- -
- 100%
- +
Глава
1
— Ань, а ты когда за меня замуж выходила, понимала, что я до полковника дослужусь? — Женька поправляет воротник парадного костюма.
Рядом на вешалке висит его выходной гражданский костюм, не для гарнизона, а для редких выездов в город. Тёмно-синий пиджак, из-под него торчит белая рубашка.
— Конечно, — улыбаюсь, поправляя серёжку в ухе. — Я всегда в тебя верила. Ещё на первом свидании поняла: из тебя генерал выйдет.
Он смеётся, лицо становится довольным — похож на мартовского кота.
— И на секунду не пожалела, что приехали из цивилизации сюда? — спрашивает с прищуром, будто проверяет — не вру ли я.
Конечно, пожалела. Тысячу раз за пятнадцать лет. Выходила замуж за военного — ладно. Обещали центральную Россию, город с театром и нормальным роддомом, а привезли в Мурманскую область, где до ближайшего «нормального» магазина — три часа на машине, а за окном — сосны, сопки и вечный ветер с Баренцева моря.
Ему-то удобно, он от начальства подальше, любимая работа — обеспечением части ведает, сразу заместителем назначили.
А у меня? Гарнизон на пять улиц, школа и детский сад в одном здании, библиотека, которая закрывается в пять вечера. Просто предел мечтаний для девушки с филфака МГУ. Сына успела у себя в городе родить и с малышом по бездорожью в глухомань…
— Да какая уже разница, — отвечаю легко. — И тут освоилась, Мурманская область стала как родная.
Вру. Но не из злости, а из привычки, так проще жить: не напоминать ему, что я пожертвовала, и не напоминать себе — чем пожертвовала.
— Ты готов? — спрашиваю. — Я сегодня за рулём. А то как бы тебе звёздочку со дна стакана не доставать к концу вечера.
Как я не люблю все эти попойки. Вроде и повод есть, но и на одной рюмке всё не заканчивается. А если с другом своим Толиком закусятся — то пока друг друга не перепьют, не успокоятся. Хорошо, что мероприятия у нас редко, а то бы спились давно.
Машина — тёмно-синий внедорожник, купленный три года назад на серьёзную премию. Не люблю на ней ездить, габариты не чувствую, но зато по бездорожью самое-то лететь.
Женька устраивается на пассажирском, откидывает сиденье с лёгким вздохом. Чехол с костюмом аккуратно складывает на заднее сиденье.
Отъезжаю от дома. Смотрю на лощёного мужа, как-то никак он не бьётся с той глушью, где мы служим.
— Ты сейчас похож на содержанца — красивый, холёный, одет с иголочки, и я тебя куда-то везу, — подмигиваю. — Сейчас как завезу тебя в лес.
— Ань… — его рука скользит мне на колено. — Давай ещё ребёнка заделаем?
Смеюсь, не отводя глаз от заснеженной дороги.
— Жень, Матвею уже почти шестнадцать. Понимаю, последний вагон и сейчас тенденция изменилась, но я что-то не знаю. Хочется театр, цирк с детьми не только в отпуске, и других благ цивилизации. А не затариваться подгузниками на год вперёд, потому что ехать за ними — туда и обратно нужно целый день.
— Ну, а тогда просто пошалим? Вспомним молодость, — шепчет он, придвигаясь ближе. Губы касаются шеи, пахнет одеколоном. — Помнишь, как у нас с тобой на заднем сиденье было?
Угукаю. Но что-то с моей памятью, не помню я ничего подобного.
Женька настойчив, целует горячо, рука скользит выше по бедру. Я смеюсь сквозь поцелуй, но тут — звонок. Громкий, вибрирующий по всему салону.
Муж отрывается от меня с досадой. Смотрит на экран.
— Кайфолом! Что же всем неймётся прям в самый пикантный момент, а? — бросает мне с усмешкой. — Наш вечный замполит. Что ж тебе всё неймётся, а.
Берёт трубку, говорит сквозь смех.
— Алё, Толя… Да, едем уже… Что? Все собрались? Нас только и ждёте, говоришь? — Он закатывает глаза, но в голосе едва заметное раздражение. — Ладно, через десять минут у ресторана.
Кладёт трубку, вздыхает с театральной тяжестью.
