Домой приведет тебя дьявол

Gabino Iglesias

THE DEVIL TAKES YOU HOME

Copyright © 2022 Gabino Iglesias

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Дизайн Елены Куликовой

A mi familia[1]

И городу Остин за попытку меня убить

Глава 1

Лейкемия. Так сказала доктор. Она была молодой белой красоткой. Ее каштановые волосы занавесью лежали на ее левом глазу. Она говорила с нами тихим голосом и таким тоном, каким взрослые для доходчивости разговаривают с детьми, в особенности когда думают, что ребенок идиот. Рот она открывала ровно настолько, чтобы губы пропускали слова. Она сказала, что у нашей четырехлетней дочери в кровяных клетках обнаружен рак. Наша Анита, игравшая в соседней комнате в «Лего», ни о чем таком и не подозревала. Острая лимфобластная лейкемия. Эти странные слова были произнесены голосом, который одновременно звучал невероятно резко и бархатно. Эта ее мягкая подача утешала плохо. Можно завернуть дробовик в цветы, но выстрел от этого не становится менее смертоносным.

Молодая, белая, хорошенькая докторша сказала, что пока еще рано говорить наверняка, но шансы, что с нашей Анитой все будет окей, довольно велики. «Окей» – именно так она и сказала. Иногда четыре буквы могут значить так много. Она тут же добавила, что не может давать никаких обещаний. Люди боятся становиться чьей-то надеждой. Я ее понял, но хотел, чтобы она стала нашей надеждой.

Докторша дала нам несколько мгновений, чтобы осмыслить ее слова. Молчание нигде не бывает таким холодным и стерильным, как в больницах. Моя жена Мелиса и я дышали в этом молчании и ждали. Мы не смотрели друг на друга, но я чувствовал, как паника охватывает мою жену, циркулирует по ней так, будто она стала радиоактивной. Я хотел обнять Мелису, утешить ее, сказать, что все будет окей, но я боялся совершить какое-нибудь неожиданное движение. Я легонько накрыл ее руку своей, но она убрала свою, сделала это быстро и резко, словно полоснула меня невидимым ножом, а потому я перевел взгляд на белый халат доктора. Прямо над карманом прочел вышитые синим буковки: Доктор Флинн.

Доктор вздохнула. До наших ушей из соседней комнаты донеслось хихиканье Аниты. Мне показалось, будто Бог ударил меня по сердцу, а Мелиса проглотила что-то. Грустная женщина – висящий над миром меч, угрожающий упасть в любую минуту.

Доктор Флинн снова вздохнула, а потом объяснила нам, что острая лимфобластная лейкемия – одна из разновидностей рака, поражающая костный мозг и белые кровяные тельца. Это довольно часто встречающаяся ошибка в организме, и чаще всего болезнь такого рода поражает детей. Сбой в костном мозге, сказала она. Потом она посмотрела на нас и сказала, что костный мозг – это такая губчатая ткань внутри наших костей, эта ткань производит кровяные тельца. Вы меня понимаете – она это сказала потому, что, вероятно, считала нас глупыми. Если ты говоришь с акцентом, то люди нередко думают, что у тебя интеллект как у фонарного столба.

Доктор Флинн хотела, чтобы мы знали: многие дети с лейкемией довольно быстро выздоравливают, если факт заболевания устанавливается на раннем этапе и лечение начинается немедленно. Но она повторила, что гарантировать они ничего не могут, поскольку рак всегда штука сложная, «скользкий противник», сказала она, пытаясь пошутить, что, вероятно, когда-то вызвало натянутую улыбку у какого-то ошарашенного родителя, и добрый доктор с тех пор держала эту шутку в своем репертуаре.

Когда ваш ребенок здоров, вы думаете о больных детях, и вам хочется плакать, хочется помочь им. Когда болен ваш ребенок, вам на других детей наплевать.

Доктор Флинн наклонила голову, пальцами сдвинула чуть в сторону занавесь на своем глазу и положила руку с наманикюренными ногтями на дрожащее плечо Мелисы. Отрепетированное сочувствие доктора Флинн казалось таким же искренним, как и ее идеально наманикюренные ногти. Я знал, что мы были всего лишь очередным делом в ее длинном списке других подобных историй, и она бросала нам монетку надежды, чтобы мы могли держаться за нее, могли держаться хоть за что-то. И все же мы ей верили. Нам было нужно ей верить. Я посмотрел на ее белоснежный халат и подумал об ангеле. Она сделает для нас чудо. Другого выбора у нас не было. Неверие в нее означало что-то столь ужасное, что мой мозг отказывался его переваривать.

