Сердце в ладонях. О случайностях, выборе и кардиохирургии
- -
- 100%
- +
В школе, наверное, в классе седьмом, с нами учился парень по имени Юра Гвазава, который уже тогда играл и тренировался профессионально. И вот он нас втянул в чемпионат города среди школ. Это был настоящий, серьезный чемпионат, и за ним все в городе с большим интересом следили. Наша школа там выиграла все матчи и заняла первое место.
Я играл в футбол лет до пятидесяти пяти. Помогло то, что на Ленинском проспекте, в 30 метрах от моей работы, к Олимпийским играм построили большой спортивный зал. Там, под крышей, можно было с комфортом гонять мяч круглый год. Но при всем удобстве, если играешь в зале, нагрузка получается большая: бегать приходиться практически беспрерывно, как в баскетболе.
Так я и играл, пока меня не травмировал один из аспирантов. Я всегда играл правого крайнего нападающего, или полузащитника, или правого атакующего полузащитника (в прежние времена говорили – правого инсайда). Это мое любимое место. В ворота меня даже ради шутки нельзя было поставить. Да и защитником я играть не хотел. Какой интерес бегать за нападающим и не давать ему играть? Мне надо было, чтобы за мной гонялись, чтобы я обыгрывал, уходил, отрывался, отдавал острые пасы или сам бил по воротам. В этом для меня состояла красота и радость игры.
* * *Был у меня одноклассник, который играл за кутаисское «Торпедо», команду группы «А». Имя его было Арвелод, однако все звали его Туя. Это прозвище он получил еще в школе. Придумал его наш легендарный двоечник Гарри, обладавший удивительным даром давать клички, которые на многие годы, а то и на всю жизнь прилипали к человеку.
Гарри узнал, что туя – это такое дерево, которое растет медленно и до самой старости остается маленьким. Мы все тогда быстро тянулись вверх, а Арвелод сильно отставал и по-прежнему оставался малорослым. Прозвище прилипло к нему намертво. Даже болельщики на стадионе орали: «Туя, давай! Туя, бей! Туя, молодец!» Потом Туя закончил институт и работал технологом. Специалист он был замечательный. А в начале девяностых у него приключился инфаркт. Ребята едва живым привезли его в Москву. Я его прооперировал. По статусу он был беженец. Но удалось оставить его при клинике, и он долгие годы очень хорошо и полезно у нас работал. Потом все-таки вернулся в Грузию и там умер несколько лет назад.
В его футбольной молодости была такая забавная история, он мне ее сам рассказывал. «Торпедо» Кутаиси играли тогда с московским «Динамо». Игра эта уже ничего не решала и была, по сути, товарищеской. Они и договорились, сгонять «ничейку». Это, конечно, нехорошо, но в футболе договорные матчи случаются и на любительском, и на профессиональном уровне.
Стадион в Кутаиси был набит под завязку. Туя играл в полузащите, как теперь говорят, опорником. Был он хотя и маленький, но очень быстрый и цепкий в отборе мяча, хорошо видел поле и толково распасовывал мячи. Какого-то особенно сильного удара у него не было, все же он был маленьким и легким.
Все шло к нулевой ничьей. Стадион недовольно гудел, так как надежды на интересную игру не оправдались. Остается минут двадцать до конца. Мяч попадает к Туе. Он переходит в центр поля и бьет. В воротах стоял не кто-нибудь, сам Лев Яшин. Не ожидая неприятностей, он вышел далеко из ворот. Когда понял вдруг, что мяч, пущенный маленьким полузащитником с центра поля, летит в его ворота, то со всех ног рванул назад, прыгнул, но все равно не успел. Мяч нырнул под перекладину! Стадион взвыл от восторга: «Туя, Туя!»
Это когда такое можно увидеть, что самому Льву Яшину гол залетает «за шиворот» с центра поля! Тут к Туе подбегает капитан команды и злым шепотом говорит: «Туя! Ты чего творишь, мы же договорились!» – «Так я и не собирался забивать», – честно признается Туя. В результате стадион увидел совершенно замечательную концовку игры. Динамовцы атаковали беспрерывно и так яростно, словно от этого матча зависело их первое место. В конце концов знаменитый Валерий Маслов этот нежданный-негаданный гол Туи отквитал. Подбежал к нему и говорит: «Слушай, Туя, мне понравилось, давай еще по одному сообразим!»