— Всё как в жизни: то ребёнок спал рядом в кроватке — тише воды, ниже травы надо было. Теперь подросток — не поймёшь, спит или в наушниках музыку слушает, а не хочется пред сыном впросак попасть. Понимаю, что он уже всё знает, но рамки приличия же должны быть. И даже когда мы одни, и никто по идее не может помешать, как только под юбку к тебе лезу, кто-то о нас вспоминает. Я так скоро и забуду, как у людей секс нормальный происходит, и как жена моя выглядит без одежды. Непорядок. Может, ну его, все эти мероприятия, звание мне и так присвоят. По документам уже, скорее всего, полковник.
— Нет, всё должно быть как надо. Потерпи, говорят, что воздержание полезно, — натягиваю улыбку.
— А Матвей к нам приедет?
— Не знаю, я ему одежду приготовила. Но сам знаешь, он терпеть не может ваш солдафонский юмор, все эти ваши сборы.
Самый большой ужас для Матвея — пойти по стопам отца. И как бы сейчас ни давил на него Женька, сын всячески старается выскользнуть из его ожиданий. Даже решил поступать в гражданский медицинский, и теперь зубрит химию и биологию.
Ресторан «Заполярье» — единственный приличный зал в районе, не в самом гарнизоне, а в соседнем посёлке, куда специально приехали сегодня. Уже издалека вижу толпу у входа: мужики в парадных кителях, несколько женщин в нарядных платьях. Сегодня массовые поздравлялки к приезду какой-то комиссии из столицы.
Останавливаемся, Женька выходит из машины, и сразу его окружают. Хлопают по плечу, жмут руку, кричат «товарищ полковник!» с уважением и лёгкой издёвкой одновременно.
Выпивают первую ещё на пороге зала, так сказать, для «сугрева».
— Ну что, мужики, — гремит кто-то из толпы, поднимая бокал. — Надо сказать спасибо нашим жёнам! Без них ни звёзд, ни погон!
Смех, одобрительный гул. Женька кивает, расплывается в хищной улыбке.
— А ещё за тех подруг, что поднимают нам не только дух, — муж подмигивает, потом начинает смеяться. Ох уж эти сальные шуточки. — А то в командировках бывает скучно и грустно.
— И спать одному страшно, — кто-то выкрикивает из мужиков.
Подруги для «спанья»? Я правильно всё услышала? Милый, а у тебя тоже такая есть?
2
— Ань, поздравляю! Теперь ты жена полковника! Это ж почти генеральша! — Зоя, жена майора Семёнова, хватает меня за локоть. — Ты чего стоишь, как неродная? Мы уже одну бутылку шипучки выпили, и ты не отделайся от коллектива.
Как я не люблю все эти женские коллективы, схожусь с ними плохо, сплетни не распространяю, в наращённых волосах и ногтях разбираюсь плохо. Но делать нечего, молча иду за сегодняшней подружкой.
Смотрю на происходящее. Зал весь сияет, столы накрыты по-праздничному: скатерти белые, салфетки, сложенные конвертиком, бокалы сверкают.
Мужчины тут же занимают дальний стол у окна. Снимают фуражки, расстёгивают воротники, уже тянутся к горячительному. Женщины собираются у входа. Все в платьях, нарядные, красивые.
— Девочки, — Зоя не унимается. — Пусть мужики сейчас сами сядут, пока закуска, то да сё, они поговорят, а под горячее и мы к ним присядем. Зачем нам их трёп слушать: то начальство ругают, то погоду, то нас с вами. Будем умнее.
Все смеются. Я улыбаюсь вежливо в ответ. Садимся пока женским кружком. Смотрю на мужской стол. Женька уже сидит между двумя товарищами, Анатолием и ещё каким-то капитаном. Рассказывает что-то, жестикулирует, все смеются. Потом Толик что-то шепчет ему на ухо, и Женька кивает, подмигивает.
«Подруги, что поднимают дух…» — зачем я это услышала, зачем зацепилась за фразу, может, она ничего и не значит. Мало ли чем мужики друг перед другом хвастаются, это как на рыбалке — немного преувеличить, не значит соврать.
Глотаю ком в горле. Наливаю себе минералки, делаю глоток — пузырьки больно бьют в нос.
— Ань, ты чего такая бледная? — спрашивает Зоя. — Муж-то твой сегодня красавец. Смотри, как на него все смотрят! Он у тебя и так мужик видный, на гражданке уже бы давно увели. А тут у нас все на виду, лишнего шага не сделаешь.
