Дом кости и дождя

Gabino Iglesias

HOUSE OF BONE AND RAIN

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Борикену посвящается

1. Гейб

—

Две пули в лицо

Поминки

A baquiné

Братство оружия

Церковь возмездия

Последний день занятий, наш последний день учебы в средней школе знаменовал для нас начало новой эры. Мы его ждали. Мы его боялись. Мы строили на него планы. Но тут мать Бимбо [1] упала на тротуар с двумя пулевыми ранами на лице, и эта кровь разрушила все наши планы.

Бимбо позвонил нам и сообщил об этом на следующий день после случившегося. Вообще-то его звали Андрес, но мы называли его Бимбо, потому что он был смуглый и толстый и вообще походил на мишку одного из брендов печенья. У людей принято сообщать о смерти родителя. От старости. От рака. От инфаркта. От чего угодно. Старики умирают, и это вполне ожидаемо, и мы даже принимаем это как должное. Это вполне нормально. Но убийство – другое дело. Убийство – это монстр, который пережевывает все ваши ожидания касательно смерти и выплевывает их вам в лицо. Убийство – это покушение на чью-то жизнь, да, но к тому же и нападение на тех, кто еще жив.

Когда Бимбо позвонил мне и сообщил об убийстве своей матери, Марии, я почувствовал себя так, словно напали и на меня.

– Они застрелили мою мать, чувак.

Пять слов о вчерашнем дне, слов такой тяжести, что они вполне могли сокрушить наше будущее.

Я ничего не сказал, потому что и говорить-то было нечего. Смерть пожирает слова, по крайней мере, показывает, насколько они бесполезны.

Мария вот уже несколько лет работала на входе клуба «Лазер». В ее обязанности входило только проверять документы и орать на обезьян внутри, если кто-то из них начинал сходить с ума. По крайней мере, так все думали. Большинство людей не знало – да и мы-то узнали только потому, что Бимбо был наш лучший друг, – что она подрабатывает на стороне. Но никакого осуждения: матери – это святое. Уж моя-то точно.

В многозначительной тишине, повисшей после слов Бимбо, я услышал хрипловатый смех Марии, услышал призрака, состоящего из звука. Я подумал, что произойдет в мире с пространствами, которые предположительно должны заполняться смехом, с ушами, которых он должен касаться, с разговорами, которые он призван украшать своим юмором. Я увидел Марию, залезающую в ее дышащий на ладан «Шеви Малибу», в котором она разъезжала повсюду, увидел Гектора Лаво, чьи гнусавые вопли разносят эти долбаные динамики, его голос проникал через окно, как идеальный саундтрек к улыбке, никогда не сходившей с лица Марии.

Когда умер мой отец, мне было десять лет и я просто не мог находиться дома. Его лицо смотрело на меня со всех фотографий на наших стенах. От кухонного стола пахло его бальзамом после бритья. Он красил мою комнату. Он был повсюду, а потому я много времени проводил у Бимбо, и Мария тогда приютила меня, угощала рисом с сардельками, спрашивала про мою мать, устраивая одновременно нахлобучку Бимбо за то, что он ударил сестру, мол, так поступают только кретины.

Я хотел рассказать Бимбо об этих воспоминаниях, дать ему понять, что я тоже любил его мать, но не мог произнести ни слова. Любой мой вопрос прозвучал бы глупо, и никакие мои слова не могли вернуть Марию, но я должен был что-то сказать, а потому пробормотал те же бездумные слова о соболезновании, какие сказал бы кому угодно. Бимбо произнес что-то типа «да, конечно», едва не подавившись своими словами.

Потом он откашлялся и обещал, что еще свяжется со мной. Мы уже почти собирались отключиться, когда он сказал:

– Она тебя любила, чувак.

Я сидел на своей незастеленной кровати и думал о том, что никогда больше не увижу Марию. Потом я представил мертвой свою мать на тротуаре у клуба в Старом городе Сан-Хуана, и мои внутренности наполнились чем-то таким тяжелым, что у меня сперло дыхание. Если бы кто-то убил мою мать, я бы весь мир сжег дотла.