Когда доктор ушла, моя жена начала говорить «Mi hija». Моя доченька. Она села. Она заплакала. Она снова и снова повторяла «Mi hija». Она повторяла эти слова, пока они не стали пульсом нашего кошмара.

Mi hija. Mi hija.

Я молчал, опасаясь чего-то такого, о чем я не смогу или не захочу говорить. Я мог думать только об одном – о том, как я вхожу в соседнюю комнату, беру Аниту на руки и держу, держу так вечно. Большие карие глаза Мелисы смотрели бешеным взглядом. Она глотала воздух и оглядывалась, она определенно пыталась успокоиться, чтобы, войдя к дочери, мы не встревожили ее. Забавно, как родители, получив пулю в грудь, улыбаются, чтобы их ребенок не начал беспокоиться или плакать.

Анита в ее четыре года, до этого дня, была здоровой, никогда ничего хуже простуды с ней не случалось, пару раз была ушная инфекция, а когда прорезывались зубки, у нее случались повышения температуры или расстройства желудка. Химиотерапия сделает с ней чудо. Непременно. Медицинские исследования продвинулись очень далеко в этом направлении. Мы жили в будущем. Все будет окей. А нам нужно только оставаться сильными. У нашего ангелочка скоро начнется ремиссия. Господь добр. Он не допустит страданий ребенка. Никто не заслуживает чудес так, как их заслуживают неудачливые ангелочки. Все будет хорошо. Бог и химиотерапия – ведь это дуэт победителей, верно? Мы убедили себя в этом. Наша малютка полна жизни, у нее очень сильная воля, она не проиграет эту битву. Она слишком любима, а потому не может умереть.

Наконец Мелиса вздохнула с перебоями и посмотрела на меня. Что-то холодное закралось в ее глаза. Губы у нее перекосило в некоем подобии улыбки, хотя брови грозили смять ее лицо.

– Пойдем к нашей детке, – сказала она.

Мелиса вошла в соседнюю комнату и подняла нашу дочку, прижала к себе, уткнулась головой в ее шейку, осыпала поцелуями, чтобы спрятать от Аниты свои красные глаза и нос. Я обнял их обеих и почувствовал, как страх вонзился в мое сердце.

Два дня я не мог восстановить нормальное дыхание. Я чувствовал себя как альпинист, у которого близ вершины Эвереста кончился запас кислорода в баллоне. Но когда я видел улыбку Аниты, надежда расцветала в моей груди. Это было теплое, утешительное чувство, которое позволило мне снова дышать нормально.

А потом начались скверные сюрпризы.

Глава 2

Выяснилось, что мы не поймали монстра на раннем этапе, как они надеялись. Еще выяснилось, что процент выживаемости у маленьких смуглых девочек с лимфобластной лейкемией ниже, чем у детей других рас. Да еще и заболеваемость лейкемией у латиноамериканцев выше. Даже самые страшные болезни тоже – расисты гребаные. А знаете, что хуже всего? Замечательные врачи в больнице не могли нам объяснить, почему так. Да, между курандеро[2], который плюет ромом тебе в лицо, и доктором, который смотрит на тебя и не дает ответа, различие состоит в белом халате последнего и окружающем его запахе дезинфектантов.

Яд в венах Аниты не ограничивался проникновением в ее кровь. Еще он хотел знать, о чем она думает, проверять содержимое ее снов, а потому он атаковал ее спинномозговую жидкость. Leinvadiо́ lospensamientos. Semetiо́ ensussueños[3] и медленно убивал наши.

Самое странное во всем этом, настолько меня взбесившее, что я на какое-то время забыл о горести, было в том, что всю мою жизнь я владел одним даром. Когда приближается что-то дурное, у меня в желудке появляется холодок. Появляются слуховые галлюцинации – я слышу слова. Шепот. Вижу сны наяву. Что-то начинает гудеть вокруг меня и продолжается, пока я не обращу на это внимания. Если что-то такое случается со мной, то я готовлюсь, остаюсь настороже. И это происходит со мной с самого моего детства.