В зале шумно. Мужики уже по второй тянут, голоса громче, смех грубее. Женщины перешли на тему детей и ремонта. Я отхожу к окну подышать. За стеклом сопки, снег, фонари у дороги. Наша глушь. Красивая, но чужая.
И тут в дверях — фигура в куртке с капюшоном — Матвей, мог бы и пальто надеть, отец потом снова бухтеть начнёт. Высокий, плечи уже широкие, хоть и шестнадцать, но уже выглядит как мужик.
— Матвей, — зовёт его Женька. Сын машет в ответ, сам глазами кого-то ищет. Иду к нему.
— Мам, это тебе, — протягивает букет кустовых роз.
— Ооооо, — поднимается по залу.
— Не обращай на них внимания, солдафоны, сам понимаешь, — стараюсь сгладить общее впечатление.
— Я же привык. Мам, я тебя тоже поздравляю, думаю, без тебя отец бы никогда до этого не дошёл. Ты ему давала ориентир, была опорой, той стеной, которая всегда рядом.
Материнское сердце тает. Повезёт же какой-то барышне, что ей такой внимательный парень достанется.
— Ты же не собирался! — радуюсь я. — Я думала, ты с друзьями…
— Передумал, — пожимает плечами. — Отец звёзды получает, надо поздравить.
— Он там, у окна, — показываю.
Матвей кивает, идёт, следую за ним — не рядом, а сбоку, чтобы не мешать «мужскому моменту».
Подходит к столу. Мужики замолкают на секунду — видят: сын полковника.
— О, Женька, а у тебя смотри, какая достойная замена подрастает! Ты ему местечко придержи, семейный подряд — всё как в лучших семьях.
— Пап, — говорит Матвей. — Поздравляю.
Женька встаёт, хлопает сына по плечу, потом по-отечески обнимает. Но в глазах — гордость, настоящая, непоказная.
— Спасибо, сынок. Рад, что приехал, а я думал, с друзьями где-то в комп гоняешь. Ну, по случаю мог бы и одеться по-человечески.
— Тебе тут небольшой подарок, — Матвей протягивает пакет.
Мужики одобрительно гуляют.
— Смотрите, какой парень! Прям отцовская копия! — гремит Анатолий.
— Только в медики подался, — усмехается кто-то.
— Не хочет по стопам топать, — Женька морщится еле заметно, но тут же делает вид, что всё хорошо. — Зато он у нас умный, будущий врач — благородная профессия.
Матвей кивает. Молчит. Я стою чуть позади, у стены. Притворяюсь, что рассматриваю меню на стенде. Но слух — на полную.
Женька разворачивает подарок. Не вижу, что это. Книга, альбом, рамка?
— Пап, — тихо говорит Матвей, наклоняясь к отцу. — Тебе имя Илона о чём-то говорит?
Женька замирает, кажется, даже дышать перестал.
— Откуда у тебя это? — шипит ему на ухо. — Ты решил меня сдать? — трясёт тем, что вытащил из пакета. — Нашёл место и время.
— Нет, — тихо отвечает сын.
— Смотри, чтобы мать нас не спалила.
3
— Жень, — тихо спрашиваю, наклоняясь к нему. — А что это Матвей не должен был мне показывать? Что для меня должно остаться секретом?
Глажу мужа по спине, как будто создаю иллюзию, что уже обо всём знаю.
Он вздрагивает еле заметно, но я чувствую, как напрягаются мышцы спины.
— Вот ничего от тебя не ускользнёт, всегда ушки на макушке. Да ерунда, правда, сын? — отмахивается, но глаза уходят в сторону, ищет поддержки у Матвея. — Мужское дело, молодёжная глупость. Мы же у тебя не спрашиваем, о чём ты там с девчонками смеялась, хотя нам тоже очень интересно. Вдруг вы молодых и красивых обсуждаете.
— Жень, ну кто тут кроме тебя молодой и красивый, — делаю вид, что заигрываю. — А обсуждать тебя с другими женщинами, ну такое себе. Так что рассказывайте, какая ещё глупость в шестнадцать? — усмехаюсь, чтобы не выдать тревогу. — Драться собрался? Или в карты проигрался?
Женька поворачивается ко мне. Берёт лицо ладонями — жёстко, по-хозяйски, так чтобы все видели — целует меня в губы.
— Не лезь, Ань. Правда. Это… между мной и сыном. Мужчины разберутся, ты же не хочешь, чтобы у нас был сыночка-корзиночка. Вот и доверься нам, мы тебя хоть раз подводили?
