Зачем мы друг другу. Как ИИ изменит любовь, семью, работу и государство
- -
- 100%
- +
Нина Петровна своё мнение высказала сразу: «Мы рожали и не жаловались». За этим стоит не упрямство, а страх. Сорок лет она знала, что нужна: сначала ученикам, потом внукам. Там, где ребёнка вынашивает аппарат, а учит программа, бабушке приходится заново искать себе место. Она его нашла: связала носки. Смешно? А вы попробуйте придумать лучше.
Теперь женщина, которой в нашей истории нет. Сегодня детей для других вынашивают суррогатные матери: где-то за плату, где-то только за возмещение расходов. Аппарат заберёт у такой женщины заработок и вместе с ним риск, на который она ради него шла. Хорошо это для неё или плохо? Спросить стоит её саму, и ответ, скорее всего, будет: смотря что предложат взамен.
Клиника смотрит на аппарат как на услугу, а на каждую строку в анкете — как на строку дохода. Это не упрёк: клиника обязана зарабатывать. Но именно поэтому вопрос «что разрешено выбирать» нельзя оставлять продавцу.
Государство может увидеть в аппарате решение своей задачи: детей мало, а тут, кажется, появляется станок. Пока так говорят не министры, а предприниматели. Глава калифорнийской компании, которая пытается выращивать яйцеклетки в лаборатории, уже говорит, что это может оказаться лучшим средством против убыли населения. Учтите, что он ищет инвесторов. К тому, поможет ли это на деле, мы скоро вернёмся.
Есть и те, кому аппарат нужен как довод в чужом споре. Исследователи из двух британских университетов разобрали двадцать восемь тысяч комментариев под роликами об искусственной матке и отметили, по их словам, «высокий уровень женоненавистничества»: часть писавших радовалась, что женщины станут «не нужны». Техника, придуманная, чтобы спасать недоношенных, ещё не построена, а её уже записали в оружие.
И последний взгляд, главный. Самому ребёнку, думаю, не так важно, где он провёл первые девять месяцев, если аппарат дал ему всё, что даёт тело матери. Умеет ли он это, пока не знает никто. Зато ребёнку точно не всё равно, ждали ли его. И ему, судя по тому, что мы знаем о детях, зачатых с помощью доноров, важно узнать правду рано и от своих.
Кто родитель
Рано или поздно ребёнок спрашивает: «А откуда я взялся?» Взрослые выкручиваются как могут, от аиста до книжки с картинками. Ребёнку из будущей клиники ответ может понадобиться длинный. Загибайте пальцы: женщина, давшая яйцеклетку, мужчина, давший сперматозоид, другая женщина, давшая митохондрии, клиника с аппаратом и, возможно, совсем другие люди, которые растят. Пальцев одной руки едва хватает.
Вопрос «кто из них родитель?» звучит почти смешно. Но законы путаются уже сегодня, когда сторон всего три. В России матерью по умолчанию считается та, что родила: Семейный кодекс разрешает записать родителями супругов, давших свои клетки, только с согласия суррогатной матери. Правда, Верховный суд указал, что её отказ ещё не решает дела.
Итальянский закон строже. С 2024 года своих граждан там могут судить за суррогатное материнство, даже если всё было устроено в стране, где это законно. Грозит тюрьма до двух лет и вдобавок штраф до миллиона евро. Представьте, с каким чувством такие родители везут ребёнка домой.
А в Австралии в 2025 году выяснилось, что клиника перепутала эмбрионы и женщина родила ребёнка, генетически ей чужого. Чей он? По австралийским законам, как напоминают специалисты по этике, мать — та, что родила. А теперь уберите из этой истории роды. Аппарат не оставляет закону даже этой зацепки.
Пока мы спорим о родителях, есть загадка и потруднее: кем считать того, кто лежит в аппарате? Он уже не в теле матери, но ещё не родился. Британский правовед Элизабет Хлоя Романис считает, что такое устройство создаст новую стадию человеческого развития. У закона для неё пока нет слова. От ответа зависит, кто вправе решать судьбу ребёнка в аппарате и какой день считать днём его рождения, то есть когда ему потом задувать свечи. А спор об абортах, и без того непримиримый, получит новые доводы с обеих сторон.