Вскоре после звонка Бимбо мы (наша команда, включавшая Хавьера, Таво, Пола, Бимбо и меня) созвонились. Мы были как братья. Знаете, этакая сплоченная группа ребят из романа Стивена Кинга, только приключений на свою задницу искали три смуглых парня и два черных. Их голоса вызывали у меня ощущение того самого знакомого места, где я мог спрятаться от того, что чувствует Бимбо, и от того ужаса, который мы на себя примеривали. Простого разговора друг с другом было достаточно, чтобы мы пережили тот день. Мужчины бывают странными, когда речь заходит о любви, но иногда обычное «Ты в порядке, чувак?» по телефону равняется «Я тебя люблю, братишка».

После всех этих телефонных звонков я вышел из комнаты и сказал о случившемся моей матери, которая сидела за кухонным столом, наблюдая за тем, что стояло у нее на плите.

– Virgen Santísima [2], – сказала она и накрыла ладонями рот. Потом она перекрестилась, поцеловала кончики пальцев, встала и обняла меня. Я тоже обнял ее в ответ, обнял чуточку сильнее, чем обычно, чувствуя себя счастливчиком оттого, что она все еще со мной. Мне хотелось вскрыть себе грудь и спрятать туда свою мать, чтобы она всегда оставалась там, где с ней не могло случиться ничего такого, что случилось с Марией.

– Déjame saber si Bimbo necesita algo, Gabi [3], – сказала она. Она не задавала вопросов, только попросила меня дать ей знать, если Бимбо что-то понадобится. Она знала, что Мария ходит по краю пропасти, но никогда ничего не говорила ни об этом, ни о ней самой. А несколько раз она даже отвадила от нее копов своей широкой улыбкой и ложью. Они обе потеряли мужей и остались с детьми на руках, а потому между ними образовалась связь, которую могут понять только женщины вроде них.

Моя мать отпустила меня и села.

– Мария… – начала было она, но замолчала. Потом, глубоко вздохнув, продолжила: – Мария несколько раз приходила ко мне, когда умер твой отец. Спрашивала, не нужны ли мне деньги. Потом она сказала, что ее брат… решит все проблемы, если кто-то попытается воспользоваться моей слабостью. Она была хорошей женщиной. Что бы ты ни услышал про нее теперь, не забывай того, что я тебе сейчас сказала, понял?

Я кивнул, но в голове у меня все запуталось. Мария была добра по отношению ко мне, но теперь, когда я узнал, что она предлагала защиту моей матери, я преисполнился к ней еще большим уважением. Как и сочувствием к Бимбо.

Два дня спустя мы сидели в гостиной у Бимбо, а он нам рассказывал то, что знал: два чувака, мечтающих о лаврах Лица со шрамом, подошли к Марии в клубе и попросили ее продать их товар для них. Она отказалась. Тот, кому принадлежал «Лазер», платил ей за дежурство у двери, но единственным ее боссом был брат Педро, и ее это вполне устраивало. Но тех двоих, что подошли к ней, такой ответ не устроил, а потому они приехали на следующий день и обрушили град огня на Марию и трех других невезучих чуваков, которые стояли у двери. Трое этих других остались живы. А Мария оставила после себя зияющую пустоту. Конечно, как и со всем остальным в жизни, то, что нам стало известно, могло быть камушком у подножья горы всего того, о чем мы не ведали, а кроме того, не исключалось, что и половина нашего камушка чистое вранье.

Поминки были в четверг. Явилась вся наша компания. Хавьер зашел за мной. Он был хороший парень. Умный. Играл в теннис, немного в европейский футбол и получил приглашение из нескольких колледжей – бесплатное обучение с выплатой стипендий. Этот темнокожий красавчик был немного выше меня, но волосы у него были того цвета, что на острове называют «хороший», а потому его встречали как индейца, а не африканца. Ко всему прочему он был мыслителем и любил все систематизировать. Когда требовалось что-то просчитать, мы полагались на него. Если мы ходили на боевики и ужастики, то он – на документальные фильмы. Он хотел получить степень по электронной инженерии, как и его старшая сестра. И мы знали, что он своего добьется. У некоторых людей есть все, что требуется, чтобы добиться успехов в жизни, независимо от того, где они родились. Он с родителями жил в таком убогом районе, что у него и названия-то нормального не было, а располагался он за территорией стройки самого большого жилого комплекса в Штатах. Для внешнего мира это была tierra de nadie [4]. Пространство беззакония и насилия, которое нужно любой ценой обходить стороной. Но для Хавьера эта земля была родным домом.

