убийств. Он не отнял жизнь. Он создал порядок, красоту, неопровержимую истину на клетчатом поле. В эту минуту он вернулся к жизни. Не Адам-солдат, а Адам-феномен. Существо, состоящее из логики и воли.

Он шёл по коридору, не слыша поздравлений. В ушах ещё стоял щелчок последней поставленной дамки. Из кабинета организаторов вышел мужчина в хорошо сидящем штатском, с внимательными глазами. Он не был спортсменом. – Товарищ Святой? – голос был ровным, дружелюбно-деловым. – Поздравляю с блестящим дебютом. На вас уже обратили внимание. Очень вовремя. Стране как раз нужны такие… яркие таланты. Настоящие, народные.

Мужчина улыбнулся, но глаза оставались непроницаемыми, изучающими. Адам почувствовал холодок у основания позвоночника, тот самый, что предшествует артобстрелу. Система заметила. Она понюхала новую кровь, новый тип героя. Не у станка и не на поле боя. За зелёным сукном.

– Спасибо, – хрипло сказал Адам. – Отдохните, – кивнул мужчина. – Впереди ещё много игр. И много работы.

Адам вышел на крыльцо. Москва вечерела. Где-то пели, празднуя Победу, которая для него только что обрела новый, странный смысл. Он сделал глубокий вдох. Воздух больше не пах тлением. Он пах возможностью. И страшной, неведомой ценой. Его дебют состоялся. Игра только начиналась.

Глава 3: Новая доска (1950-е)

Доска в шестьдесят четыре клетки была его миром. Миром ясным, отточенным, как гранёный стакан. В нём он знал каждую тень, каждый ход, каждое эхо возможностей, отражённое от деревянных границ. Адам Иосифович Святой дышал этим миром, жил в его геометрии. Но однажды – это был пасмурный ленинградский день 1952 года – ему положили на стол другую доску.

Сто клеток.

Он долго смотрел на неё, как астроном на незнакомую карту звёздного неба. Непривычный простор пугал и манил. Двадцать рядов вместо восьми. Диагонали, растянувшиеся в, казалось бы, бесконечность. Шашки, получившие право превращаться в «летающие дамки» – франки, способные перемещаться на любое расстояние по диагонали. Это была не просто новая игра. Это была иная вселенная, с иной физикой, иной метафизикой.

Переход с русских шашек на международные, стоклеточные, в те годы стал для советских мастеров суровой необходимостью – дорогой в большой мир, к чемпионатам Европы и мира. Для многих это был болезненный слом, насильственная пересадка на чужую почву. Для Адама – откровение.

Он подошёл к ней не как ученик, а как первооткрыватель. Теории стоклеточных шашек существовали, но он не изучал их – он исследовал. Он садился за доску вечерами, когда в коммунальной квартире затихали звуки, и погружался в этот расширенный космос. Его жена, Анна, тихо сидела с вязанием, наблюдая, как он, застыв, смотрит на расставленные фигурки, будто слушая их безмолвный диалог.

– Адам, уже поздно. Свет почти не видно, – шептала она, щурясь в тусклом свете лампы под абажуром. – Подожди, – он не отрывал взгляда. – Здесь… здесь целая галактика в одной позиции. Видишь? В русских шашках форсировка, точный расчёт. Здесь – глубина. Пространство. Временные жертвы для позиционного преимущества. Это как музыка Баха после простой народной песни. Та же диатоника, но бесконечно сложней.

Он вёл тетради. Но это были не просто записи вариантов. Это были карты новой вселенной. Он выводил формулы манёвров, сравнивал длинные диагонали с орбитами планет, называл особенно элегантные комбинации «созвездиями». «Сириус» – жертва, открывающая всю вертикаль. «Андромеда» – позиционная ловушка, растянутая на двадцать ходов. Для него теория была не сводом правил, а естественным законом, который нужно было не заучить, а вывести, как Ньютон выводил законы тяготения.

Он видел красоту. Трагическую красоту. В русских шашках борьба часто была как дуэль на шпагах – молниеносной, изящной, с одним решающим уколом. Здесь же битва разворачивалась как эпическое полотно. Стратегия перевешивала тактику. Нужно было думать не на три хода вперёд, а на тридцать, предвосхищая не конкретные удары, а изменения самой структуры пространства доски.

