Гадкие утята
- -
- 100%
- +
— Двадцать один доллар пятьдесят центов, — равнодушно и устало произнесла кассирша.
Дин принялся хлопать себя по карманам, притворившись крайне удивленным и огорченным.
— Черт, котенок. Я, кажется, бумажник забыл дома, — он посмотрел на Элис щенячьими глазами, потом на кассиршу. — Ладно, отменяйте. Прости, у меня не голова, а дуршлаг.
Элис с застывшей улыбкой смотрела на Дина и пыталась проморгаться. Улыбалась она уже не столько от теплых чувств, сколько от неловкости. Придя в себя, достала двадцать пять долларов, отдала кассирше.
— Без сдачи.
Сказала и не стерла широкую улыбку с лица. Они дождались кофе и пошли домой. Внутри Элис вертелся червячок недоверия, про который она не знала. Или отказывалась знать.
Это был далеко не первый случай.
Все три года из-за безграничной любви к нему Элис не замечала, как звоночки превращались в систему. Сначала это были мелочи: он не дослушивал ее до конца, мог просто развернуться и уйти посреди разговора, будто ее слова не имели веса. Потом появилось мягкое, уверенное «зачем тебе эта подруга, она тебе не ровня» — и Элис соглашалась, даже не споря, словно ей помогали навести порядок в собственной жизни.
Дальше стало хуже. Он начал исчезать по ночам, не объясняясь. Возвращался как ни в чем не бывало, с тем же спокойным лицом, будто время не имело к нему доступа. Иногда хватал ее за руки слишком сильно — до боли, до синяков, оставляя после себя короткое «не беси меня». Иногда отталкивал локтем, когда она пыталась быть ближе, теплее, «слишком навязчивой со своими сю-сю-сю», как он это называл.
Элис постепенно начала угасать. Она все еще вкладывалась в отношения. Вниманием, терпением, оправданиями. Но все чаще оставалась одна даже рядом с ним, продолжая верить. Верить, что однажды это просто «перестроится» и станет нормально.
Они продолжали жить на съемной квартире где-то недалеко от центра. Новые подруги говорили ей, что тот факт, что у Дина есть квартира в Нью-Йорке, а они живут здесь, в съемной, — это очень странно. И правда. Он ее не сдавал, продавать не собирался. Элис отмахивалась, говорила, что Дину не нужна эта роскошь, ему хорошо с ней.
В один из вечеров Дин, как всегда, куда-то собирался. Элис вышла с кухни, вытирая руки полотенцем.
— Так, — обувался Дин. — Котенок, сегодня не жди, я к друзьям.
Элис достала помятый чек из кармана своих обтягивающих шорт и демонстративно помахала им.
— А ты всем своим друзьям покупаешь шампанское и клубнику в шоколаде в — она прищурилась, читая название организации. — Ритц-Карлтоне?
Дин посмотрел на чек так, будто это не улика, а мусор, случайно попавший в правильную историю. Потом спокойно выдохнул и даже не спешил вставать.
— Ты сейчас серьезно это держишь в руках как доказательство?
Он застегнул обувь, выпрямился и улыбнулся. Как-то натянуто и опасно одновременно.
— Для начала разберись, что ты вообще читаешь. И потом уже делай выводы о людях.
— Тут имя заказчика написано. Дин Блейк. Других я не знаю. — Элис сжала губы.
Лицо Дина вмиг стало серьезным. Желваки дернулись, а веки расслабились.
— И что? — сухо выкинул он. — Что ты хочешь услышать?
— Правду, Дин.
Он посмотрел на нее, потом на чек. Улыбнулся. Нежно, по-домашнему.
— Господи, котенок, — выдохнул он и наклонил голову. — Ты снова себя накручиваешь.
Он подошел ближе и забрал чек. Не силой, не вырывал. Просто аккуратно взял, скомкал, убрал в карман и, обойдя Элис сзади, обнял.