С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.

Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.

Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.

Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.

Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.

Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.

Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.

Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.

Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры [5] – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.

На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость. Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.

Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.

Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.

Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.

Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

– Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

– Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.

– Я с тобой, – сказал Пол. – Они заслужили смерть.

Гребаный Пол. Его ярость была подобна пиявке – все время искала, к чему бы или кому бы присосаться. Он всегда первым наносил удар, первым швырял в лицо кому-нибудь оскорбление, первым спрашивал у кого-нибудь, не хочет ли тот выйти на улицу, чтобы там выяснить отношения. Может быть, таким его сделало то, что он вырос в безотцовщине, его постоянная борьба за то, чтобы выглядеть мачо в той мере, в какой это требовалось для его выживания. Однако я сам знал, что значит расти без отца, хотя и не был похож на Пола, так что, возможно, все сводилось к тому, что за наследство досталось ему от отсутствующего отца.

Бимбо кивнул Полу, потом повернулся к остальным. Наше неловкое молчание, казалось, громко кричало ему о нашем согласии, и потому он положил пистолет на грудь своей мертвой матери. Потом он снова окинул нас взглядом, его глаза налились кровью, темнокожее лицо залили слезы. Он обеими руками вытер щеки, потом положил одну руку на пистолет, лежащий на груди матери. Мы все смотрели на него, пытаясь понять, на каком странном ритуале присутствуем, становясь его частью. Бимбо не отрывал глаз от матери, но голову повернул к нам. Он хотел, чтобы мы положили руки поверх его. Если ты проводишь с кем-то так много времени, то худо-бедно учишься читать его мысли. Мы все приблизились к темно-коричневому гробу Марии, протянули руки в его ажурно-белое чрево, положили наши руки на его, накрывшую ладонью пистолет на груди его матери. Потом мы тесно встали там перед телом Марии плечом к плечу, как братья, какими мы и были.

Никто из нас не знал в точности, что имел в виду Бимбо, заставляя нас накрывать пистолет руками, какие слова застряли у него в горле, но я знаю, мы все думали, что он вынудил нас дать ему обещание. Нам было все равно. Мы любили его.

2. Гейб

—

Плохое настроение в шторм

Смерть отца

Парковочные голуби

Наталия

La casa grande[6]

Марию похоронили, и ее убийство перекочевало из разряда горячих новостей в темы, которые упоминаются в качестве предупреждения или грустной истории о состоянии нашей страны. А потом люди начисто забыли о ней. Я знал, как это происходит. Мы все выросли в окружении смерти.

Когда мне было десять лет, мы как-то раз заперлись в доме и слушали, как завывает ветер за окнами. Во время ураганов моя abuela [7] всегда оставалась с нами. Она была убеждена, что с каждым штормом приходят злые духи, что сердитые ветра рождают демонов и поднимают всякие темные вещи со дна океана. Мы сидели за столом на кухне, и она, заламывая руки, сказала:

– Оно там, я не знаю, где оно остается, когда ураган прекращается, но я знаю, оно всегда… где-то там.

Я типа подшутил над ней:

– Ты так думаешь?

– Тут и думать не о чем, Гейб, – сказал мой отец, легонько пнув меня ногой под столом. Я вскрикнул и встал, чтобы подойти к окну. Уважай стариков – в нашем доме к этим словам относились серьезно, но это не означало, что я должен был соглашаться с каждой историей про призраков. Вода быстро прибывала, заливала нашу улицу, грозила проникнуть в машины.

Наша улица вроде как просела немного, и дренаж на ней был говенный, а потому во время ливней ее затапливало. Это было в порядке вещей. И тут раздался крик, каких я никогда не слышал. Прямо перед машиной отца я увидел какую-то темную фигуру, казавшуюся невосприимчивой к ветру.

