- -
- 100%
- +
По команде взводного отделения разбегались в разные стороны и выстраивались в цепь, норматив отрабатывался много раз. В один из разбегов по команде: «Ложись!» я оказался перед лужей и грязью, когда все резко залегли, промедлил, выбирая место посуше, затем упал.
-Взвод! Ко мне! – закричал взводный.
Мы выстроились в колонну по четыре, затем по команде повернулись налево.
-Курсант Белов! Вы почему не выполнили команду «ложись»?
Я растерялся:
– Товарищ лейтенант, там лужа помешала и грязь, мы вчера только постирались.
-Что-о? Лужа? Солдат боится лужи. Вы и в бою будете выбирать сухие места?
Лейтенант нашёл самую большую, глубокую и грязную лужу, подвёл меня к ней:
-Ложись!
Я упал, взяв в правую руку автомат за ремень.
-По пластунски вперёд, ма-арш!
Я пополз, почти полностью погружаясь в лужу, меся вязкий жидкий ил.
-Встать! – скомандовал лейтенант.
На лице его уже не было злобы, оно светилось каким-то мальчишеским озорством. Думаю, ему очень нравилась быть офицером, командиром. Он любил свою работу.
-Запомните, курсанты. Солдат, услышав команду командира, должен немедленно её выполнить, не взирая на то, где он находится: в луже или в дерьме. Чтобы не оказаться в дерьме по уши. А точнее, будет убит или подведёт товарищей. Ясно?
-Ясно, – ответил я, даже не пытаясь очистить мокрое обмундирование с налипшим толстым слоем грязи.
-Вот так вот. Рота! Разойдись. Пять минут перекур, затем идем в часть. Обедать пора.
Курсанты из моего взвода вроде без злобы начали подшучивать:
-Ну как, Вовка, почувствовал себя крейсером?
-Ему легче, он искупался, а мы потом истекаем.
Меня же мучила мысль, где и когда постираться, ведь каждая минута регламентирована. К счастью для меня, через час одежда высохла, и грязь я просто оттёр. ХБ стало вновь чистым, но и этот урок я запомнил, пожалуй, на всегда.
Больше всего мы любили те дни, когда старшина привозил посылки. Для того, чтобы получить посылку, нужно было зайти в каптёрку, взять её после проверки прапорщиком содержимого. После этого необходимо было пройти трудный путь и желательно с как можно меньшими потерями. Сначала ожидал сержантский кордон, где уходила сразу четверть. Затем обступали курсанты из разных взводов. Со всех сторон доносились просьбы угостить. Иногда обладатель всеобщего соблазна просто, схватив посылку, уносился к себе в кубрик, но толпа, как правило, неслась за ним, если не вмешивались сержанты, конечно. Кто по умнее, получал посылку с друзьями, которые, образовав плотный заслон, уводили его от непрошеных нахлебников.
Я написал домой, чтобы мне ничего не высылали, потому что знал, что старания родителей не будут оправданы, мне мало что достанется. Но, меня не послушали. Несколько раз старшина называл и мою фамилию. Странные ощущения я испытывал в тот момент, когда получал маленький, но состоящий из частичек сердца родных людей, фанерный ящичек, в котором рукой мамы были уложены любимые мною вкусности и сладости.
Настал день, когда нас вновь посадили в ЗИЛы , чтобы по уже знакомой дороге доставить на не менее знакомый для меня учебный пункт в тайге. Комбат любил красивую езду. Сколько я служил в сержантской школе, мы всегда ездили так:
На каждом крупном перекрёстке выставлялся курсант из роты командиров автоотделений в синем комбинезоне и белой каске, в белых крагах, с белым ремнём, с автоматом на груди и белой с чёрными полосами палкой в руках. Они выполняли функции регулировщиков. Перед тем, как приближалась колонна, они делали нам коридор, то есть останавливали движение на перпендикулярных улицах. Впереди колонны, как на лихом коне, мчался комбат на своём УАЗике с включённой сиреной и мигалкой. За ним проносилась на скорости колонна ЗИЛов -131 с тентованными кузовами.
Такая езда нам нравилась. Во всяком случае это вносило хоть какое –то разнообразие в монотонную зазаборную, одноликую жизнь.