Кстати, и у меня была похожая игра, которую я потом видел во сне и каждый раз все, что случилось, как бы снова переживал. Это было в Москве в 1963 году. У нас тогда проходило первенство института между потоками. Так разделили специально, чтобы побольше было команд. Вот на лечфаке у нас, например, было три потока (то есть получалась не одна факультетская, а три полноценных команды).
Играли в Лужниках на тренировочном гаревом поле. Для того, чтобы выиграть первенство института, нашей команде достаточно было сыграть вничью. Это, по своему опыту знаю, всегда плохо. И вот, как это часто бывает, играя на ничью, мы пропускаем гол. В этом случае неимоверно трудно бывает переломить ситуацию, собраться, настроиться и заиграть по-настоящему. А мы не можем собраться, хоть умри! До финального свистка остаются какие-то минуты, и всех начинает охватывать отчаяние. Ничего не получается, хоть плачь. И уже всем понятно, что так вот нелепо мы лишаемся чемпионского звания, которое, казалось, было уже в кармане.
И вот я оказываюсь примерно в той же ситуации, в которой когда-то был Туя. Вижу, что вратарь вышел из ворот и стоит у самой линии штрафной площадки. Хорошо помню этого вратаря и даже фамилию его – Радионов. Он вообще-то волейболист и в футбол играл редко, но в воротах стоял неплохо, потому что, как любой волейболист, был очень прыгучий и ловкий. Никаких падений он не боялся даже на жестком и колючем гаревом поле. Да в этот раз еще кураж какой-то на него нашел. Все, что летело в ворота, он брал или отбивал. Никак мы не могли этого волейболиста пробить.
И вот я перешел среднюю линию поля, увидел, что Радионов далеко вышел из ворот и, не раздумывая, шлепнул. Когда вратарь сообразил, что мяч летит в ворота, было уже поздно. Все равно он помчался обратно со всех ног, прыгнул и… только чуть-чуть не достал. Так мы вымучили желанную ничью и стали чемпионами института, и я сразу вспомнил своего товарища Тую и гол, который он забил самому Льву Ивановичу Яшину.
* * *Когда дело касается увлечений, в особенности шахмат, многое зависит от одного человека. Так вот, этого человека звали Авнер Иосифович Фейдер. Жену его звали тетя Тося. Детей у них не было. Авнер Иосифович попал в Поти во время войны. Эвакуировался с моряками из Севастополя, прижился и остался здесь навсегда. Был он кандидатом в мастера спорта по шашкам и в шахматы играл примерно на таком же, очень высоком для наших мест уровне.
Авнер Иосифович организовал в Поти шахматно-шашечный клуб, в котором с утра до позднего вечера кипела жизнь (по-моему, там и в полночь светились окна и люди сидели неподвижно, склонившись над досками). В клубе постоянно пропадали взрослые и дети самых разных возрастов. Причем играли не обязательно взрослые со взрослыми и дети с детьми. Нередко седые ветераны азартно сражались даже со школьниками из младших классов – и страшно переживали, если не удавалось выиграть.
В Поти было несколько постоянных и сильных сборных различных возрастов, которые бились между собой на первенстве города, а также участвовали в чемпионатах Грузии. Занимались мы очень серьезно, и большая шахматная библиотека Авнера Иосифовича была постоянно разобрана по рукам. Не знаю уж как, но ему постоянно удавалось пополнять ее книгами великих чемпионов – Стейница, Ласкера, Алехина.
Шахматные книги, которые невозможно было купить, он старательно переписывал от руки, а мы переписывали следом уже с его рукописи. Безумно трудная работа, зато какое удовольствие иметь такую книгу и анализировать бесконечно интересные и поучительные партии величайших мастеров древней игры.
Вспоминаю, как я сам попал в шахматную школу Авнера Иосифовича. Это произошло, можно сказать, совершенно случайно.
Приятель-одноклассник пригласил меня домой, завел в свою комнату, где уже стояла шахматная доска. Наскоро объяснив мне правила, предложил сыграть. Первую партию он выиграл легко. Вторую и третью тоже. И только посмеивался, указывая на мои элементарные ошибки. Четвертую я свел вничью, чем очень сильно удивил приятеля (впоследствии больше он у меня ни одной партии не выиграл).