Да кто ж теперь знает, подводили или нет: то подруги какие-то непонятные, то Илона.
Женька возвращается за стол, берёт бутылку, наливает соседу. Вливается в разговор, как будто ничего не произошло. Но этот взгляд… Я хорошо его знаю.
— Всё, мамуль, мне пора. Честь, так сказать, отдал, можно и своими делами заниматься.
Смотрю на Матвея. Он стоит у выхода, натягивает куртку. Лицо недовольное, на нём смесь брезгливости и злости или что-то хуже — презрение. К отцу? К себе? Ко мне?
Наши глаза встречаются. Он смотрит — долго, пристально, будто ждёт вопроса. Ждёт, что я подойду, возьму за руку, спрошу: «Сынок, что случилось?»
Но я молчу.
Потому что знаю: если спрошу лишнего, он замкнётся, потом выковыривай из него слова.
Женька у нас серьёзный молчун, любую информацию сначала перетирает сам, потом только выдаёт окружающим. Когда летом он расстался со своей первой любовью, он почти неделю молчал, вернее говорил, но не больше сотни слов за всё время: только «да», «нет», «поел».
— Мне пора, — бросает он в пространство.
Пусть, — думаю. Пусть сам решит, когда расскажет. Давить — только хуже.
Возвращаюсь за стол.
Но имя уже врезалось в голову. Илона. Редкое, какое-то иностранное? Таких у нас в гарнизоне и нет, а в командировках Женькиных — не исключено, но вряд ли их так много. Если бы была Оля или, например, Лена, то поиск был бы сложнее.
Не могу есть и веселиться, когда не понимаю, что происходит вокруг. А лезть в социальные сети, рыскать прямо тут — как-то не очень прилично. Снова поднимаюсь из-за стола.
— Аня, ну ты хоть с нами посиди. Всё куда-то бегаешь, что-то суетишься. Хочешь показать, какая ты хорошая жена, а у нас на фоне тебя комплексы развились? Куда собралась? — спрашивает Зоя.
— Носик припудрю и вернусь, — вру, чтобы отстала. — Шипучка ударила в голову.
Иду по коридору. За спиной — галдёж, смех, тосты. «За полковника! За новое звание, за новые горизонты».
Даже в туалете нет тишины, крики доносятся и сюда. Одна кабинка закрыта, из-под двери видны каблуки. Кто-то тоже спрятался от этого веселья.
Достаю телефон. Захожу в соцсети, ищу страницу мужа. Вдоль и поперёк просматриваю всех его друзей и подписчиков — нет Илоны, а вдруг она скрывается под каким-то «Рыжим солнышком» и прочей нечестью.
Начинаю искать просто Илон в ближайших городах, в области, куда Женька так зачастил в командировку. Есть одна, но страница закрыта.
Илона.
Кто ты? Откуда? И почему мой муж так испугался одного имени?
Возвращаюсь в зал. Женька уже подвыпивший — щёки красные, глаза блестят. Рассказывает историю про учения в Псковской области — все ржут. Анатолий хлопает его по спине.
— Женя, ты ж герой! — орёт кто-то.
Он улыбается, доволен собой.
Подхожу, кладу руку на плечо.
— Устала, — говорю ему на ухо. — Поеду домой, а ты оставайся сколько нужно. Всё-таки твой праздник.
Он кивает, решение принимает слишком быстро.
— Да, конечно, поедем. — поворачивается к мужикам. — Ребята, извиняйте, жена зовёт.
Мужики подмигивают.
— Ну ты даёшь, Женька! Всё ещё молодой! Полковник, а всё ещё «каблук»! — кричат вслед.
— Мужики, как всегда. А я и рад быть «каблуком» под ногами любимой женщины, — шепчет мне на ухо.
Ну-ну, сначала выясним, кто такая Илона, а потом посмотрим.
4
— Жень, а ты почему так быстро собрался? — спрашиваю у мужа уже на парковке. — Из-за меня не надо уезжать. Ты много работаешь, отдохни, это твой праздник!
Сейчас у меня одно желание — уехать одной. Нужно и подумать, и поискать в его вещах хоть какие-то зацепки. Ну не может быть, чтобы человек был, а никаких следов о нём не было. Даже если Женька всё тщательно скрывает, то свидания не проходят бесследно: фото в телефоне, билет на поезд, записка в кармане кителя… Что-то должно остаться!