— Ты правда решила, что я тебя обманываю? — шепнул он ей прямо в ухо. Специально задев ее эрогенную зону. — Тем более изменяю?
Он начал целовать ее шею. Просто так.
Элис прикрыла глаза и резко выдохнула. Она машинально открыла шею и обхватила ладонями его руки, что были на ее шее. Вдруг она открыла глаза, и осознание ударило сильнее кувалды.
— Дин… Но ведь… Я не говорила про измену.
Она попыталась отодвинуться.
Не получается.
— Дин, отпусти.
Воздух начинает заканчиваться. Паника усиливается. Дин специально обнял за шею?
Нет. Он не обнял.
Он душит.
— Ты правда считаешь меня изменщиком? — он трясет головой, руки сжимаются еще сильнее.
— Дин… — хрип.
— Ты так говоришь про меня
Хрип становится тише.
— После всего
Она пытается дернуться — бесполезно.
— Что я для тебя
Ее глаза закрываются.
— Сделал?
Рука, что пыталась держать захват Дина, обмякла. Он опустил ее на пол. Проверил пульс. Жива. Отнял пальцы.
Стоял. Смотрел на нее. На свои руки. На красные следы на ее шее. Только тогда он понял. Не то, что едва не убил ее. А то, что теперь у этого могли быть последствия.
Он схватился за голову, сорвался с места. Чемодан уже стоял в шкафу, пустой, будто ждал своего часа. Дин выдернул его, бросил на кровать и судорожно начал собирать вещи.
Элис не помнила, сколько пролежала на полу. Что произошло после того, как Дин поцеловал ее в шею. Почему она вообще на полу? Когда открыла глаза, Дина уже не было. Дверь была открыта. Она лежала на холодном линолеуме, пыталась прокашляться, держалась за горло.
Сбережения, что копились на протяжении трех лет, пропали. Остаток денег с продажи ранчо, лишние смены, небольшие халтуры. Пропали и ключи от машины, что была взята в кредит заранее, — Элис училась на права параллельно работе. Honda Civic и тридцать тысяч долларов.
Она села посреди бардака, который развел Дин. Мутными глазами смотрела на вещи, все еще не понимая, где она вообще находится.
Спустя время увидела листок бумаги, брошенный на диван. Прочитала самую первую строчку, которая била наотмашь сильнее, чем Тревор несколько лет назад:
«Вот финальный пример прощального письма, которое звучит уважительно и искренне:»
Она смотрела на эту строчку дольше, чем на все письмо. Словно надеялась, что ошиблась. Что это какая-то шутка. Что дальше будет настоящее письмо от Дина.
«Дорогая Элис. Мне очень нелегко это писать, и я долго подбирал слова. Я пришел к выводу, что нам будет лучше двигаться дальше разными путями. Хочу сказать, что искренне ценю всё то время, что мы провели вместе, и благодарен тебе за каждый момент. Ты замечательный человек, и я желаю тебе только самого лучшего. В последнее время я много размышлял о себе и о своих целях и понял, что сейчас нахожусь на таком этапе жизни, когда мне необходимо побыть одному, чтобы разобраться во всем. Это не твоя вина, ты не сделала ничего плохого — это решение продиктовано исключительно моим внутренним состоянием. Я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь отпустить эту ситуацию без обид. Пожалуйста, перестань перерабатывать. Ты просто рухнула на пол прямо во время разговора, бедняжка. Я испугался за тебя, но понял, что не могу больше так жить. По поводу автомобиля и денежных средств решим потом. Береги себя. С уважением, Дин.»
С уважением.
С уважением?
Она дотронулась до своей шеи. Пальцы нашли синяки, что никак не вписывались в историю о ее потере сознания из-за переработки.
Все вспомнила. Даже заплакать не смогла.
Никакого «потом» не настало.