В этот раз дорога до летнего лагеря не показалась долгой. Не было слякоти, грязи, машины без труда доставили своих пассажиров до места.
-На полтора месяца,– грустным голосом проговорил Николаев, белобрысый парень в очках, который в строю стоял впереди меня, и которому я часто наступал на пятки во время движения, на что он всегда говорил:
-Блин, Белый, достал, что на полусогнутых ходишь, все пятки отдавил.
Но, он долго не обижался, мы были хорошими товарищами.
-Да всего-то на полтора. Разве это много?– заметил кто-то.
-Да вы только представьте, за эти полтора месяца мы всему уже научимся, -вот гонять будут, -заметил Шубин, тоже из моего отделения.
-Не боись, отцы служили и нам велели. Это тайга, а не Афган,– успокоил его оптимистичный Николай Стародубцев.
И начался ещё один таёжный этап в жизни моей и моих сослуживцев.
Была вторая половина лета. Небольшие поля возле нашего лагеря поросли густой, зелёной , мягкой травой, обдающей запахом свежести и спокойствия. Особенно сильно он чувствовался по утрам, когда во время зарядки мы, пробегая 4-5 километров, возвращались в лагерь бодрые и взбудораженные, надышавшись чудодейственным воздухом жизни и силы. Смешанный лес, ставший уже чем-то вроде природного дома, давно не настораживал своей величавостью и отчуждённостью. Игривые берёзки, гордые и раскидистые дубы, пышные и высокие сосны обдавали прохладой, обилием лесных запахов и вселяли какую-то умиротворённость. В таких местах бы стихи писать и думать о любви, о смысле жизни. О чём только не думается среди прекрасных русских лесов, вдохновляющих своей уверенной красотой и жизнеутверждающей силой.
Но, на фоне этой красоты и спокойствия одна беда не давала нам покоя – комары. Крупные. Серые и рыжие, они набрасывались на нас стаями, впивались обжигающими иглами. Офицеры и сержанты пользовались мазями, нам же приходилось терпеть. Эту особенность младшие командиры с успехом использовали для воспитания подчинённых. Так обычная вечерняя поверка становилась для нас в своеобразную проверку на терпеливость.
Уже через несколько дней повторного пребывания на нашем маленьком полигоне мы возненавидели это мероприятие.
Постирав, выгладив и пришив белый подвортничок , начистив сапоги и бляшку ремня и, таким образом, подготовив себя к вечернему осмотру, я расположился в курилке, и, достав папиросу из почти полной пачки "Беломорканала» (только вчера Шубин получил посылку), закурив, с удовольствием затянулся и погрузился в себя, отвлекшись от всего, что окружало.
-Кто сегодня поверку будет проводить?– вывел меня из полусонного состояния внутреннего полёта голос Николаева.
-А я откуда знаю, – неохотно ответил я, – сегодня кто дежурным по роте заступил? Ты же не первый день в армии.
-По-моему, Корякин из второго взвода, на тумбочке вроде из его отделения пацан стоит.
-Ну вот, можешь посыпать себя перцем, сегодня у комаров будет пир.
Сержант Корякин был одним из самых одержимых курсантоненавистников. Прослужив год, он не был поборником устава по отношению к себе: любил выпить, бегал в самоволки (здесь до ближайшей деревни было около семи километров). Был очень развит физически, гордился сильными, накаченными руками.
Сегодня он был как всегда спокоен и подчёркнуто опрятен. Построив роту в две шеренги, он начал вечернюю поверку:
-Равняйсь!
Мы подались вперёд, чуть не падая, держась на носочках, повернув голову вправо, высоко подняв подбородки. Пауза секунд десять.
– Смирно!
Мы замерли. Ещё более продолжительная пауза. Нас облепили комары. Наши лица, руки, шеи (даже ХБ их не останавливало). В нас вонзались, опять вонзались, их кровеохотливые хоботки. Кто-то из курсантов не выдержал и быстро смахнул с лица комаров.
-Отставить! Вольно. Движения в строю. Равняйсь! Смирно!
После продолжительной паузы:
-Слушай список вечерней поверки: Абдуллин
-Я!
-Абубакиров
-Я!
-Аврамов.
-Я!
-Агаркин.
-Я!
Баязитов.
-Я!
Белов.
-Я!
-Боков
-Я!