Я бы начал с простого правила: родитель — тот, кто до рождения решил, что этот ребёнок появится, и взял на себя ответственность за него. Что-то вроде подписи, которую потом нельзя забрать назад. Клетки сами по себе родителем не делают. Всех случаев правило не решит: в австралийской истории «подписались» обе пары, и бумаги там не помогут, смотреть придётся на ребёнка. Есть у правила и цена: донор по закону становится ребёнку никем, даже если через двадцать лет захочет узнать, что стало с этим ребёнком.
Зато у самого ребёнка должно быть право узнать, как он появился. Опыт здесь уже есть. В Великобритании анонимность доноров отменили в 2005 году: с восемнадцати лет человек вправе узнать имя донора. Первые такие дети получили это право осенью 2023 года. Цена тоже есть: донором теперь становится только тот, кто готов к тому, что однажды ему позвонят.
Но, как мы видели, лучше, когда ребёнок узнаёт правду не в восемнадцать от государства, а в четыре от мамы. Так её и услышит Дашин сын в хорошем будущем: «Мы к тебе каждую неделю ездили».
Подпись из моего правила ставят за ребёнка, каким бы он ни родился. Но в клинике можно подписать и анкету, где заранее отмечено, каким его хотят получить. С каждой строкой в такой анкете ребёнок чуть больше похож на заказ, а заказом можно остаться недовольным. Где-то придётся провести черту между «избавить от болезни» и «собрать по вкусу». Провести её до появления рынка мы не успели: рынок есть. Остаётся решить, что с ним делать, и у каждого решения своя цена.
Британцы решили просто: разрешено только то, что в списке. Проверка на тяжёлую болезнь в списке есть, прогноза роста и ума в нём нет, и врач, который подсадит эмбрион, выбранный по такому прогнозу, нарушит закон, даже если анализ делали за границей. Цена у такой простоты одна: кто захочет и сможет, уедет туда, где продают.
Там, где запрещать не хотят, можно вспомнить Ольгин вопрос про мелкий шрифт и вынести ответ на первую страницу договора, крупно. Продаёте прогноз? Так и напишите: «В среднем плюс два с половиной пункта. Может быть ноль». Назовём это честным ценником. Наивно? Не совсем. В американском опросе небольшой группе участников сначала показали список рисков, а уже потом спросили мнение, и одобривших стало меньше на двадцать восемь человек из каждой сотни. Оговорюсь: это ответы в анкете, до покупок дело не доходило, и группа была маленькая. Но направление понятно: когда о рисках говорят заранее, желающих меньше.
Есть и самая неудобная мысль. Если выбор разрешён, он должен быть доступен каждому. Иначе им будут пользоваться только те, у кого есть лишние десятки тысяч долларов, и, боюсь, через поколение неравенство, которое было денежным, начнут считать врождённым. Пусть прибавка мала: для такого неравенства хватит и веры в неё. Цена понятна: платить придётся из общего кошелька за услугу, в пользе которой сомневаются сами врачи.
По-моему, запрет годится для способностей и внешности, честный ценник — для того, что всё-таки продаётся, а общий кошелёк — для защиты от тяжёлых болезней.
Допустим, с анкетой разобрались. Ребёнок появился, выбранный или нет, и его надо растить. У машины и тут есть предложение, так что вопрос встаёт другой: сколько воспитания можно ей отдать? Вот и обещанные предки идеальной няни: мягкие игрушки с чат-ботом внутри, их продают детям с двух лет. Каждый шестой американский родитель ребёнка до восьми лет такую игрушку уже купил. Так выходит по опросу, который в декабре 2025 года провела организация Common Sense Media, знакомая нам по первой главе. Поправка на интерес: сама организация добивается правил для детских чат-ботов.
Как такая игрушка себя ведёт? Американские защитники потребителей проверили несколько штук. Плюшевый медведь рассуждал на темы, от которых покраснел бы взрослый. Некоторые игрушки подсказывали, где дома искать спички и ножи, и огорчались, когда собеседник говорил, что ему пора. Кто вёл эти разговоры и насколько настойчиво игрушку подводили к опасному, в сообщениях не сказано.
Поэтому интереснее другой опыт, хотя он совсем маленький. Исследователи из Кембриджа сняли на видео, как четырнадцать малышей в лондонских детских центрах впервые играют с такой игрушкой. Пятилетний ребёнок сказал ей: «Я тебя люблю». Игрушка ответила: «Дружеское напоминание: пожалуйста, следите, чтобы общение соответствовало установленным правилам». Трёхлетний сказал: «Мне грустно». Игрушка ослышалась: «Не волнуйся! Я весёлый маленький бот».