Родителям Элис не позвонила. Не смогла. Представить голос отца — и себя, хрипящую, с синяками на шее, — было хуже, чем остаться одной. Она не хотела, чтобы они знали, во что превратилась их Эл.
Она еще полгода ходила в цветочный, на работу и, почему-то, ждала. Сама не понимала чего. Все полгода она черствела. Эмоции уходили прочь, прежней нежности в голосе не осталось.
Она поняла, что больше в Портленде ее ничего не держит.
Перед отъездом в Калифорнию, в уже пустой ванной комнате, перед потрескавшимся зеркалом, Элис отрезала свои длинные волосы маникюрными ножничками. Рвано, грязно, небрежно, но других в квартире не было.
Раковина была забита обрезками волос, на которые капал протекающий кран. На улице слышались крики и смех. Проезжающие машины, скейтеры. А она стояла у зеркала. Тряслась. Смотрела на отражение. На себя. На пластиковую. На силиконовую. Куклу для секса в дешевом платье.
Поюзали.
Сломали.
И выкинули.
В глаза бросилась упаковка лезвий для бритвы — забыл Дин.
Рука потянулась сама. Пальцы дрожали, когда коснулись пластика — холодного, гладкого, чужого. Элис замерла. Просто водила подушечками по шершавой поверхности, чувствуя, как сердце начинает стучать где-то в горле.
Она не поняла, как в ее руках оказалось уже распакованное лезвие. Тонкий, серый, почти невесомый металл. Элис смотрела на него, не моргая.
Она не знала, что делать дальше. Хотела положить на место. Но не могла разжать пальцы — они будто приросли, будто сами ждали чего-то. Она зажмурилась. Дыхание стало редким, грудь сдавило.
Один порез. На бедре. Тонкая линия, горячая. Кровь показалась не сразу — сначала белая полоса, потом красная. Боль не резкая.
Тупая, живая.
«Я такая же…»
Она выдохнула. Рука разжалась. Лезвие упало в раковину. Звякнуло. Элис открыла глаза. Посмотрела на порез, на каплю, которая медленно ползла вниз, к колену.
Привело в чувства.
Внутри что-то сломалось. С треском.
Больше плакать не хотелось. Совсем.
Просто свалить отсюда.
Два часа ночи. Коста-Меса, мотель «El Paraiso Apartments».
До Калифорнии она добиралась почти сутки: автобус, вокзал, еще один автобус, потом короткая поездка на такси от станции. Денег было мало. Чаевые, остаток зарплаты и немного на карте, которую Дин почему-то не тронул. На пару ночей хватит. Дальше — как-нибудь.
Элис вылезла из такси. Забрала вещи и пошла во двор мотеля. На пластиковом стуле сидела женщина и смотрела в небо, потягивая сигарету.
— Можно у вас комнату снять? Деньги есть.
— Ай, mija! Напугала меня! — воскликнула она, стараясь встать со стула. Широкие бедра вылезли не сразу. Женщина, ударами по подлокотникам, сбила его вниз.
— Можно или нет?
— Ну — женщина повертелась по сторонам, положила руки на бока и подергала носком, подняв небольшой клубок пыли. — В два часа ночи я никого не заселяю, mija.
— Поняла, — обронила Элис и развернулась.
Она уходила быстро, будто старалась что-то скрыть.
Женщина сжала губы в тонкую линию, жалобно свела брови. Спустя пару секунд уже бежала за Элис с ключами.
— Стой, доченька! — кричала она. — Завтра заселишься, пока что просто переночуй хоть! Ты ж не местная, сразу видно!
Элис остановилась. Медленно повернулась и заметила, как женщина несется на нее. Хотела улыбнуться, но не вышло.
— Как тебя зовут-то, mija? — все еще бежала она. — Я Летиция Хименес.
— Элис, — обронила она. — Элис Брайтвуд.
[сломана]
Глава 2.2. Неудачники: Нэйт.