Моя наркоманка-мать всегда говорила, что надо мной летают ангелы. Я родился в плодном пузыре, и мать говорила, что это наделило меня способностью видеть по обе стороны занавеса. В темные тихие вечера, когда она вставала с дивана только для того, чтобы забежать в ванную, она останавливалась, смотрела на меня и сообщала, что слышит разговор ангелов, которые заливают мне в голову тайны грядущего. Она говорила, что я должен научиться слушать их. «Escucha a los angelitos, mijo»[4], – говорила она. Потом она брала свою наркоту из маленькой тумбочки близ дивана, готовила себе дозу и втыкала шприц, наполненный теплыми видениями, в свою искалеченную вену. Я думаю, она хотела, чтобы ангелы и с ней разговаривали. Насчет голосов она была не совсем права, но и не абсолютно неправа тоже. Со мной никто не говорил, но я знал кое-что, слышал кое-что. Иногда это случалось даже в отсутствие звука. Например, я проснулся как-то утром в жутковатой тишине и сразу же понял, что отсутствие второго дыхания в нашем жилом автоприцепе означает, что мама ушла. Мне даже не нужно было вставать, чтобы удостовериться. Слезы бежали по моему лицу, когда я еще не успел коснуться ногами пола. А еще я, сидя как-то за домашним заданием, подумал вдруг о моем друге Гекторе, а потом все звуки в мире прекратились на несколько секунд. Я понял, что его больше нет. На следующий день в школе нам сказали, что его отец сел за руль пьяным и просто намотал машину на фонарный столб – убил себя, жену, Гектора и его маленькую сестренку Мартиту.

Суть дела в том, что мой ангел ни разу меня не обманул, и у меня никогда не было ощущения, что вот-вот случится что-то ужасное. Ни снов, ни тревог, ни слов на ветру, ни шепота среди ночи, ни страха, ni una corazonada[5]. Некто или нечто, взявшее на себя труд сообщать мне о грядущих катастрофах, решило помалкивать о самых главных событиях в моей жизни. И на сей раз, как это ни горько, los cabrones ángeles decidieron quedarse callados[6]. Что касается Аниты, то ничто не предвещало ее болезни. Мелиса даже не подумала упомянуть, что педиатр заметила какую-то необычную опухоль во время ежегодного осмотра Аниты и назначила какой-то дополнительный анализ крови – «на всякий случай». Мелиса, вероятно, не хотела, чтобы я спрашивал, покроет ли наш дешевый полис эти расходы.

Через несколько недель после постановки ей диагноза наша Анита из комка бушующей энергии превратилась в худенькую птичку со сломанными крыльями. Я прижимал к себе ее крохотное тело и чувствовал, как внутри меня все моментально рушится. Ее пожирало невидимое чудовище, лакомилось ее невинностью, а я ничего не мог сделать.

И потому мы молились. Мы с Мелисой молились, сложив руки и скрежеща зубами. Мы молились, с такой силой сжимая четки в руках, что на наших ладонях часами после этого оставались полумесяцы. Мы молились, и брызги слюны слетали с наших губ, мы молились, и слезы текли из наших глаз. Мы молились и заключали сделки, давали обещания, сыпали угрозами. Мы молились, вкладывая в наши молитвы всю энергию, какая в нас оставалась. Мы просили Virgencita[7] спасти нашу детку. Мы просили вмешаться Бога. Мы просили ангелов протянуть нам руку. Мы просили святых помочь нам в этой борьбе. Все они молчали, и в их молчании обитала смерть.

Когда Мелиса начала зажигать странные свечи, привязывать освященные ленточки к больничной кровати Аниты и святой водой рисовать крестики на лбу нашей деточки, я не стал задавать ей вопросы и останавливать ее. Она пребывала в горести и отчаянии. Она была готова пробовать что угодно, чтобы святость осенила эту больничную палату. Она девять месяцев носила нашего ребенка, и я знал, что потерять дочку для нее все равно что лишиться сердца и легких. В хорошие дни я понимал ее и молился вместе с ней. В плохие – я садился за столик в кафетерии, пил скверный кофе, подумывал о том, чтобы поколотить докторов за то, что не делают своей работы, и мучился, размышляя о том, какой жалкой стала Мелиса, молящаяся о чуде, которое явно не благоволило к нашим мольбам.