Когда он дошёл до середины списка, кто-то вновь не выдержал и, казалось, незаметно смахнул комара.
Отставить. Вольно. Пауза.
-Равняйсь! Смирно! Слушай список вечерней поверки…
В этот раз поверка была проведена с четвёртого раза, когда строй замер подобно монолитной железобетонной стене. После поверки Корякин потребовал исполнение гимна Советского Союза.
Перед отбоем я, почёсываясь, подошёл к Николаеву:
-Ну как? Много крови сдал?
-Блин, Вовка, руку до крови расчесал, не помогает.
-Смотри, а то потом будешь на перевязку бегать.
Климат в этих краях летом влажный, поэтому даже небольшие ранки быстро увеличивались, нарывали, долго заживали.
Не менее интересна, чем комары, была и мошкара. Цапнет в губу – губа опухнет, цапнет под глаз – опухнет под глазом. У меня накусали ногу внутри сапога, я расчесал, потом долгое время ранка оставалась открытой, не заживала. Хоть я и находился всё время в строю, хлопот она мне доставила немало.
После того, как давалась команда отбой, у нас минут десять-пятнадцать были разного рода физкультурные упражнения.
-Отбой!
Отбились.
-Подъём! Форма четыре.
Поднялись, оделись. Снова отбой. И так в зависимости от настроения командира отделения или замкомвзвода. Потом ложились на живот, ставили ступни ног на душки кроватей и отжимались по счёту: « Раз,.. два,.. раз,.. два..». Одеваться и раздеваться давалось как везде в армии-45 секунд. Иногда зажигали спичку. Говорили, что она горит ровно 45 секунд. Часто "писали письма домой", выводя прямыми ногами буквы: "Здравствуй, Маша… Пишу тебе письмо из армии. Служба у меня хорошая, мне нравится…" Ну, и так несколько предложений в зависимости от фантазии и чувства юмора отцов -командиров, у наших и того, и другого было мало.
Понемногу мы вовсе освоились с жизнью в лесу, особенно те, кто был здесь, как я, на КМБ. Тем более, что погода была хорошая, тёплая. Правда, довольно часто шли дожди, но это не помеха. Иногда, благодаря непогоде тактические, например, занятия заменялись теоретическими. Тяжело было в непогоду только дневальным, которым приходилось с утра до глубокой ночи возить мокрой тряпкой грязь по длинному коридору, много, много раз меняя воду. Полы всегда должны были блестеть чистотой.
Ночи стояли тоже тёплые, безветренные, настолько светлые, что глубокой ночью казалось, что это обычный вечер, вот только солнце зашло.
Но вот от чего мы действительно страдали, так это от постоянного чувства голода: днём ли, ночью ли, перед приёмом пищи, после приёма пищи – постоянно хотелось есть. В батальоне в Красноярске кормили сравнительно неплохо, хотя и давалось очень мало времени для приёма пищи. Здесь же еды вообще не хватало, а нагрузки были большими, да ещё и свежий лесной воздух разжигал аппетит. Интересно было наблюдать за теми, кто уезжал по разным причинам в батальон на неделю-полторы. Оттуда они приезжали сытые, лоснящиеся, с округлившимися лицами. Через неделю они становились такими же, как остальные– с впалыми животами, скуластыми осунувшимися лицами, ребристыми боками.
В один из воскресных дней меня в очередной раз назначили уборщиком в помещении взвода, но до завтрака я не успел вымыть пол. Пол был деревянный, крашеный, мыть приходилось с мылом, много раз меняя воду.
-Ладно, – сказал замкомвзвода, старший сержант Востриков, – быстро позавтракать и , пока остальные будут есть, чтобы всё домыл. Понял?
Так точно, -ответил я, выжимая мыльную грязную тряпку.
Пристегнув котелки к ремням, строевым шагом, гремя ложками и кружками, находившимися внутри котелков, рота отправилась в пресловутую, так называемую, нашу столовую под навесом. Процесс приёма пищи был непростым. Каждый взвод выстраивался в колонну по одному и солдаты по очереди подходили к поварам возле полевых кухонь. В котелок наливалось немного первого блюда, часто туда не попадало ни одной картошенки, в крышку от котелка – второе, каша с кусочками сала или тушеный картофель. Это занимало пол крышки. Наливалось пол кружки чая и давалось три кусочка быстрорастворимого сахара. Продукты привозились на машине не каждый день, едоков было много, приходилось экономить.