На следующий день он отвел меня к Авнеру Иосифовичу, и с тех пор я делил свое свободное время между родным и привычным футбольным полем и таким же любимым шахматным клубом чудесного Авнера Иосифовича. Дома я только ночевал, наскоро перекусывал и делал уроки.
Не знаю уж как, все тогда происходило на совершенно бескорыстной безденежной основе, но Авнеру Иосифовичу удавалось приглашать в клуб по-настоящему сильных шахматистов. Я лично участвовал в игре с известным гроссмейстером Бухути Гургенидзе, когда тот давал в нашем клубе сеанс одновременной игры. По просьбе того же Авнера с нами занимался Ираклий Лолуа – он тренировал чемпиона мира по шахматам Тиграна Петросяна, когда тот жил в Тбилиси. Ираклий много рассказывал нам об этом выдающемся шахматисте и даже возил нас на республиканские соревнования. Любопытно, что потом мне довелось познакомиться с сыном Тиграна Петросяна Вартаном – мир тесен.
Стиляги
Когда я заканчивал школу, пришло время стиляг. Это было очень интересное и яркое время. Мы у себя в Очамчире или Поти могли сотворить, как я теперь понимаю, лишь бледное подобие той моды. Моя тетя, у которой я тогда жил, умела шить. Тогда почти все женщины шили сами, и у многих были швейные машинки знаменитой фирмы «Зингер» (доставшиеся от бабушек).
Уступая моим настойчивым просьбам, тетя с тяжелой душой зауживала до предела мои брюки – а у меня их было всего двое. Долго она сопротивлялась и хотела не «губить» хотя бы одни. Тете трудно было понять, что жизнь стала другой и молодой человек теперь должен выглядеть совершенно не так, как ей нравилось и казалось приличным.
Он должен был расслабленно «прошвыриваться» по людному бульвару в узких, почти в обтяжку брюках и в пиджаке с широченными плечами (приходилось подшивать большие ватные прокладки). Ботинки у настоящих модников были на толстой белой подошве, которая называлась «манной кашей». Волосы у стиляги должны были блестеть от бриолина (возможно, это называется как-то иначе, все равно никто из нас его в глаза не видывал, а волосы мы ничем не мазали).
Это было трудное время, прежде всего из-за бедности. Ни у кого из нас не водилось денег. А выглядеть хотелось красиво. Поэтому наши мамы и тети со слезами на глазах «портили» приличные вещи, превращая их для нас в стильную одежду.
Надо сказать, что тогдашние власти с этой «модной болезнью» активно боролись. Стиляг ругали учителя и стыдили на школьных комсомольских собраниях. Эти эпизоды оставили в душе тяжелое воспоминание. К счастью, у нас до крайностей не доходило, а ведь в некоторых местах стиляг насильно стригли – отрезали ножницами сложно закрученный кок на голове.
Зато сейчас я непритязателен с точки зрения одежды. У меня сохранились все мои костюмы с аспирантских времен, поэтому их много. С тех же аспирантских времен я ношу почти исключительно белые рубашки и выбрасываю их, только когда они рвутся…
Глава вторая
Ранние годы
Первый мед: как я стал студентом
В выборе специальности большое влияние на меня оказала старшая сестра Марина, которая училась в Одесском медицинском институте. Она, конечно, хотела, чтобы я стал врачом.
Должен также заметить, что в разговорах со сверстниками, когда речь заходила о выборе специальности, одной из первых мы называли профессию врача. Это во многом объяснялось тем, что после войны вокруг было много больных, раненых, инвалидов, потерявших руки и ноги. Очень хотелось этим людям, которые пожертвовали для нас своим здоровьем, как-то помочь.
Да и вообще в то время профессия врача считалась очень уважаемой. Тогда не выбирали выгодных профессий. Никто, например, не говорил, что если выучиться, скажем, на юриста или финансиста, то будешь потом много зарабатывать. Такие расчеты считались неприличными, просто шкурными. Да и уровень жизни у всех был примерно одинаковый.