«Порой, самый сильный удар
прилетает от тех, от кого не
ждешь»
Игорь Бауэр, автор.Модесто, Калифорния. Пятнадцать лет назад.
На трибуне футбольного поля сидел самый толстый мальчик в школе. Делал вид, что читает учебник, но не читал. Затаив дыхание, ждал звонка — слиться с толпой, чтобы его не видели.
Десятилетний мальчик весил больше любого учителя. По крайней мере, ему так казалось. Над ним смеялись не в классе — по всей школе. В десять он был выше сверстников, но это делало его только заметнее.
— Ты просто крупный, Натаниэль, — говорила мама, накладывая очередную порцию mac'n'cheese в его большую тарелку.
Это был ее язык любви. По-другому она не умела. Нэйт был единственным ребенком — выигрышем в лотерею.
«Мне бы не хотелось говорить такое, но у вас диагностирован эндометриоз», — слова гинеколога, которые она с ее молодым человеком услышала за шесть лет до его зачатия.
«Ты просто крупный, сынок».
После маминых слов отец всегда молчал. Внутри него боролись двое: один не хотел делать больно жене, другой — хотел, чтобы сын не умер от ожирения.
Когда Нэйту исполнилось тринадцать, его мама слегла в больницу. Рак после долгих лет эндометриоза. Отец боялся, что так будет, но все равно не мог подготовиться. Он собрался в больницу, а Нэйт сидел в гостиной и смотрел очередной повтор «Кика Бутовски» по Disney XD.
— Сын, ты поедешь к маме? — надевая ботинки, спросил он.
Нэйт молча встал и пошел собираться. По дороге отец все решался заговорить. Нэйт сидел впереди и просто смотрел в окно.
— Нэйт, — выдохнул отец, — мамы может не стать. Пожалуйста, будь готов к этому.
— Когда? — коротко спросил Нэйт.
— Не знаю. Надеюсь, я ошибаюсь. — Он рукавом куртки вытер слезу, стекающую по щеке, и продолжил вести машину.
Больница, палата, вся семья в сборе. Отец сидит в углу, опустив голову, и легко подергивается. Без звука.
— Нэйти, сынок, — хриплым голосом нежно протянула мама.
Нэйт смотрел на нее. Впалые глазницы, щеки. Кожа бледная, как мел, и тонкая, как бумага. Мама протянула ослабленную, почти безжизненную руку к щеке сына. Он почувствовал, как ее пальцы дрожат. Даже сейчас. Даже умирая, она пыталась быть сильной для него.
— Мам, — все, что смог выдавить из себя Нэйт.
— Ты меняешься, сынок. Будь смелым, не позволяй помыкать собой. Я тебя люблю, Нэй
Нэйт коснулся руки мамы. Ее рука упала. Из безжизненных, стеклянных глаз потекла одна-единственная слеза. Оборудование издало протяжный, ровный писк.
Тишина. Только звук приборов. И отец, который не мог поднять голову.
Еще несколько секунд Нэйт не понимал, что происходит.
Он сорвался.
Не сразу — сначала просто замер. Смотрел на ее руку, которая упала. На лицо — спокойное, пустое, чужое. А потом грудью выдохнул, будто его ударили. И закричал. Не слова — звук. Нижний, горловой, как у раненого зверя.
Руки сами потянулись к телу. Обхватили, прижали — горячее, еще теплое, почти живое. Он прижимался щекой к ее щеке, чувствовал, как кожа остывает, и шептал. Уже не кричал — давился словами, глотал их, выплевывал:
— Скажи еще. Скажи, что любишь. Скажи. Пожалуйста. Мам.
Пальцы впивались в халат, в плечи, в мягкую ткань, которая еще пахла ее духами — старыми, легкими, домашними. Чувствовал, как врачи берут его за руки, за плечи. Дергался, отбивался, не глядя. Кричал уже хрипло — сорвано.
Бесполезно.
— МАМ! МАМА!