Когда весь взвод получал всё необходимое и размещался за столами возле скамеек, за каждым столом по двадцать человек, давалась команда :
-Садись! Приступить к раздаче пищи.
Вставали раздатчики пищи, что сидели с краю возле сержантов. На столах лежали две буханки белого хлеба, неравномерно порезанные, каждая на 10 кусков, и стояли по две железные чашки со сливочным маслом. По нормам положенности масло должно выдаваться двадцатиграммовыми шайбами , но про это здесь никто и не вспоминал.
С каждого стола дежурный по роте во время заготовки пищи отхватывал по небольшому кусочку для себя, немного брали солдаты из хозвзвода. Когда усаживался взвод, два сержанта возглавлявшие стол с двух сторон, брали масло в необходимом для них количестве. Поэтому перед раздатчиком стояла трудная задача: разделить масло так, чтобы хватило всем. Сначала он спокойно брал ложкой масло и клал на подставляемые кусочки хлеба. Но затем самопроизвольно курсанты начинали вставать , протягивать свои куски хлеба, и сначала тихо, затем сильнее говорить : «Дай мне», «Положи мне», «Мне», «Серёга, дай мне»,– боясь, что им не достанется. Шум всё усиливался и в считанные секунды превращался в гвалт; « Дай мне! дай мне!».
-Встать!– кричал сержант.
Все вставали, резко замолкали.
-Приступить к раздаче пищи!
Приступали. Через некоторое время опять шум.
-Встать!.. Приступить к раздаче пищи.
Такое было постоянно, каждое утро. Я в строю располагался в таком месте, что за столом оказывался в самом конце от раздатчика, мне всегда доставался кусочек масла размером с горошину, и на всех приёмах пищи – самый тонкий кусок хлеба. Вообще, солдатам положено было давать кусок белого и кусок чёрного хлеба, почему в лесу нам давали лишь по одному куску белого, осталось загадкой.
От такого питания я еле ноги носил. Давно забыл, как выглядит мой пупок, живота своего тоже не видел, а из зеркала на меня смотрел какой то уродец с широким лицом вверху и резко, резко уходящим к низу, напоминающим треугольник острием вниз.
В этот раз я, как всегда, получил свою сливочную горошинку и кусочек хлеба толщиной в сантиметр. Ох уж эти хлеборезы, не для себя резали. Был, как я уже сказал, воскресный день. Поэтому каждому выдали по два варёных куриных яйца. Только ради этого уже стоило ждать воскресенье. Я очистил яйца, зачерпнул ложкой из котелка.
-Белов! Ты ещё здесь?– услышал я резкий голос. Возле стола стоял Востриков. Он уже позавтракал.
-Товарищ старший сержант, мы только начали есть, -жалобно ответил я.
-Ты ещё здесь, спрашиваю? Встать!
-Но я ещё не поел…
-Марш в расположение роты, я сказал!
Я был очень голоден, к тому же целую неделю ждал воскресенье. Я не двигался с места в растерянности.
-Ты меня не понял что ли пингвин? Во взвод я сказал!
Он пролез ко мне между солдатами на скамьях, вытащил меня из-за стола и, ударив кулаком по голове, стал надвигаться, чтобы ещё ударить. Я стал пятиться. Попытался ударить меня ногой, я отбежал.
-Вперёд! Сгною в нарядах!
Я развернулся и пошёл в расположение роты.
Быстрее, бегом!– Востриков двигался за мной, подгоняя.
-Я не поел, – твердил я огорчённо, однако шёл ускоряя шаг, зная, что в противном случае получу пинок под зад.
– В обед поешь.
После завтрака мне принесли мой котелок с кружкой и ложкой, чистенький, оттёртый песком и вымытый холодной водой.
«Что ж солдат должен уметь бороться с голодом, слабак, чуть не расплакался»,-думал я, вспоминая почищенные куриные яйца, гречневую кашу и глотая слюну.