Женька смотрит на меня, не пойму, что изменилось во взгляде. Или я себя накручиваю.
— А ты меня удивляешь, — говорит он медленно, будто каждое слово проверяет на прочность. — Я думал, тебе будет приятно, что я с тобой ушёл. Сейчас все напьются, начнут выяснять, кто на кого глянул не так, потом передерутся. А если ещё выяснится, что кто-то с кем-то спит, ой нет.
Женька смешно кривится. Как будто говорит о чужих людях. О чужой жизни.
Какой у нас интересный разговор начинается — ни разу за всё время мы не поднимали эту тему. Может, это всё неспроста… Может, он сам сегодня проверяет — знаю ли я уже слишком много.
Включаю подсветку зеркала, поправляю прядь волос. Руки дрожат — еле заметно, но я чувствую. Не могу понять, как себя вести. Закатить скандал, пока не за что особо зацепиться, кроме того, что есть некая Илона. Успокаиваю себя, что крючок есть, а до сути я обязательно доберусь. Главное, не спугнуть, не дать ему понять, что я уже кое-что знаю.
— А что, у нас много у кого есть любовницы? — спрашиваю как можно спокойнее. — Девчонки сегодня делились, что подозревают мужиков своих, не зря они так часто по командировкам ездить стали. Кто-то средства контрацепции в чемодане нашёл, кто-то переписку в телефоне. Как жить во лжи? Я даже не знаю, хотела бы я знать, если бы ты на стороне кого-то зажал.
Тараторю без умолку, подсматриваю за мужем, он абсолютно спокоен.
— Ну, ради справедливости, — Женька привстаёт, садится поудобнее. Рука лежит на моём колене — тяжёлая, уверенная. — Не все ваши девочки, как ты их назвала, примерные жёны. На некоторых пробу уже ставить негде.
Завожу машину, может, дорога располагает к откровенной беседе?
— Серьёзно? — искренне удивляюсь, хотя знаю, что муж прав. Гарнизон — свой мир, который часто не подчиняется «большой земле». Здесь законы просты: близко жить, мало развлечений, мужики в отъезде, жёны — одни. — А я никогда бы не подумала, что люди в таком маленьком пространстве, где все друг о друге знают, могут к кому-то под одеяло лечь.
Женька начинает смеяться, всё-таки в подпитии он совсем другой — излишне разговорчивый, куда-то уходит строгость, принципиальность.
— Интересно, — продолжаю, включая поворотники. За окном фонари, редкие, как маяки в океане. Дальше только тайга и темнота. — Как люди живут с таким грузом. Мне кажется, если бы я подгульнула, я бы с ума сошла. Даже не оттого, что предала себя, тебя, нашу семью, а оттого, что обязана всё время хранить этот секрет. Это же ужас!
— Ань, ты у меня святая женщина, — говорит он мягко, почти нежно. — Я в тебе уверен на сто процентов. Я поэтому и в командировки езжу, потому что знаю, что в моё гнездо никто не залезет. Иначе бы я тебя сторожил, знаешь как.
Слово «гнездо» режет слух.
— А если бы вдруг я оступилась, ну теоретически, что было бы?
Он молчит. Машина проезжает под мостом, на секунду становится совсем темно. Только красные огоньки приборной панели, как глаза зверя в ночи.
— Не знаю, — говорит он тихо, но у меня появляются мурашки. — Наверное, вывез бы в тайгу, от людей подальше. К дереву привязал. А там пусть мир решает, что с тобой делать: быть съеденной, замёрзнуть или от голода и обезвоживания умереть.
Хочу рассмеяться, это же шутка, правда? Но всё тело сковывает судорогой. Кажется, он не шутит. В его голосе — не злоба, а мертвецкий холод, как в фильмах, когда отдают приказ: «ликвидировать», «уничтожить».
— А того, кто на тебя глянул, на дуэль бы вызвал, — говорит он. — Без секундантов. Один на один, а сама знаешь, я в тире десять из десяти выбиваю. Я бы не промахнулся.
— Ты же несерьёзно?
— А ты проверь, — отвечает он.
В салоне висит тишина, только шум колёс. Выехали на грунтовку, машина подпрыгивает на ухабах, фары выхватывают из темноты сосны, похожие на часовых. Я смотрю на свои руки — дрожат. По спине бегут мурашки. Не от холода. От понимания: этот человек, с которым я живу столько пятнадцать лет, только что описал мою смерть… и не дрогнул.