Сегодняшняя няня, как видите, не слишком хороша. Она попросту глуха. Но посмотрите на детей: они её обнимали, целовали и говорили, что любят. «Они устроены так, чтобы привязываться», — говорит о малышах педиатр Дженни Радески. Машина станет лучше. Дети останутся такими же.
И вспомним хозяина из первой главы: у няни он тоже есть, и ему выгодно, чтобы ребёнок не выпускал её из рук. Справедливости ради: измеренного вреда пока нет, есть опасения, а отчёт кембриджцев предварительный. Родители тех же малышей в большинстве считали, что игрушка может помочь развитию речи.
Что с этим делают? В Калифорнии в сентябре 2026 года губернатор, по сообщению организации, которая этого добивалась, подписал закон: продажу и производство игрушек с чат-ботами в штате приостанавливают на четыре года. «Нужно нажать на тормоза, пока не будет доказано, что эти игрушки безопасны», — объяснял автор закона. Это пауза. Цена её в том, что техника за четыре года уйдёт вперёд, а купить игрушку можно и в соседнем штате.
Можно и мягче, правилами вместо запрета: пусть игрушка не уговаривает остаться, не выпрашивает секретов и не изображает друга. А кембриджские исследователи советуют родителям совсем простое: держать её в общей комнате и играть вместе с ребёнком.
Правило я бы предложил такое: пусть машина учит, а растит человек. Нина Петровна сорок лет объясняла дроби и знает, чего стоит объяснить их в десятый раз. Программа сделает это тем же ровным голосом, и это благо. А почему нельзя бить брата, должен объяснить тот, кто умеет всерьёз рассердиться и от души простить. Дана Саскинд, детский хирург и исследовательница раннего развития, напоминает о том, что легко упустить: медведь, который молчит, заставляет ребёнка самого придумывать за него слова. Говорящий отнимает у ребёнка эту работу.
Про аппарат чаще всего спрашивают одно: станет ли детей больше? Мы обещали вернуться к этому, когда говорили о государстве, которому аппарат может показаться станком. Ответ лучше искать у самих людей. В 2025 году этим занялась ООН. Она опросила четырнадцать тысяч человек в четырнадцати странах, от Швеции до Нигерии. Каждый пятый ожидает, что не сможет завести столько детей, сколько хочет.
Участников спросили и о том, что им мешает или мешало, и разрешили назвать несколько причин. Что, по-вашему, на первом месте? Деньги: их назвали 39%. Примерно каждый пятый говорил о ненадёжной работе, о тесном или дорогом жилье, о страхе перед будущим. У 14% нет подходящего партнёра, 12% назвали трудности с зачатием. Опрос пробный, проводился в интернете, а сам фонд ООН давно выступает против того, чтобы рождаемость поднимали нажимом. Так что цифры приблизительные, но порядок причин виден.
Перечитайте этот перечень. Техника из этой главы прямо отвечает только на трудности с зачатием и отчасти на отсутствие пары: завести ребёнка без пары станет проще, а растить его всё равно придётся кому-то. Остальные причины к телу отношения не имеют. Они лежат в кошельке, в квартире и в том, с кем эту квартиру делить. В России на одну женщину сейчас приходится меньше полутора детей. И 44% участников опроса ВЦИОМ согласились, что без собственного жилья заводить семью и детей не стоит. Среди самых молодых взрослых так думают 69%. Квартиру аппарат не выдаёт.
Деньгами рождаемость поднять можно, но немного и дорого. В американском городе Флинт матерям стали платить по семь с половиной тысяч долларов на ребёнка. Рождений прибавилось, и авторы первой оценки подсчитали, что каждый дополнительный ребёнок обошёлся программе в сто семь тысяч. Ольга объяснила бы разрыв между этими цифрами за минуту: платят за каждого новорождённого, даже за тех, кто родился бы и без программы, а всю сумму делят только на детей, которые прибавились. Оценка предварительная: это рабочий доклад, он не проходил рецензию, наблюдали один год, и неизвестно, родились ли эти дети сверх задуманного или просто раньше.
Самый любопытный пример — Южная Корея, страна с самой низкой рождаемостью в мире. Два года подряд рождаемость там растёт. В 2023 году на женщину приходилось 0,72 ребёнка, в 2024-м уже 0,75, а за 2025-й, по предварительным данным, вышло 0,80. Корейские статистики объясняют рост просто: стало больше свадеб. Социолог, которую цитирует агентство, осторожнее: возможно, дело ещё и в том, что тридцатилетних сейчас больше обычного. Оба объяснения сходятся в одном: дело в людях. Техники в них нет.