Но неприятности, связанные с едой, на этом не кончились, видно такой уж был день. Обычно сержанты, которые ели от пуза, оставляли после себя недоеденные куски хлеба. Курсанты, проходя мимо столов, незаметно хватали эти куски и совали в карманы. Это было рискованно, хлеб носить в карманах не разрешалось категорически. Поэтому старались действовать наверняка, чтобы никто из сержантов не заметил. Но это не относилось ко мне, уже привыкшему к опале.
После ужина, проходя мимо соседнего стола, я увидел отличный кусок хлеба, даже не откушенный. Я не посмотрел по сторонам, а следовало бы, быстро схватил кусок хлеба и сунул в карман.
– А…, услышал я довольный голос Горюнова, тоже сержанта, радостного , что ему удалось уличить вора,– ну– ка покажи карман.
-Вовка, что ты делаешь? На тебя же чуть ли не в упор смотрели, – посетовал Шубин.
-Что такое?– послышался голос Вострикова.
-Да вот, курсант не наедается, хлеб ворует.
-А-а-а. Опять Белов. Ладно. Горюнов, веди роту, я сейчас.
Замок посадил меня за стол и, пододвинув кастрюлю с рисовой кашей, положил в крышку от котелка так, что каша стала вываливаться, пододвинул её ко мне.
-Ешь.
Я стал есть.
-Быстрее ешь.
После того, как крышка вновь стала пустой, зам положил ещё столько же.
-Ешь.
Я стал есть, уже медленнее.
Быстрее ешь!
Я съел и эту кашу.
-Ничего, будем есть до сыта, – заключил Востриков, накладывая в третий раз.
-Ешь.
Я сидел, не двигаясь.
-Ешь… Ешь… Ешь, я сказал.
Я вспомнил первую роту и выключатель, сидел не двигаясь. Востриков подвинул к себе крышку и , зачерпнув оттуда кашу ложкой, стал бросать её мне в лицо:
-Будешь есть? Будешь есть?
Когда ему это надоело, и он понял, что я есть больше не буду, он скомандовал:
-Встать!.. Смирно!.. Шаго-ом марш!.. Стой! Упор сидя принять, в полном присяде… марш.
Когда я гусиным шагом дошёл до своего барака, Востриков оставил меня в покое. Я подошёл к курилке и в состоянии полного равнодушия ко всему, сел возле неё.
– Не переживай, Володь, ты же знаешь, они если накинутся на одного, то задолбают,– сказал Коля Стародубцев.
-Да пошли они, сволочи, мне похрен. Убежать что ли отсюда куда – нибудь?
-Куда убежишь? В лес? Да всё равно же никуда не денешься.
Мою идею, которой я в горячке поделился со Стародубцевым, осуществили двое из милицейской роты. Была у нас и такая. Такие же как мы, только из милицейского батальона, который находился в Красноярске с нашим за одним забором.
Они жили на нашей территории, только в палатках. Носили форму не солдатскую, ХБ у них было милицейское тоже, мышиного цвета. Однажды после отбоя эти двое незаметно юркнули в кусты, потом в лес, предварительно запаслись водой и небольшим количеством продуктов. На следующий день их начали искать. Беглецы решили идти в сторону Красноярска, но не по дороге, а по лесу. Пятьдесят километров вроде бы и немного. Через пять дней их случайно нашли на одной из дорог, они прямо вышли на УАЗик нашего комбата. От счастья они готовы были целовать и комбата, и его шофёра, и даже диски на колёсах машины. Всё очень просто. Они заблудились в лесу и долго плутали там в радиусе десяти километров, изголодавшиеся, искусанные комарами. Их выгнали из учебки и отправили служить рядовыми в конвойный батальон в глухой тайге. С одним из них мне в дальнейшем пришлось служить в шестистах километрах севернее Красноярска. Я тогда уже был сержантом, а парень – рядовым связистом и нисколько не жалел об этом. Служба у него была в тепле, непыльная.
Упор в занятиях у нас делался на тактику, ЗОМП(защита от оружия массового поражения), огневую, физическую, специальную подготовку. Устраивались марш-броски в полной боевой экипировке: в касках, с вещмешками и т.д. Стреляли часто: из автоматов, пистолетов. Отрабатывались тактические нормативы, рылись окопы. Мы бегали и ползали в ОЗК(общевойсковой защитный комплект) и просто в противогазах. Уставали, конечно. И по-прежнему не хватало еды.
