Дом кости и дождя
- -
- 100%
- +
Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.
Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.
Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.
* * *Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.
Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.
* * *Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.
Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.
Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.
Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.
Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.
Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti [8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».
Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.
Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.
Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.
Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.
Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.
– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.
Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.
– Меня заперли, – сказал он.
Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.
– Что, ты говоришь, с тобой сделали?
– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…
Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.
– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?
– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.
3. Гейб
—
«Эль Параисо Азия»
Альтаграсия
Месть
Если кто-нибудь попытается напасть на одного из нас…
Мучительное молчание
– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.
– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.
Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.
Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.
«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo [10]. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.
– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.
– Это что еще за херня? – спросил Пол.
– Помните Джессику? – спросил Бимбо.
– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.
– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?
Мы все молчали.
Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:
– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…
– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.
– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но… я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому… в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco[11]. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она… каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.
– Значит, ты на свободе? – спросил я.
– Выпустили неделю назад, но…
– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.
– Нет… ну да… но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство [12]. А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.
Мы переглянулись.
– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.
На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.
– ¿Te vas a casar con una dominicana? [13] – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.
Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.
– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.
– И где ты живешь теперь? – спросил я.
– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря…
– Как ее зовут? – спросил Таво.
– Альтаграсия.
Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.
Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».
– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.
– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.
– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo [14], – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.
– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos [15]. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?
– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.
– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.
Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.
Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.
– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?
Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся разглядывать нас, переводил глаза с одного на другого. У него была какая-то мысль на уме, мысль, как я был уверен, связанная с его матерью, но еще я был абсолютно уверен, что ни один из нас не хочет знать его мысли. Можно обманывать себя, думая, что плохое обойдет тебя стороной, если ты не будешь говорить о нем, и в этом все мы были крутыми специалистами. Hablar del diablo lo hace venir porque decir las cosas las hace nacer. «Разговор о Дьяволе ведет к его появлению, потому что, говоря о нем, ты вызываешь его к жизни».
Наконец Бимбо прочистил горло.
– Меня выпустили из тюрьмы, и на следующий день я поехал в «Лазер». В дверях дежурил какой-то тощий засранец. Он стоял ровно на том месте, где прежде стояла моя мать. Это было как-то… ненормально. Как бы то ни было, я видел этого чувака впервые в жизни, и мне было ясно, что он новенький. Мне хочется поговорить с ним.
– Тебе хочется поговорить с ним, потому что ты думаешь, он знает что-то о твоей… о том, что случилось? – спросил Пол.
– О моей матери, – сказал Бимбо, и в его голосе послышалась злость. – О тех тварях, которые убили мою мать. Да. И вы можете говорить о ней, называть ее имя. Мария. Я произношу его по миллиону раз каждый гребаный день. Мария. Мария. Мария. Она будет со мной до дня моей смерти. Молчание о ее убийстве никак ее не вернет.
– Что у тебя на уме, чувак? – спросил я у Бимбо.
– Не спеши, – сказал он. – Мы приедем туда попозже и дождемся, когда «Лазер» закроют. А потом мы пойдем за этим чуваком до его машины, или его дома, или бог знает чего, и я с ним поговорю.
– Этот разговор будет включать в себя насилие? – спросил Таво. – Ты ведь знаешь, что я не люблю насилие. Оно… оно карму портит, старик.
– Я ни хера не знаю, чувак, – сказал Бимбо. – Все зависит от того, что он скажет.
– Я не думаю, что мы должны терять время, преследуя какого-то мудака, только потому что ты…
– Мне насрать, что ты думаешь, Пол, – прервал его Бимбо. – Насрать, что думаете вы все. Вы либо идете со мной, либо нет. Все просто.
Черт бы драл Пола с его сменой настроений – 0он первым сказал на поминках Марии, что он в деле, а потом, когда дошло до дела, первым же дал заднюю.