Моя старшая сестра Марина была для меня авторитетом, и я решил поступать туда, где она училась. Это был Одесский медицинский институт. В Поти тогда поступать было некуда. Ехать учиться можно было на поезде в Тбилиси либо на теплоходе в Одессу. В Тбилиси мало кто ездил, потому что там своих абитуриентов хватало.
Я поехал в Одессу, но поступить не удалось. Об этом не жалею. Да и кто знает, как пошла бы моя жизнь, учись я в Одессе, а не Москве. Однако надо признаться, что из Одессы я возвращался не в лучшем настроении и даже приехал не в Поти (мне было стыдно), а в Очамчиру. Сразу поступил на работу, потому что в семье у нас зарабатывала одна только мама и жить было трудно. К тому же производственный стаж давал преимущества при поступлении в институт. По возрасту это был у меня последний шанс поступить перед армией. И дело не в том, что я избегал военной службы, просто не хотелось откладывать учебу в институте на целых два года.
В Очамчире я стал работать на строительстве чаеразвесочной фабрики. Со мной на фабрике работал приятель, который собирался поступать в МГУ на юридический факультет. Вот он и уговорил меня ехать в Москву.
Моя тетя, добрейшей души человек, у которой я тогда жил, купила мне билет до Москвы и дала с собой сто рублей – большую по тем временам сумму. Так что мне хватило на жизнь, пока я сдавал экзамены. Помню, что мы с товарищем заплатили 30 рублей за проживание в квартире его знакомых на улице Чайковского (сейчас Новинский бульвар), ну, а еда тогда стоила совсем недорого. Экзамены я сдал хорошо. Не понадобилась даже льгота за рабочий стаж – и без того набрал проходные баллы с запасом.
Студенческая жизнь принесла мне много сюрпризов. Расскажу одну историю, забавную и характерную.
На втором курсе я впервые попробовал пиво. Причем не просто пиво, а «ерша». Получилось это так. Я опоздал на первую лекцию по физиологии и в коридоре столкнулся со своим однокурсником, который тоже опоздал. И вот он мне говорит: «Слушай, пойдем выпьем пива. Все равно опоздали». Пиво у нас продавали в главном корпусе на Моховой. Мы пришли, заказали. А я пива в жизни не пил, хотя в Поти был завод. Вино пил, а пиво – не пил. И ладно бы пиво, но тут он достает чекушку водки, 250 мл, и доливает нам в стаканы. А это же страшный «ерш»! Само собой, я серьезно опьянел, а он как ни в чем не бывало: «Пойдем, – говорит, – на вторую половину лекции». И мы пошли.
Лекцию читал Петр Кузьмич Анохин, выдающийся физиолог, академик, ученик Павлова. Сам я плохо помню эту историю, но мне потом ребята рассказывали, что я зашел в аудиторию. А она большая, амфитеатром. Впереди длинный стол, и вдоль него ходит Петр Кузьмич Анохин. Подхожу я, значит, к столу, стучу по нему палочкой (я с каникул привез палочку, на которой было написано разными цветами «Сухуми») и спрашиваю его: «Что вы тут делаете?»
Как повел себя этот великий человек? Он посмотрел на меня и сказал: «У нас сегодня вводная лекция, молодой человек. Проходите, присоединяйтесь». Как будто мы опоздали совсем чуть-чуть и это не второй час лекции идет. Тут подскочили ребята, оттащили меня куда-то наверх амфитеатра, где я и проспал остаток лекции. Помню, когда меня разбудили, чувствовал себя отвратительно. Потом, уже на улице, окончательно пришел в себя. Но я очень благодарен Петру Кузьмичу Анохину, царство ему небесное. Большой человек! Таких много было в Первом меде.
Кружок
Когда я учился в институте (это было на втором курсе), я начал встречаться с девушкой, которая впоследствии стала моей женой. И вот однажды мы поссорились. Такое бывало: редко, но случалось. Возникла непредвиденная пауза в наших отношениях. Вот я и решил: пока Оля на меня дуется, займусь каким-то полезным делом, – и поступил на курсы английского языка. Вскоре мы с Олей помирились, но курсов я уже не бросил.
Два года три раза в неделю по четыре академических часа – это занимало почти все мое свободное время. Зато результат был отличный.