Вы не знаете, что такое ужас, пока не проведете несколько часов в больнице, глядя на то, как у вас забирают дорогого вам человека, который забылся сейчас перед вами в тревожном сне. Вы не знаете, что такое отчаяние, пока вы не осознаете, насколько бесполезны все ваши молитвы. Я перестал есть и спать. Я превратился в жалкую копию того, кем был прежде, – небритое страшилище, полное ярости, боли и слез. Me llenе́ de odio y desesperaciо́n[8].

Прошло несколько недель жизни в нашей новой реальности, когда мне позвонила кадровик с работы. Я с ней никогда прежде не пересекался. Она сказала, что огорчилась, узнав про Аниту, а потом добавила, что, к ее сожалению, должна мне сообщить: они вынуждены со мной расстаться, потому что все мои дни отсутствия по болезни я уже выбрал, как выбрал уже и отгулы, отпуск и побил рекорд по отсутствию на рабочем месте. Я повесил трубку. У твоей дочери рак, но ты, хер моржовый, не приносишь прибыли, а потому мы тебя увольняем. Добро пожаловать в Американскую Мечту.

Мы уже начали получать медицинские счета.

– Каждый наш чих в больнице учитывается, они присылают нам счет, а теперь у нас и страховки нет, – сказала Мелиса. Ее голос был полон тихой ярости. Она похудела, ее скулы стали похожи на оружие, постоянно угрожающее миру.

– Как-нибудь добудем денег.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Как-нибудь добудем денег. Дело пойдет. Все будет окей. Я устала, Марио. Estoy tan cansada[9]. Каждый очередной день, проведенный Анитой в больнице, каждая новая процедура и сделанный анализ увеличивает наш долг. Того, что у нас есть, не хватает уже сейчас, что уж говорить о будущем. Денег всегда не хватает! Мы так долго из кожи вон лезли, но мы теперь более или менее там же, откуда начинали. А теперь наша детка…

Ее голос треснул, как стекло, упавшее на пол, в одно мгновение и резко. Я поднялся с дивана и обнял ее. Ничем другим помочь я был не в силах. Ее тело дрожало в моих объятиях. Болезнь Аниты стала новой реальностью, в которой мы пробуждались каждый день, но эта сцена была другой. Держать ее в объятиях уже казалось чем-то приевшимся, как нечто, что я делал слишком часто прежде и отчего был готов отказаться навсегда. Этот разговор ощущался как кошмар, который мы принесли из тех времен, когда еще не знали друг друга, а потом мы создали еще больший кошмар, соединив наши разные проблемы. Каждый раз, когда ломалась машина. Каждый раз, когда нужно было к зубному врачу. Каждый раз, когда накапливались счета и мы чувствовали, что почва уходит у нас из-под ног, все кончалось таким вот образом. Мне бы хотелось обнимать ее по другим причинам.

Мелиса посмотрела на меня. Ее карие глаза повлажнели, лицо раскраснелось, но все же оставалось красивым.

– И что мы будем делать?

– Придумаем…

Она оттолкнула меня. С силой. Я этого не ожидал.

– Не говори этого. Ты меня достал этими словами. Бог всегда забирает у тех, у кого нечего взять, и я устала от этого.

На следующий день Бог продолжил избивать нас. Сначала мы поговорили с доктором Флинн. Она сказала, что удивлена неэффективностью лечения. Она попросила одного из своих коллег – щекастого мужика с большими ушами и желтыми зубами – поговорить с нами.

– Какой-то очаровательный кейс, – сказал он. – Уровень выживаемости в таких случаях составляет девяносто восемь процентов, и этот небольшой процент смертности по большей части объясняется поздним диагностированием. В случае Аниты диагностирование произошло за пределами оптимального окна, но и не слишком далеко от него. Агрессивность ее лейкемии неестественная. Она воистину очаровательный кейс.

Что-то шевельнулось во мне, пока он говорил. Доктор продолжал гундосить, он говорил об Аните так, как мог бы кто-то говорить о ящерице с тремя головами. Потом он вытащил какие-то бумаги. Он пробежал по ним пальцем, а у меня вдруг возникло желание вырвать эти листочки из его мясистых рук и сунуть ему в глотку. Что угодно, лишь бы он только замолчал. Мелиса сжала мою руку. Она всегда чувствовала, если я начинал терять контроль над собой. Сжимая мою руку, она подавала мне знак: обрати внимание.