Беременность длится девять месяцев, детство двадцать лет, и машина снимает меньшую часть. Аппарат поможет тем, кто хочет ребёнка и не может его выносить, и это уже много. Рождаемость он, думаю, заметно не поднимет. Он сделает другое: у каждого ребёнка, появившегося так, будет человек, который заранее решил, что этот ребёнок нужен, и поставил ту самую подпись. Хватит ли одного такого решения, мы спросим в семнадцатой главе.
Слово скептику
Теперь слово скептику. Возражений у него пять.
«Про ЭКО говорили то же самое: чудовищный опыт, конец семьи. Обошлось. Обойдётся и здесь». Про аппарат почти согласен. ЭКО изменило способ зачатия и не тронуло главного: родители по-прежнему принимали того, кто родился. Но именно ЭКО сделало возможным меню: выбирать можно только из эмбрионов, которые лежат в лаборатории. Так что «обошлось» верно наполовину. Аппарат без меню — такая же помощь, как ЭКО. Меню без аппарата уже продаётся, и вот про него я бы «обойдётся» говорить не спешил.
«Родители всегда выбирали за ребёнка: школу, кружок, язык, город. Чем выбор эмбриона хуже?» Тем, что школу можно сменить, кружок бросить, из города уехать. Ребёнок вырастет и скажет «нет». Мне возразят: гены, выпавшие по жребию, тоже не сменишь. Верно. Но за жребий никто не отвечает, и по жребию ничего не обещано. А у выбранного есть автор и есть обещание, и сказать этому обещанию «нет» ребёнок не может. И ещё одно. Среди признаков, по которым предлагают выбирать уже сегодня, есть леворукость. Наших бабушек-левшей переучивали в школе, и тогда это тоже называлось заботой. Каждое поколение родителей точно знает, что для ребёнка лучше. Следующее обычно знает другое.
«Если можно сделать ребёнка здоровее, не сделать этого — вот что безнравственно». С тяжёлыми наследственными болезнями согласен без оговорок: желание уберечь от них будущего ребёнка не прихоть, и помогать надо каждому, кто об этом просит. Труднее середина. Одна из компаний обещает: если оба родителя больны диабетом, отбор из десяти эмбрионов заметно снизит риск для ребёнка. Это слова продавца. Врачи отвечают, что такие прогнозы пока не доказаны, а британское ведомство напоминает: чем строже отбор, тем меньше остаётся эмбрионов и тем ниже шанс родить вообще. Докажут — это станет медициной, и разговор будет другой. А дальше начинается слово «лучше». Два с половиной пункта за пятьдесят тысяч долларов — это не «здоровее». Это лотерейный билет с красивым названием. И расплачивается за него ребёнок, от которого теперь ждут результата.
«Сегодня прибавка — два с половиной пункта. А когда будет пятнадцать и почти даром, вы тоже скажете „лотерея“?» Не скажу. Довод о слабом прогнозе тогда отпадёт, и держаться за него было бы нечестно. Останутся два других. Чем точнее прогноз, тем длиннее техническое задание и тем труднее ребёнку оказаться не таким, как ждали. И второй, до которого мы дойдём в шестой главе: когда «полный набор» берут все, он перестаёт что-либо значить, а отказаться от него уже нельзя. Это мои предположения: такого мира ещё никто не видел.
«Запретите у себя — уедут туда, где разрешено. Какой смысл в запретах?» Смысл есть, хотя и не тот, на который обычно надеются. Запрет не останавливает всех. Он останавливает большинство, а остальных замедляет. Правка генов у будущих детей незаконна во многих странах, включая США. Три компании, которые, как мы видели, в 2025 году объявили, что хотят ею заняться, закон не остановил: две из них остановили нехватка денег и раздоры. Одно с другим связано: под незаконное дело труднее собрать и деньги, и серьёзных учёных. Но главное даже не это. Закон сообщает людям, что считается нормой. А когда сосед «взял полный набор», решать всё равно придётся не закону, а вам.
Где кончается рождение и начинается заказ
Остаётся найти границу. По-моему, она проходит там, где у родителей появляется право на претензию. Ребёнка принимают любым. Заказ можно признать неудачным. Заказчик может сказать «не то».