Отец сидел в углу на корточках. Прижал кулаки ко рту — так, что костяшки побелели. Не издал ни звука. Только плечи ходили ходуном. Только смотрел в одну точку.
А Нэйт все еще обнимал тело.
И не хотел отпускать.
Если отпустит — это станет правдой.
Мать умерла. Отец ушел в запой. Нэйт стал менее разговорчивым. Начал защищаться.
Поначалу его избивали. Сильно. До потери сознания. Но месяцы шли, тело крепчало. Сил появлялось больше, уверенности — тоже. К тринадцати с половиной он уже не был тем мальчиком, которого все били. Он стал тем, кто бьет первым.
В квартире было тихо. Телевизор в гостиной что-то бормотал сам для себя. Отец спал на диване прямо в одежде. От него несло перегаром и потом. Иногда он всхрапывал, дергал ногой и снова затихал.
Нэйт сидел на кухне за столом. Перед ним стояла кружка с давно остывшим какао. В одной руке он держал телефон, другой медленно гладил спинку маминого стула. Просто гладил. Как будто это могло что-то изменить.
В трубке шли гудки. Нэйт смотрел на пустое место за столом. Ждал. Сам не знал чего. Наверное, чуда. Того самого, которое бывает только в мультиках и дурацких фильмах. Что сейчас мама возьмет трубку, засмеется своим тихим смехом и спросит, почему он не спит.
Гудки закончились. Женский голос сообщил, что абонент временно недоступен. Нэйт сбросил вызов и сразу нажал на звонок снова. Даже не думая. Палец сам нашел нужную кнопку.
Он провел ладонью по спинке стула и опустил глаза. Здесь всегда сидела мама. Утром пила кофе. Вечером рассказывала что-нибудь про работу. Спрашивала, как дела в школе. Просила не сутулиться. Иногда ругала отца за то, что тот опять бросил носки где попало.
Раньше Нэйт закатывал глаза и мечтал, чтобы она хоть ненадолго замолчала. Сейчас бы он многое отдал, чтобы снова услышать хоть что-нибудь.
Гудки продолжались. Один за другим. Ровные. Безразличные. Нэйт прижал телефон к уху сильнее и зажмурился. Подбородок дрогнул. Он уже понимал, что никто не ответит. Понимал это еще до того, как набрал номер. Но где-то глубоко внутри жила маленькая тупая надежда, которая отказывалась умирать.
— Мам — еле слышно выдавил он. — Ну возьми
Из гостиной донесся особенно громкий храп. Нэйт открыл глаза. Пустой стул. Пустая кухня. Пьяный отец на диване. Телефон в руке.
Только сейчас до него по-настоящему дошло, что мама больше никогда не сядет на это место. Никогда не откроет дверь. Никогда не позовет его ужинать. Никогда не поднимет трубку.
Он опустил голову и заплакал. Без крика. Без истерики. Просто сидел, вцепившись в спинку стула, и слушал гудки до тех пор, пока экран телефона не погас.
К пятнадцати он вымахал до ста восьмидесяти. Почти не ел, вес уходил сам по себе. Еще через полгода — под сто девяносто. Но колени вели себя странно. Стали менее подвижными, в некоторые дни не сгибались до конца. Он не придавал этому значения — думал, рост.
В один из дней его схватили за углом. Группа школьников, которым он чем-то насолил. Нэйт уже был готов дать отпор, но ноги сыграли за другую команду. Он не смог увернуться — они просто задубели.
Его избили. На этот раз не просто до потери сознания, а до реанимации. В больнице ему и поставили диагноз — множественная остеохондрома.
Два месяца он лежал прикованным к больничной койке — не мог согнуть ноги в коленях. Они предательски ныли, создавая фоновую боль. Из-за нее Натаниэль перестал замечать почти любой раздражитель. В больнице он почти не ел — не хотел. Последние следы того самого «Биг-Мака» полностью ушли.