– Есть экспериментальная методика, которую я хочу попробовать. Мы получали превосходные результаты с моноклональными антителами на детях, на которых химия не действует так, как мы надеялись. Я не буду утомлять вас долгими объяснениями, но Анита могла бы стать частью этого клинического эксперимента. Речь идет об очень мощных искусственных антителах, которые могут прикрепляться к определенным протеинам в кровяных тельцах. Что…

– Простите, доктор Гаррисон, но кто оплачивает эти клинические эксперименты? – оборвала его Мелиса.

– Бо́льшую часть оплатит страховка. Но, конечно, после того как вы внесете авансовую сумму. – Он снова хихикнул. – И, конечно, вы все время должны быть на связи, потому что всегда есть какие-то расходы на дополнительные лекарства…

Мои руки оказались на шее доктора Гаррисона, хотя я даже еще не осознал, что вскочил со своего стула.

– Пошел ты к черту, к черту твои эксперименты, к черту страховку, к черту эту треклятую больницу!

Бумаги из его рук взлетели в воздух, а потом медленно осели на пол, как раненые птицы. На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание. Потом кроссовки прошуршали по полу, и я почувствовал руки Мелисы на своих плечах. Она говорила какие-то слова, но та штука, что сидела внутри меня, взяла надо мной верх.

Я хотел сделать больно человеку, который назвал мою деточку «очаровательный кейс», но Мелиса оттащила меня и извинилась, а когда доктор Флинн с испуганным лицом заглянула в кабинет, ее единственный видимый глаз широко раскрылся от ужаса.

– Это не ты, Марио, – сказала Мелиса, когда мы шли на парковку. – Мне нужен сейчас рядом со мной тот нежный мужчина, за которого я вышла замуж, а не… не знаю, как и назвать.

Мне было нечего ей ответить. Мы дошли до машины, сели.

Мелиса повернулась ко мне, сделала глубокий дрожащий вдох и крепче сжала мою руку.

– Agárrate de mi mano, que tengo miedo del future…[10]

Ее тихий голос наполнил салон машины. Это были слова из старой песни Исмаэла Серрано[11]. Темнота рассеялась.

– Посмотри на меня, Марио. – Я посмотрел на нее. – Мы преодолеем. Вот что мы сделаем. Оно у нас заработает. Мы достанем деньги.

Глава 3

Я зашел на несколько сайтов, отправил свои анкетные данные, но безрезультатно. Я уже привык к этому. Если в твоем имени слишком много гласных, то на работу тебе устроиться в десять раз труднее, чем если твое имя звучит так, словно упоминается в титрах голливудского кино.

Если же ты беден, мысль о том, где добыть деньги, так или иначе, постоянно занимает твой ум, но тут все иначе. Нам нужно было тысячу долларов в месяц, чтобы покрыть расходы на клинический эксперимент с Анитой, и это не включало стоимости страховки и постоянных поездок туда-сюда между нашим домом в Остине и Хьюстонским медицинским центром. Наконец, когда стало ясно, что в разговоре со мной не заинтересован даже «Макдоналдс», я позвонил Брайану.

Много лет назад мы работали вместе в страховом агентстве. Теперь Брайан был наркодилером и заядлым курильщиком метамфетамина. Мы не то чтобы были друзьями, просто обе наших души были застуканы за одной и той же бездушной левой работой, а потому мы чувствовали взаимное притяжение – поболтать о фильмах и местах, где хотели бы побывать, о знаменитостях, с которыми хотели бы переспать. После того как его выкинули из страхового агентства (предположительно за продажу пиратских копий фильмов из багажника машины в обеденное время), мы поддерживали связь, обменивались время от времени эсэмэсками.

Через год или около того после ухода Брайан попросил меня скопировать для него данные по кредитным карточкам страховой компании. Кто-то из его знакомых был готов купить такую вещицу. А пользоваться этой информацией будут вообще третьи лица. «Можешь не волноваться – никто не сможет определить, откуда ноги растут», – сказал он мне. Через меня проходили платежи по кредиткам по всей Латинской Америке, так что собрать эти сведения для меня не составило бы труда, к тому же нам и тогда были нужны деньги. Я быстро собрал информацию, но в последнюю минуту дал заднюю. Меня испугала перспектива быть пойманным, оставить Мелису и Аниту на произвол судьбы, пока я буду гнить в тюрьме. Брайан понял меня и сказал, что у него всегда в запасе есть подработки. «Не бери в голову, – сказал он. – Ты хороший парень. Если проклятая нищета начнет совсем душить, звони, окей? Помогу».