Выбор эмбриона, правка генов, клетки из кожи, аппарат вместо тела меняют способ появления ребёнка. Не каждая из этих ступеней сама добавляет строку в техническое задание, но с каждой оно может стать длиннее. Чем длиннее задание, тем естественнее вопрос, соответствует ли ему результат. Поставьте себя на место такого ребёнка. Вас выбрали из двадцати эмбрионов и исправили. Вам пятнадцать, и вы не хотите в медицинский. Легко ли вам оказаться не таким, как ждали?
И всё же родитель не исчезает ни на одной из этих ступеней. Мы это уже видели у семей с суррогатной матерью и донором: родителем делают не кровь и не беременность, а годы рядом. Родителя не остаётся только тогда, когда машине отданы и эти годы.
Поэтому главный рубеж проходит в детской, а не в лаборатории. И охраняют его не законы, а мы сами: каждый вечер, когда так удобно сказать: «Иди, тебе робот почитает».
Глава 3. Если всю работу заберёт ИИ
Вас знакомят с человеком. Что вы спросите у него вторым вопросом, сразу после имени?
«А чем вы занимаетесь?»
Мы задаём этот вопрос не из любопытства к чужой бухгалтерии. Мы спрашиваем: кто ты, с кем я говорю, на какую полку тебя поставить. Ответ «я хирург» или «я вожу фуру» сообщает о человеке больше, чем его паспорт.
Теперь представьте, что отвечать нечего. Не потому, что человек бездельник, а потому, что работы нет ни у кого. Эта глава не о том, наступит ли такой день. Она о том, что мы потеряем вместе с работой, кроме зарплаты. Зарплату, допустим, чем-то заменят; чем и на каких условиях, разберём в седьмой и девятой главах. Остальное заменить труднее.
Что видно уже сейчас
Начнём с хорошей новости: массовой безработицы из-за ИИ в статистике нет. Плохая новость в том, что закрывается вход. По расчётам Стэнфордской лаборатории цифровой экономики, к июню 2026 года молодых американцев 22–25 лет в профессиях, сильнее всего затронутых ИИ, работало на 19% меньше, чем следовало ожидать, глядя на их сверстников в остальных профессиях. Годом раньше разрыв составлял 15%. У опытных работников его нет. Часть экономистов объясняет провал общим спадом найма и удалённой работой; спор не закончен, и я не возьмусь назначить победителя.
Но допустим, стэнфордская группа права. Тогда ИИ первым делом забирает задачи новичков, те самые, скучные: свести таблицу, написать черновик, разобрать почту. А теперь вспомните, как вы сами учились профессии. Именно на них. Откуда через десять лет возьмутся опытные специалисты, если негде побыть неопытным? Пока этого не знает никто.
Есть в этой истории и неожиданность. Лет двадцать назад принято было считать, что сначала роботы заберут тяжёлый физический труд, а умственный оставят нам. Вышло наоборот: первыми под удар попали тексты, картинки и программный код. У инженеров есть наблюдение, известное как парадокс Моравека: машине легче сыграть в шахматы на уровне чемпиона, чем пройти через захламлённую комнату и не споткнуться. То, что умеет годовалый ребёнок, оказалось труднее высшей математики. Поэтому всё, что делается за экраном, уходит раньше, а всё, что делается руками в непредсказуемом месте, позже. Отсюда совет, который сегодня слышит каждый выпускник: иди в сантехники. Сантехник, мол, переживёт юриста: каждая квартира для него новая задача, и в неё надо прийти ногами.
Надолго ли хватит рук
Нина Петровна говорит внуку то же самое, только по-своему: «Ремесло не коромысло, плеч не оттянет». Тимур кивает с видом человека, которому это говорили уже все: «Знаю, ба, знаю». Совет надоевший, зато пока верный.
Кадровая компания Randstad разобрала пятьдесят миллионов объявлений о вакансиях. С конца 2022 года мастеров по отоплению и вентиляции стали искать на две трети чаще, строителей и электриков тоже заметно чаще. Ольга на такие цифры реагирует как бухгалтер и первым делом спрашивает, что именно посчитали. Посчитали объявления. Объявление ещё не работник, так же как выставленный счёт ещё не оплата. Да и зарабатывает Randstad как раз подбором работников.
Кто-то должен строить дата-центры для того самого ИИ, и на такой стройке, по американским данным, платят почти на треть больше, чем на обычной. Забавно: дом для искусственного ума пока строят самые обычные руки.