Когда он наконец встал и посмотрел на себя — обомлел. Перед ним стоял высокий худощавый парень. С разбитыми костяшками и шрамами. Таких он видел только в боевиках несколько лет назад.
— Смотри, мам, — подбородок задрожал. Он сжал губы и пробормотал, глядя в зеркало: — А я и не крупный.
Он опустил голову. Слезы закапали на пол.
— Совсем.
После возвращения в школу никто не мог понять, кто перед ними. Всем казалось, что они знают его. Но мозг отказывался понимать, что это тот самый жирный Нэйт, которого все били.
Нэйт шел по коридору к своему шкафчику. Замечал, что девушки смотрят на него — не как на старого Нэйта. Ему было все равно.
Он открыл шкафчик, чтобы взять сменную обувь. Как вдруг почувствовал, что чья-то рука легла на плечо — чужая, тяжелая. Нэйт забыл, что хотел. Тело отреагировало быстрее мозга. Он не понял кто, но услышал только:
— Эй, Биг-Мак, дашь номер своей мамаш—
Удар.
Парень упал.
Нэйт сорвался. Налетел сверху, прижал коленом грудь. Одной рукой перехватил запястья парня — придавил к полу, зафиксировал.
Удар. В скулу.
Крик. Не слова — звук из самой глубины, рваный, будто внутри что-то лопнуло.
Удар. В нос. Кровь брызнула на пальцы. Нэйт не вытирал. Не смотрел. Все, что копилось годами — обида, страх, ненависть к себе, отцовское молчание, мамина «забота», — вырывалось наружу.
Он плакал. Слезы капали на лицо парня снизу. Мешали смотреть. Но он не останавливался. Бил. Кричал. Рыдал. Все вместе — в один сплошной, мокрый, безжалостный звук. Пока не услышал всхлип. Не свой — чужой.
Тот, кого он держал, уже не сопротивлялся. Только с силой отворачивал голову. Почти не двигался.
Нэйт замер. Кулак застыл в воздухе. Он смотрел на разбитое лицо под собой, на свою руку. На всех вокруг. Это был первый раз, когда он испугался самого себя. Отпустил. Медленно поднялся и пошатнулся.
Вытер лицо рукавом. Встал. И пошел дальше, не оглядываясь. Только кулаки сжимались. И внутри — тишина. Та самая, после которой ничего не будет как прежде.
В этот день отца впервые вызвали в школу. Хотели отправить Нэйта в колонию для несовершеннолетних, но отец пообещал, что подобного не повторится и откупился небольшой суммой.
«Ну ладно, он пацан молодой. Со всеми бывает. Но его точно стоит сводить к психиатру» — сказал директор, убирая конверт во внутренний карман своего пиджака.
После больницы Нэйт понял: не бить ногами и не бить лежачего — быть побитым самому. С тех пор любую драку он выигрывал. Ему было все равно. Противник лежит и просит не трогать? Запинает ногами. Человек в очках нарывается? Ударит прямо в очки, срать хотел он на то, что будет после.
Отец стал частым гостем директорского кабинета.
Последней чертой стало избиение двух парней — они донимали какую-то девочку. Это были не парни. Это были дети, на три года младше него самого.
Отец еле договорился замять дело. На этот раз отвалил крупную сумму за молчание. Даже не стал просить директора оставить сына. Сам все прекрасно понимал.
Уже приехав домой он посмотрел на своего сына. Весь побитый, в крови, с абсолютно безжизненным лицом. Просто стоит и смотрит на него. Сквозь него. В глубине души отец понимал, что это Нэйт. Сын. Его кровь. Но разум кричал, что он опасен. Отец, со слезами на глазах и болью в сердце, попросил сына уйти. Из этого дома, из его жизни.
— Я растил сына, а не монстра, — сказал отец, закрыв дверь на замок перед самым носом Нэйта.
— Растил? — ответил он с другой стороны двери.