Когда я закончил занятия английским, уже на четвертом курсе, то как-то привык к тому, что свободного времени у меня нет. Привык к системной работе, когда каждая минута рассчитана и занята, а с окончанием курсов вдруг прореха возникла – я даже растерялся.
Как будто специально в это время подходит ко мне мой товарищ – Боря Гельфанд. Он был тогда старостой кружка на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии. (Впоследствии Б. Р. Гельфанд заведовал кафедрой в РНИМУ им. Н. И. Пирогова, был академиком РАН. Он скончался в апреле 2017 года.) Борису нужно было перейти в какое-то другое место. Заведующий кафедрой академик Владимир Васильевич Кованов (бывший ректор нашего вуза, а позже вице-президент АМН СССР) сказал, что отпустит его только в том случае, если он подыщет достойную замену. Боря прикинул и решил, что такой заменой могу быть я, и стал меня уговаривать, мол, у нас в кружке очень интересные дела, даже пересадку сердца делаем (собакам)… Предложи он это несколько дней назад, я бы отказался, а теперь сам искал, чем бы заполнить свободное время.
Между прочим, студенческий научно-экспериментальный кружок «Эскулап» на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии Первого МГМУ им И. М. Сеченова – организация легендарная. «Растить искателей» – вот девиз кружка, сопровождавший многие поколения студентов, приходивших сюда.
Боря Гельфанд представил меня своему научному руководителю М. В. Биленко. Система работы у кафедры была такая: аспиранты предлагали дерзкие, интересные темы, затрагивавшие ключевые вопросы мировой хирургии. Поскольку штат кафедры был невелик, то в помощь себе аспиранты набирали студентов.
Меня взял к себе Г. Э. Фальковский, у которого уже было два помощника. Георгий Эдуардович, в то время аспирант, занимался со студентами топографической анатомией и проводил со своей группой эксперименты на животных. Лаборантов не было, все от начала до конца организовывали сами кружковцы. Мы отрабатывали в эксперименте самые сложные операции с искусственным кровообращением, вплоть до пересадки сердца (Боря правду говорил). Вот тогда я и узнал о великом Владимире Петровиче Демихове, который в то время совершал настоящие чудеса. Шел 1963 год. Занятия и эксперименты мне очень понравились, я быстро втянулся в эту работу и увлекся ей.
Потом Георгий Эдуардович защитил диссертацию, и группа, которую он вел, распалась. Я стал искать себе новую тему. Отправился в библиотеку, обложился книжками и журналами (русскими и англоязычными) и начал искать что-то интересное для себя.
Как-то наткнулся на незнакомое мне понятие – гипербарическая оксигенация при лечении инфаркта миокарда. Просто упоминание и сноска, что подробно это описано в таком-то (иностранном) журнале. Я стал разыскивать этот журнал, но его в библиотеке не оказалось, в Советский Союз он, оказывается, не поступал.
Зато я нашел другую статью о гипербарической оксигенации как о средстве удлинения возможных сроков выключения сердца из кровообращения во время операций. Написал статью хирург из Голландии. Эту статью я в одном из иностранных журналов нашел. Она была на английском, но после курсов для меня это уже не было препятствием. Наоборот, я даже какое-то особенное удовольствие получил от того, что иностранный язык сразу же начал на меня работать!
С Фальковским мы занимались искусственным кровообращением, другой известный мне специалист Борис Алексеевич Константинов в то же самое время проводил опыты по гипотермии (операции с охлаждением). Гипербарической оксигенацией у нас никто тогда не занимался, и я сразу решил: именно это станет теперь моей главной темой.
Вася
Попытаюсь как могу популярно рассказать, что такое гипербарическая оксигенация (ГБО). Это применение кислорода под высоким давлением во время проведения операций. Принцип ГБО заключается в значительном повышении парциального давления кислорода в тканях организма: оно значительно больше, чем даже при дыхании чистым кислородом при обычном атмосферном давлении.
Метод этот имеет свою предысторию. Первую «камеру» для лечения сжатым воздухом создал знаменитый врач Роберт Бойль еще в 1660 году – а усовершенствовал изобретение его современник, английский хирург Натаниэль Хеншоу. Однако по-настоящему заработало это новаторство только в ХХ веке. «Кислородные палатки» впервые широко применялись во время Великой Отечественной войны и спасли множество жизней. Первую современную операционную ГБО создал в 1956 году голландский хирург Ите Борема, он же сделал первую операцию на сердце в условиях гипербарической оксигенации – и по заслугам считается основоположником метода.