Первый чемпионат СССР по международным шашкам в 1954 году стал для него не целью, а необходимостью. Проверкой гипотезы. Доказательством того, что открытые им законы – объективны.

Его игра на том турнире была сенсацией не потому, что он всех обыграл. А потому, как он это сделал. Мастера, годами шлифовавшие стоклеточную технику, с изумлением наблюдали, как этот «русский» шашист, с его классической школой, играет на стоклетках с пугающей, нечеловеческой глубиной. Он не применял заученные дебюты – он их преобразовывал. Он шёл на позиции, которые по канонам считались проигрышными, и вытягивал их в ничью, а то и в победу, находя ресурсы там, где их, по мнению теории, не существовало.

Финальная партия против признанного корифея, Михаила Столяра, вошла в историю. Адам, играя чёрными, принял жертву в центре на 15-м ходу, позволив противнику создать грозную «батарею». Зал ахнул – позиция казалась безнадёжной. Но Адам не моргнул глазом. Он начал тихий, почти незаметный манёвр на фланге, связав одну дамку белых. Ещё десять ходов – и эта связанность парализовала всю грозную атаку. Ещё пять – и его летающая дамка, как комета, пронзила всю доску, перевернув оценку позиции с точностью до наоборот. Это был не просто выигрыш. Это было откровение. Математическое по своей неизбежности и поэтическое по своей форме.

Когда ему вручили золотую медаль первого чемпионата страны, поздравляли, называли гением адаптации, он почти не слышал. Он стоял, сжимая в ладони холодный металл, и думал о другом. Он думал о том, что только что доказал: его внутренняя вселенная, та, что он строил годами, – истинна. Она работает. Она может описать и покорить любую доску.

Но в этом триумфе уже зрела трагедия. Он оторвался от родной почвы – от ясной, честной логики 64 клеток. Он впустил в себя бездонность, бесконечную сложность. Он стал «Шашечным Апостолом» для других, неся слово о новой игре. Но для себя он стал пленником этой новой, слишком прекрасной и слишком огромной вселенной. Отныне его ум не знал покоя. Он думал о шашках всегда. За завтраком, на прогулке, во сне. Стоклеточная доска жила у него внутри, непрерывно генерируя варианты, комбинации, идеи.

Вернувшись в Ленинград, он сел за стол, отодвинул чемпионскую медаль в сторону и положил перед собой чистый лист. – Что будешь делать? – спросила Анна, глядя на его бледное, озарённое внутренним светом лицо. – Открывать новые миры, – тихо ответил он, уже не видя её. – Их так много. Они все ждут.

Он снова уставился в бесконечные диагонали воображаемой доски. Отныне и навсегда его домом, его раем и его адом стало это расширенное пространство в сто клеток. Он обрёл новую вселенную. И навсегда потерял покой в старой.

Глава 4. Претендент (1958)

Париж встретил его осенним дыханием Сены, запахом жареных каштанов и отблесками неона на мокром асфальте. Адам Иосифович стоял у окна гостиничного номера на Рю Лафайет и смотрел, как внизу течёт чужая жизнь – быстрая, яркая, неорганизованная. Он чувствовал себя шахматной фигурой, которую передвинули на незнакомую часть доски. Не шахматной – шашечной. Всегда шашечной.

Его сопровождал «опекун» из Спорткомитета, товарищ Миронов, человек с усталыми глазами и неизменным портфелем, в котором, как догадывался Адам Иосифович, лежали не только протоколы матча, но и инструкции куда более серьёзного свойства.

– Завтра пресс-конференция, Адам Иосифович, – сказал Миронов, раскладывая бумаги на столе. – Помните: вы представляете не только себя. Вы – лицо советского спорта. Достижения нашей системы. Идеологическая составляющая крайне важна.

– Я представляю шашки, – тихо ответил Святой, не отрываясь от окна. В стекле отражалось его собственное лицо – бледное, с тёмными впадинами на месте глаз. «Жрец», – подумал он. «Всего лишь жрец».

– Шашки – это тоже поле идеологической борьбы, – назидательно произнёс Миронов. – Ваш соперник, Марсель Делорье, не просто чемпион мира. Он – продукт буржуазного индивидуализма. Его игра – это игра на показуху, на эффект. Ваша – научная, выверенная, коллективная школа советского шашечного искусства. Понимаете разницу?