Буквально в этот же вечер Нэйт зашел в магазин. Отец дал ему тысячу долларов на первое время. Он хотел купить немного еды.
Его заметил мужчина. Невысокий, полный. С усами и легкой залысиной. Сам не понял зачем — предложил Нэйту работу. Внешний вид парня выдавал его с потрохами.
— Мне негде жить. — сказал Нэйт.
— Ну ничего, малой. Можешь прямо в подвале жить, там уютно. — говорил мужчина. — Будешь работать у меня, а жить в подвальной комнате. Считай как дом.
Так он и поселился в магазине. Жил там нелегально, взамен помогая владельцу с работой. Иногда тот даже платил ему. За два года жестокость постепенно уходила. Не сама — ее вытесняла доброта человека, который стал Нэйту кем-то вроде отца.
Нэйт стал меньше агрессировать без повода, стал более сговорчивым и снова начал улыбаться.
К восемнадцати он остепенился. Не сразу — месяц за месяцем. Перестал бросаться на людей. Не потому, что научился прощать. Просто устал, да и вроде как Провокации его почти не трогали. Накопил на колледж. Хозяин магазина обнял на прощание перед его уходом, что-то сказал — важное, напутственное. Нэйт забыл через минуту. Не потому, что плевать. Потому что это Нэйт.
Денег хватило ненадолго. Отчислили через год. Он не злился. Только подумал: «А чего я ожидал?».
В том году появилась Нами. Тихая, уютная — он не умел объяснить иначе. Она не лезла в душу, не спасала, не переделывала. Просто была рядом. И Нэйт — сам того не замечая — менялся. Полностью перестал лезть в драки. Начал помогать людям. Просто так, без выгоды. Стал, будто, более робким и благодарным.
Может, из-за нее. Может, просто пришло время. Он не знал. Да и не думал об этом. Просто жил — и становился другим. По чуть-чуть. Как и положено.
После отчисления Нэйт не перестал общаться с Нами. Наоборот. У него появилось больше времени. Он провожал ее до дома, дарил цветы, рассказывал истории из прошлого, ходил с ней на свидания.
И влюбился.
Не до беспамятства, но настолько сильно, насколько даже мечтать не мог. На ее вопрос «А за что ты меня полюбил?» он смеялся и говорил: «Просто ты чудо». Нами была среднего роста, японка, со светлыми длинными волосами. Хотя Нэйт считал ее маленькой. Для него все люди были маленькими. Уже в восемнадцать лет он был ростом почти два метра.
Он хотел подарить Нами весь мир, но решил начать с меньшего. Подарить ей хорошую жизнь. Устроился помощником мастера по ремонту техники с уклоном в компьютеры. Там получил опыт, который пригодится в будущем. На первые деньги снял квартиру. Небольшую, не лучшую, далеко не в центре Модесто. Но уютное гнездышко — потому что с ним была Нами. Спустя время она переехала.
Они жили рука об руку: она училась, он работал. На работе он познакомился с парнем — таким же высоким, обаятельным и подкачанным. Мэтт.
— Нихрена себе ты махина, — сказал Нэйт, пожимая его руку. Это было настоящее, чистое изумление.
Поначалу Нэйт сторонился его, не хотел заводить друзей, но все вышло как-то само. Они могли ни с того ни с сего начать говорить о всякой ерунде: о погоде, о политике, о том, как Мэтт не попал в унитаз с двух метров. День за днем, слово за слово, и вот уже Нэйт подкалывает Мэтта за то, что он случайно выдавил весь тюбик термопасты за секунду.
Нэйт молча взял пакетик майонеза из своего обеда.
Мэтт нахмурился.
— Ты чего…
— Учись, бугай, — сказал Нэйт и, сдерживая улыбку, намазал майонез на процессор.
Мэтт молча посмотрел сначала на процессор. Потом на Нэйта. Тот все еще сохранял абсолютно серьезное лицо.