– Tranquilízate, cabrón, – сказал Пол. – En este carro, tú no tienes enemigos [16]. Я знаю, ты зол, как черт. Я тоже зол. Мы все злы. Ты пойми: если остановить этого хера и задавать ему вопросы, то у тебя… у нас… может возникнуть куча проблем. Мы не знаем, кто он. Синтия говорит, что я должен остановиться…
– Ну, теперь-то все понятно, – сказал Бимбо. – Синтия говорит. Я тебе уже сказал, мне насрать, что там говорит Синтия, и мне насрать, какие у меня будут проблемы из-за того, что я задаю вопросы. Проблема – это когда я просыпаюсь, а моей матери нет со мной. Проблема – это беспокойство о сестре днем и ночью, потому что никто, кроме моей матери, не мог ее урезонивать и делать счастливой. Какие бы «проблемы» ни попытается создать мне этот сукин сын, меня это ничуть не пугает: он либо ничего не знает, либо знает то, что мне нужно.
– Иди ты в жопу.
– Не, это ты туда иди, П.
– Месть имеет свои правила, – сказал Таво, встревая в разговор. – Нам только нужно побольше инфы, Бимбо.
– Я сидел взаперти, так что не порите херни, не делайте вид, что вы думали об этом больше меня. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что чью-то мать убили выстрелом в лицо, то я бы сделал все, о чем вы меня попросили бы. Я не собираюсь сидеть здесь и умолять вас подать мне руку помощи, – сказал Бимбо. – Вы это уже сделали, вы не забыли? И повторять ни к чему. Что бы ни случилось, мы держимся вместе. Каждый раз, когда кто-то набрасывался на тебя, как я поступал, Таво?
Тишина, которая наступила после вопроса Бимбо, повисла в салоне, как нечто такое, такое, что не нравилось никому из нас, к чему никто не хотел прикасаться. Наконец Таво заговорил:
– Ты надирал им жопы.
– Мы надирали им жопы, – эхом отозвался Бимбо. – А ты, Пол, не знаешь, почему мы – включая и тебя – надирали им жопы?
– Потому что Таво – один из нас, а если кто задирает одного из нас…
– …то он задирает всех нас, – закончили в унисон Таво и я, словно церковные певчие молитву.
– Именно, – сказал Бимбо. – А что мы сделали, когда тот чувак с кольцом в носу стал приставать к моей сеструхе?
– Мы его так поколотили, что он потом два дня пролежал в больнице, – сказал я, вспоминая, как выглядело его лицо, когда мы закончили. Я запомнил, как этот тип отворачивается в сторону, потому что его рвет, а вместе с рвотой он выплюнул и кучу зубов в крови.
– И почему мы сделали это, Гейб? – спросил Бимбо. – Почему мы едва не прикончили этого говнюка?
– Мы это сделали, потому что, если кто-то задирает одного из нас…
– …то он задирает нас всех, – закончил Бимбо.
Он был прав. Я подумал над его словами и понял, что не смогу отпустить его одного. Я помогу ему оставаться сосредоточенным. Смогу удержать его от чего-нибудь безрассудно глупого. Я смогу быть голосом разума, в особенности если Таво откажется.
– Я понял твою мысль, чувак, но это…
– Помолчи, чуток, Т, – сказал Бимбо. – Я еще не закончил. Я только начал. Мы же никогда не искали неприятностей на свою задницу, и ты это знаешь. Мы не выходили на улицы с целью просто отколошматить кого-нибудь. Такие дела сами нас находили. Они кого-нибудь всегда находят. И мы никогда не давали заднюю. Так мы всегда поступаем, верно? Ты подумай об этом. Что мы сделали, когда эти громилы наставили пистолет на Гейба у берега, когда он продавал ювелирку? Что мы сделали, когда были в том баре, похожем на корабль из далеких стран, и те шесть чуваков вошли туда и набросились на Пола? Что мы сделали в тот раз, когда меня взяли за кражу в магазине и два охранника хотели меня проучить? Что мы сделали, когда праздновали в «Вавилоне», а четыре чувака с какого-то круиза пригрозили тебе ножом?