– Отойди от окна и сядь со мной, – сказал мне отец. Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты.

– Пап, там какой-то чувак. Кажется, он вроде как собирается угнать твою машину.

Отец встал. Мать ухватила его за рукав, но он сбросил ее руку. Моя бабушка принялась читать молитву, а я пожалел, что не могу ухватить в воздухе сказанные мной слова и проглотить их целиком, но еще мне хотелось знать, как выглядит мир во время урагана, а потому я последовал за отцом к двери. Отец поднял на меня свои налитые кровью глаза и ухватил за грудки.

– Я же тебе сказал: оставайся в доме, Гейб.

Это заставило меня отступить, но мы все остались у двери, которую не закрыли до конца, а оставили щелочку шириной в дюйм, чтобы видеть хаос, который творится на улице.

Я смотрел на отца, который шел внаклонку против ветра, словно что-то могло похитить его из этого мира, но до машины он все же дошел. Тот человек, казалось, исчез, но отец не повернул назад – он достал ключи из заднего кармана и сел в машину. Ему удалось перегнать ее на незатопляемую часть улицы. Он припарковался под большим деревом, на которое мы с друзьями иногда забирались от скуки. Стоп-сигналы машины мигнули несколько раз под завывание ветра.

Деревья устроили безумный танец, который не позволял понять, откуда задувает ветер. Я смотрел, как отец с трудом открывает дверь, преодолевая давление ветра. Потом раздался оглушительный треск, и дерево, под которым припарковался отец, сотряслось, как великан в агонии, а потом с громким металлическим хрустом обрушилось на крышу машины.

Я выбежал из дома без плаща и обуви, а когда оказался на дороге, ветер сбил меня с ног.

Сзади до меня донесся крик матери.

Видеть я мог только заднюю часть машины.

Потом из листвы появился отец. По его лицу стекала кровь, и он держался за машину, словно от слабости или головокружения, но он был жив и шел ко мне, и я никогда еще не испытывал такого облегчения.

Но при падении дерево, вероятно, оборвало провода высоковольтной линии, потому что отец сделал шаг, все еще держась за машину, и его тело затряслось, словно в него вселился демон. Над ним поднимался какой-то шум, похожий на жужжание пчел. Взорвался трансформатор в конце улицы, отправив в воздух над упавшим деревом тысячи искр.

Моей матери пришлось затащить меня назад в дом, где абуэла набрала 911, а потом держала меня целых восемь часов, которые прошли между смертью моего отца – она вышла, чтобы своими глазами увидеть, как он умирает, – и той минутой, когда моя мать вышла встречать наконец подъехавших парамедиков. Из этих восьми часов я запомнил только руки абуэлы, ее сильные искривленные пальцы, крепко впившиеся в мои запястья, чтобы я не мог убежать и увидеть отца.

Последовавшие за этим недели были жаркими и темными, как и полагается после урагана. Несколько дней у нас не было ни воды, ни электричества. Я никак не мог уснуть. Я понятия не имел, как себя вести, что говорить, как повернуть время вспять. Повсюду на острове было столько смертей, что судьба моего отца никого не беспокоила. Большая тайна, известная только мне и ему, тяжким грузом висела на душе, преследовала меня в ночных кошмарах и даже отвадила меня от бейсбола – моей любимой спортивной игры. Когда отец ушел, груз этой тайны стал настолько велик, что грозил раздавить меня. Месяц спустя или около того после его смерти снова начались занятия в школе. Я стал ввязываться в драки. Успеваемость у меня ухудшилась. Меня отстранили от занятий и оставили на второй год.

В это время я и подружился с Бимбо, Полом, Таво и Хавьером. У всех нас в наших жизнях были свои, более или менее похожие друг на друга истории. Мы подходили друг другу. Мы держались вместе, готовы были защищать друг друга. Когда они были рядом, я не так остро ощущал свое одиночество. Может быть, поэтому-то я всегда соглашался со всем, что они предлагали.