Адам Иосифович понимал. Он изучил все партии Делорье. Француз был гениальным тактиком, артистом доски, его комбинации напоминали вспышки фейерверка – ослепительные, непредсказуемые. Но за этим блеском Святой угадывал определённую легковесность, почти пренебрежение к фундаменту. Делорье играл, как жил – наслаждаясь моментом, славой, аплодисментами. Его называли «Волшебником с Сены». Адам Иосифович знал, что магия – это лишь иллюзия, за которой стоит знание законов физики. Его мир подчинялся другим законам – железной логике позиции, тихой силе правильного плана.

Матч проходил в зале «Плейель». На первой партии зал был полон. Дым сигарет, шелест платьев, вспышки фотокамер. Делорье появился в сопровождении свиты – элегантный, с седеющими висками, с неизменной улыбкой. Он помахал залу, как король своим подданным. Адам Иосифович вышел скромно, в своём единственном, слегка мешковатом костюме. Он сел за доску, поправил фигуры и ушёл внутрь себя. Внешний мир – шум, камеры, ослепительные люстры – отступил, растворился. Осталась только тишина святилища. Доска. Шестьдесят четыре клетки. Царство необходимости и свободы.

Делорье начал атаку сразу, красиво, рискованно. Жертва шашки на седьмом ходу вызвала восхищённый вздох зала. Адам Иосифович не моргнув глазом принял жертву. Он видел на пять ходов вперёд. Видел изящную ловушку и обходной манёвр. Его ответ был прост, точен и смертельно скучен для публики. Он не убивал красиво – он методично вынимал душу из позиции соперника. К двадцатому ходу улыбка Делорье стала напряжённой. К тридцатому – исчезла. Зал затих. Волшебство не сработало. Его фокусы разбились о каменную стену холодного расчёта.

Победа в первой партии была технической, неоспоримой. В раздевалке Миронов сиял.

– Блестяще, Адам Иосифович! Вы показали торжество метода! Его индивидуализм разбит о коллективный разум нашей школы!

Святой молча кивал, чувствуя пустоту. Он победил не «буржуазного индивидуалиста». Он победил блестящего игрока, но игрока, чья страсть к красоте затмила здравый смысл. Это была не идеологическая победа. Это была победа истины над заблуждением. Но он не мог этого объяснить Миронову.

Последующие партии превратились в медленную пытку. Делорье метался, искал новые ключи, пробовал острые дебюты, неожиданные жертвы. Но Адам Иосифович был непоколебим. Его игра была как ледник – медленная, неотвратимая, сокрушающая. Он не просто выигрывал – он демонстрировал новый, пугающий уровень понимания игры. Пресса окрестила его «Русским Сфинксом». «Шашечным Апостолом» – это название пришло позже, из статьи одного впечатлённого французского мастера.

Решающая, шестая партия. Делорье, отчаянно отбивающийся, сумел создать сложную, динамичную позицию. Казалось, вот он, шанс для эффектного камбэка. Зал замер. Миронов в первом ряду нервно теребил программу матча. Адам Иосифович склонился над доской. Внешне – статуя. Внутри – огонь. Он видел не отдельные ходы, а поток, музыку возможностей. И там, где другие видели хаос, он узрел скрытую гармонию. Комбинацию в тринадцать ходов, начинавшуюся тихим, почти незаметным движением простой шашки. Жертвой, которая не была жертвой, а лишь переходом в иное качество.

Он сделал этот ход. Делорье нахмурился, не поняв. Через пять ходов его лицо побледнело. Ещё через три – он откинулся на спинку стула и коротко кивнул. Сдался. Не дожидаясь мата.

Абсолютная тишина, а затем взрыв аплодисментов. Но это были не те восторженные крики, что сопровождали фейерверки Делорье. Это были аплодисменты уважения, почти страха. Они аплодировали не человеку, а силе, которая им управляла.

Церемония награждения. Рукопожатие. Делорье, стараясь сохранить достоинство, прошептал по-французски: «Вы играете не в шашки, месье. Вы играете в богов». Адам Иосифович не ответил. Он смотрел на золотую медаль в своей ладони. Она была холодной и очень тяжелой.

На родине его встречали как героя. Заголовки «Правды» и «Известий»: «Триумф советской школы!», «Гроссмейстер Святой: шашки – наше идеологическое оружие!». Ему присвоили звание международного гроссмейстера. Устроили приём в Спорткомитете. Выдали новую квартиру. Его лицо смотрело с экранов кинохроники – строгое, отрешенное.