Однажды в лес приехала бригада медиков, чтобы собрать донорскую кровь. Нас построили и объявили, что кровь будем сдавать по желанию. Затем замкомвзвода сообщил, что, кто не будет сдавать кровь, будет во время самоподготовки заниматься на полосе препятствий, а остальным – два часа сна. Правда, среди нас и так не было желающих уклониться от этого. Тем более, что, во – первых, было сказано, что кровь нужда афганцам, а, во – вторых, были обещаны каждому сладкий горячий чай вволю и плитка шоколада.
После всего этого трудно было бы найти придурка, отказавшегося от чая, шоколада и сна, ради сохранения двухсот грамм крови.
Кровь принимали молодые девчонки лет двадцати.
-Год рождения?– спросила у меня симпатичная медсестричка, когда я лежал на кушетке.
-Шестьдесят четвёртый.
-Какие все молодые…
После того, как я напился чаю, вышел на улицу и, присев на скамейку к своим сослуживцам, с удовольствием откусил кусочек от плитки. К нам подбежали дети офицеров, приехавшие на выходной из города. Им было лет по двенадцать.
-Дядь, дай шоколадку, – спросил один из них у одного из наших. Дядя был старше мальчика лет на шесть.
-Ага, жди, я за неё кровью заплатил, – спроси у отца, он тебе три такие купит.
-Солдат, дай шоколадку, – спросил у меня один из пацанов. Мне было по-детски жаль шоколадку. Но, было и стыдно отказать ребёнку. Я отломил половину шоколадки и отдал мальчику.
Насчёт двух часов отдыха нас обманули. Через тридцать минут после того, как весь взвод сдал кровь, были продолжены занятия по расписанию -физподготовка на полосе препятствий. Мы поворчали, повозмущались немного от того, что нас надули (кто просил их обещать) и побежали вслед за своими командирами.
Коля Стародубцев заболел воспалением лёгких и на три недели уехал в госпиталь. Но у меня уже появились товарищи и помимо него, с которыми мне легче было переносить эти первые месяцы службы.
На губах у меня всё чаще стала появляться улыбка. И сержанты стали как-то по-другому относиться ко мне, как-то с полушуткой. Привыкли, наверное. Я часто попадал в различные истории, прослыл залётчиком, чаще других ходил в суточные наряды дневальным, в кухонные-рабочим, часто назначался уборщиком в помещении взвода. Но, я уже привык к этому. И в разговоре между сержантами иногда можно было услышать: пресловутый Белов.
Однажды во время стрельб при выполнении норматива: стрельба в движении с колена по грудной и ростовой бегущей мишени из автомата, уничтожение окопа броском гранаты,– я один из отделения выполнил его на отлично.
-Молодчина, Белов! Человеком становишься, а то всё больше на тройки стрелял,– подбодрил меня Востриков, – я из тебя сделаю хорошего сержанта.
Но, буквально через час я отстрелялся на два из пистолета.
-Ах, Белов, Белов,– расстроился Востриков,-что с тобой делать? Придётся тебе поползать в противогазе, пистолет-это тоже оружие, может, у тебя как раз будет основным. И я вместе с другими горе – стрелками тридцать минут, правда, с перерывами ползал по пластунски в противогазе. Таково было наказание для двоечников.
Я всё чаще стал брать в руки гитару, в результате подружился с молодым сержантом из второго взвода Осеевым, тоже гитаристом (ровно на столько, на сколько возможна дружба в учебном подразделении между сержантом и курсантом). Я выделялся среди других курсантов, но не умением, не старанием, не исполнительностью, а какой-то бесшабашностью, полудетской непосредственностью. Сержанты знали, чтобы заставить меня что-то делать хорошо, надо приложить усилия и смирились с этим.
Однажды меня и Николаева поставили дежурить на стрельбище возле пульта управления. Зачем и почему так и не поняли ни я, ни он. Пошёл проливной дождь. Мы промокли до нитки в своих ХБ и не могли дождаться смены.
-Серёга, сколько мы ещё будем мокнуть, я уже дрожу,– спросил я, зная, что не получу ответа.
-Не знаю, я о своём думаю.
-О чём?
-О доме. Дома на кухне стоит холодильник, битком набитый жратвой всякой, там и колбаса, масло. У нас колбаса никогда не выводилась.