Международное общество подводной и гипербарической медицины одобрило применение метода ГБО при следующих ситуациях: воздушной и газовой эмболии, отравлении угарным газом и цианидами, при газовой гангрене, острых травматических повреждениях, компрессионной болезни (главная беда ныряльщиков и водолазов), заживлении ран, высокой кровопотери (анемия), внутримозговом абсцессе, некрозирующей инфекции мягких тканей, остеомиелитах, радиационном повреждении, при кожной пластике и термических ожогах…
Это далеко не полный перечень применения метода ГБО. Так что не было ничего удивительного в том, что я сразу заинтересовался этим перспективным делом и решил серьезно заняться его изучением и применением.
Решить-то решил, но как все организовать? Было понятно, что проведение таких операций – весьма сложное дело, а сконструировать операционную для такой работы – что подводную лодку построить. Но когда тебе двадцать с небольшими и ты по-настоящему увлечен какой-то, пусть даже самой головоломной идеей, преград не существует. Я не откладывая занялся строительством.
Мне было понятно, что операционная для гипербарической оксигенации – это что-то вроде герметично закрытого автоклава. Не теряя времени, я отправился на поиски чего-то подходящего в подвал корпуса, где располагалась кафедра. Там у нас базировались рабочие, занимавшиеся техническими проблемами в институте. Решил посоветоваться с ними по поводу изготовления необходимого мне устройства. Неожиданно я обнаружил там два автоклава в относительно приличном состоянии. Именно такие, какие были нужны! После предварительного осмотра стало понятно, что аппараты мне подходят. Именно то, что надо, с вполне исправными герметичными дверцами; но повозиться все равно придется…
Конечно, хорошо, что эти агрегаты существуют, подумал я; но ведь они наверняка кому-то принадлежат. И, скорее всего, мне их просто так не отдадут. Я еще раз внимательно все осмотрел и убедился, что агрегаты старые и поставлены сюда специально для того, чтобы погрузить их на машину и вывезти (скорее всего, на свалку). Бегом вернулся на кафедру, взял двух студентов из кружка – Толю Дронова и Диму Аракчеева. С ними втроем мы и затащили эти довольно-таки громоздкие и тяжелые штуки в нашу аспирантскую комнату.
Как выяснилось, этими старыми автоклавами и правда никто не интересовался, они были подготовлены к эвакуации на свалку. Из автоклавов мы начали строить свою первую камеру для экспериментальных целей с дистанционным управлением.
В нашей институтской мастерской плотники соорудили по моим чертежам специальный операционный стол, на который можно было укладывать оперируемую собаку. Внутрь автоклава изначально были проведены трубки, через которые раньше подавался воздух и выпускался пар. Эти трубки несложно было приспособить для подачи в операционную под давлением воздуха, обогащенного кислородом. Камеру, в которой нам предстояло работать, можно было накачивать до давления, соответствующего двадцати (и даже больше) метрам глубины, сюда же подавали необходимый объем кислорода. Все работало довольно надежно.
Об этой затее узнал Кованов и пригласил меня для беседы. Разговор у нас получился интересным и довольно долгим, так как Владимиру Васильевичу хотелось в подробностях разобраться, как все происходит и работает. То, что нам удалось сделать, ему понравилось, и во многом благодаря этому новому делу меня взяли в аспирантуру сразу после окончания института.
Тогда я и начал делать операции на собаках в барокамере. Это понятно: аспирант имеет большие преимущества перед студентом. Не говоря уже о том, что его стипендия вдвое больше студенческой, аспирант не имеет ограничения в материале. Он получает столько собак, сколько нужно для его опытов. Кроме того, ему полагается для протирки и обработки приборов восемь литров спирта в месяц. С таким капиталом в нашей стране во все времена можно горы свернуть.
Когда я начал готовиться к операциям, сразу поставил перед всеми своими друзьями задачу найти большую трубу (диаметром примерно 50 и длиной не меньше 140 сантиметров). Все в моем автоклаве было рассчитано так, что именно такой размер трубы проходил. Вскоре такая труба нашлась на стройке возле Киевского вокзала.