— А я бы с тобой поговорила сначала, — говорю тихо, будто пробую лёд под ногами. — Вдруг ты правда полюбил… Думаю, я бы поняла.
Он поворачивается ко мне. В темноте видны только контуры лица: скулы, подбородок, блеск глаз.
— Ты можешь быть спокойна, — говорит он. — Я свой выбор не предаю.
А я впервые за столько лет понимаю: я не знаю этого человека.
И боюсь узнать.
5
— Слушай, ну я же пошутил, что ты на меня как на сумасшедшего смотришь, — Женька отшучивается. Видимо, ощущение от нашего разговора до сих пор отражается на моём лице. — Я же мирный, пусть и немного вспыльчивый. Я тебя никогда и пальцем не трону.
Понимающе киваю, иду в ванную. Какие-то странные мысли лезут в голову. Как много историй, которые показывают, что мы так плохо знаем тех, с кем мы живём. Сколько серийных маньяков вели двойную жизнь, а жёны и дети думали, что папа — примерный семьянин.
Гоню от себя эти мысли, понятно, что я обижена, расстроена. Где-то даже в шоке, но мозги терять не нужно.
Возвращаюсь, муж уже спит. Вырубился сразу, как только голова коснулась подушки. Спиртное, усталость, звёзды на погонах — смесь, от которой сносит голову даже крепким мужикам.
Сижу на краю кровати. Сердце колотится, как у подростка после первой сигареты.
Илона. Илона!
Пульсирует в голове: чем она лучше? Что в ней такого, что муж вот так со мной поступил?
Стараюсь успокоиться, подытожить, что я поняла. Матвей показал фото? Где он его прячет, куда эта девушка его прислала. Социальные сети, почта, сообщение?
Разум меня покидает.
Босиком прохожу в коридор. Сначала Женькин телефон. Беру с тумбочки, ввожу пароль, листаю: рабочие чаты, переписка с Анатолием, смски от меня. Ничего. Может, у него есть второй телефон?
Что с собой он берёт в каждую поездку — чемодан! Иду в кладовку, вытаскиваю на середину коридора, заглядываю в каждый отсек, каждый кармашек. Прощупываю куртки на вешалках, даже в очечник смотрю.
Руки дрожат. Лезу в карманы кителя, висящего на вешалке. Конверт с деньгами моими, на продукты. Записка: «Сдать до 15-го». И всё, вернее ничего, что могло бы мне помочь.
Разве так бывает.
Тут в голове рождается новая мысль: а вдруг я что-то не так поняла. Может, у Женьки нет никакой Илоны, а она есть у Матвея. И не любовница моего мужа. Может, я просто в этом шуме ошиблась? Сажусь на пол. Смешно, почти двадцать лет знакомы, столько лет замужем — и вот я, жена полковника, сижу на полу, роюсь в карманах, как какая-то воровка. Докатилась. Стыдно. Лицо горит, хочется заплакать, но не от обиды, а от унижения. От себя самой.
Но тут же голос внутри отвечает: а надо из меня дуру делать? Он сам начал. Он сам назвал имя, а я должна сидеть, улыбаться и верить, что «это враньё»?
Встаю. Решение принято.
Иду в комнату Матвея.
Дверь приоткрыта, он никогда не запирает. Спальня сына: постеры медицинских атласов на стенах, учебники горой на столе, запах мятной жвачки. Прохожу мимо боксёрской груши, бью со всей силы, больно.
Чувствую себя предателем, это его пространство, его тайны. Я не имею права влезать в это вот так.
Но шепчу себе, как мантру: ищу только одно — подтверждение. Всё, что увижу про него, — игнорирую: не читаю, не запоминаю. Я не шпионка. Я сейчас не мать, а только жена, которая пытается понять — врёт ли муж.
Сажусь за стол. Большой, новый игровой компьютер, монитор почти как настенный телевизор. Нажимаю на кнопку запуска, системник начинает кряхтеть. А вдруг Матвей пароль поставил, тогда всё сломается?
Нет, никто от меня ничего не скрывает намеренно, вот, Аня, сама и добывай себе информацию.
Загружаются социальные сети, противно лезть в личное.
Проверяю подписчиков: одноклассники, пара учителей, друзья. Никакой Илоны.
Может, у неё какой-то ник? Открываю всё, что вызывает любопытство.