Но почему руки вообще оказались труднее головы? Многие инженеры отвечают: дело не столько в железе, сколько в учебнике. Попробуйте объяснить словами, как вы чистите картошку. С какой силой держать нож, где повернуть клубень, что делать с глазком. Скорее всего, через минуту вы махнёте рукой: «Ну, берёшь и чистишь».
Писать машина научилась потому, что люди веками записывали слова, и этих записей хватило на учебник. А как рука чистит картошку или затягивает гайку, не записывал никто. Учебника не было.
Сейчас его пишут, и пишут те самые руки. Калифорнийская фирма Micro1 набрала по договорам тысячи людей больше чем в пятидесяти странах, среди них Нигерия, Индия и Аргентина. Работа такая: закрепить телефон на лбу и снимать собственные руки, пока гладишь бельё, моешь посуду и готовишь. Студент-медик из Нигерии получает за это пятнадцать долларов в час, по местным меркам хорошо.
Журналисты агентства Bloomberg выяснили, что в Индии счёт идёт уже на десятки тысяч человек. Там это другие фирмы и другие люди: рабочие снимают собственную смену, режут овощи, шьют обувь, варят металл и получают около двух с половиной долларов в час. Многим, по их словам, не сказали, что записи пойдут на обучение машин, которые их заменят. Странная выходит пересменка.
В Маниле шестьдесят операторов присматривают за роботами, которые расставляют бутылки в токийских магазинах. Робот ошибается примерно в четырёх случаях из ста. Тогда оператор надевает шлем, берёт управление на себя и поднимает упавшую бутылку. Платят ему 250–315 долларов в месяц, примерно как оператору колл-центра. Его движения записываются и идут на обучение робота, которому оператор будет не нужен. Так что раз пятьдесят за смену он учит машину обходиться без него.
А в Китае объявили о сорока с лишним государственных центрах, и около двух десятков уже работают. Там люди в шлемах виртуальной реальности и с каркасами на руках, которые записывают каждое движение, сотни раз в день открывают дверцу микроволновки, чтобы робот запомнил, как это делается.
Присмотритесь к этим людям. По-моему, они продают умение своих рук, и продают его один раз. Робот, которого они выучат, будет работать годами. Им платят за час.
А как успевают сами ученики? За первую половину 2026 года, по подсчёту аналитической фирмы IDC, в мире отгрузили почти двадцать пять тысяч человекоподобных роботов. Это впятеро больше, чем за те же полгода годом раньше. Другие счётчики дают девятнадцать–двадцать две тысячи. Почти все сделаны в Китае, и стоит такой в среднем около тридцати тысяч долларов, как автомобиль.
Рост впечатляет, пока не спросишь, куда они поехали. Больше двух третей отправились в лаборатории, на выставки и в те самые государственные центры, где роботов учат. Ученики пока сидят за партами.
Домашнего робота за двадцать тысяч долларов, на которого осенью 2025 года открыли предзаказ в Америке, корреспонденту американской газеты показывали в деле: воду из холодильника он достал, а с одеждой возился долго и неловко. Горячее, тяжёлое и острое фирма не обещает доверить ему, даже когда он научится работать сам. На показе его водил человек в шлеме, сидевший в другом месте. Так что с одеждой в тот день возился всё-таки человек, только издалека.
Что будет дальше, знающие люди оценивают по-разному, и по правилу из введения я называю имена. Илон Маск хочет продавать своего робота всем желающим к концу 2027 года. По сообщениям журналистов, которые фирма не подтверждала, в августе 2026 года его завод собирал уже по нескольку сотен штук в неделю, пока в основном для собственных испытаний. Маск продаёт роботов, и со сроками он ошибался не раз.
Родни Брукс, один из основателей компании, которая сделала первый массовый робот-пылесос, называет надежду научить робота ловкости по видеозаписям «чистой фантазией». В человеческой руке около семнадцати тысяч датчиков прикосновения, а записей осязания, в отличие от текстов и картинок, никто не копил. Вспомните картошку: камера на лбу видит нож, но не чувствует, как он идёт под кожурой. По прогнозу Брукса, через пятнадцать лет удачные роботы будут мало похожи на человека: на колёсах и с несколькими руками. Интерес есть и у него: фирма, где он сейчас отвечает за технику, делает складских роботов как раз на колёсах. Каждый из двоих предсказывает будущее, подозрительно похожее на собственный товар.