Мелиса была в хьюстонской больнице, куда нас перевели, когда я наконец решил поймать его на слове. К тому времени она по большей части проводила ночи в больнице. Поначалу мы с ней менялись, потому что оставаться на ночь мог только один родитель. Но потом вариант с отелем отпал, потому что мы и так были на мели. Я часто спал в машине. Каждые несколько дней кто-то из нас уезжал домой постирать белье и привезти то, что просила больница. В один из таких приездов домой я и позвонил Брайану. Медицинские счета стали неподъемными, страховка, за которую мы заплатили наличкой, вообще нас задушила. Брайан ответил на второй гудок.

– Сколько тебе надо?

– Столько… сколько смогу унести.

– Я могу дать тебе деньги. С этим проблем нет. Ты готов на что-нибудь?

Этот вопрос вызвал у меня беспокойство, но голос Брайана звучал обещающе. Я сказал «да». Без обмана. Эти гребаные медицинские счета стояли впереди всех остальных. Аренде, электричеству, страховке машины и телефонным счетам было насрать на то, что наша дочка борется со смертью.

Брайан появился несколько часов спустя. Он дергался, как сломанная игрушка, вытаскивая из кармана помятый обрывок бумаги с нацарапанным на нем адресом где-то на окраине Уэйко, на полпути между Остином и Далласом. Потом Брайан вручил мне оторванную фотографию крупного мужчины в плохо сидящем на нем синем костюме перед дверью бежевого цвета. Красный нос человека на фотографии говорил о пьянстве, бессонных ночах и высоком кровяном давлении. Брайан поднялся, крякнув, завел руку себе за спину. Рука вернулась с пистолетом.

– Тебе к нему, – сказал он, рассматривая что-то на пистолете. Его слова, казалось, игнорировали тот факт, что он в руках держит пистолет. – На вот, тебе это понадобится.

Брайан протянул мне оружие, бормоча что-то о предохранителе и о том, что оружие в конечном счете должно оказаться на дне какого-нибудь озера, а не остаться в моей машине. Я взял у него пистолет, повертел его в руках. Выглядел он, как пистолет из кино, но оказался тяжелее, чем я предполагал. На нем был написано: 9 ММ ЛЮГЕР. СМИТ энд ВЕССОН. Мои знания об оружии были ограниченны, но я знал, что эта штуковина может выплевывать смерть, а все остальное не имеет значения. Мы душили и колотили друг друга камнями и палками с тех пор, как цивилизовались и сошли с деревьев на землю. Пистолеты стали естественным следующим шагом. Есть что-то тревожное в том, как мы появляемся на свет, а потом проводим немалую часть жизни в попытках изобрести новые, более эффективные способы убивать других. Несмотря на все эти соображения, прохладный твердый металл у меня в руке улучшил мое настроение.

Брайан выхватил пистолет из моей руки, положил его на ладонь и показал предохранитель, о котором говорил. Показал, как им пользоваться.

– Двумя руками, – сказал он. – И не поворачивая набок, как идиоты в кино. И бога ради, не забывай про этот долбаный предохранитель.

Руки у него дрожали, но главное я понял. Когда его короткий урок закончился, Брайан сказал, чтобы я ехал по адресу, написанному на клочке бумаги. Когда приеду – увижу брошенный автофургон «Фольксваген».

– Приезжай попозже, – сказал он. – В рабочий день. Чувак этот выходит из офиса каждый вечер около семи или восьми. Он один из тех идиотов, которые считают, что будешь допоздна сидеть за работой – станешь миллионером. Он, значит, заходит пропустить рюмочку, а то и три. А еще трахнуть девочку. Этот толстяк любит сладкое и любит, чтобы они были молоденькие, но домой заявляется обычно до полуночи. Старается выглядеть нормальным и делает вид, будто что-то значит, понимаешь, да? Приезжай раньше его, припаркуйся в двух-трех кварталах. Оденься, будто прогуляться вышел. Ну, типа, будто ты хочешь избавиться от пары фунтов. Если ты никому не попадешься на глаза, спрячься за фургон перед его домом. Дождись, когда этот жопошник подойдет к двери, и прикончи его выстрелом в затылок. А потом уноси оттуда ноги побыстрее.