Между миром и войной. Третье состояние

Убивает либидо и репродуктивную функцию. Природа не дура. Если вокруг война и голод, рожать детей — преступление против вида. Организм отключает «неважные» функции. Вы теряете интерес к сексу. Мужчины — потенцию. Женщины — цикл.

Я перечисляю это не для того, чтобы напугать. А для того, чтобы вы поняли: ваша усталость, забывчивость, бессонница — не «вы плохой», а химия. И с этим можно работать. Кортизол — блестящий механизм для выживания в каменном веке. Но мы живем не в каменном веке, а в мире, где информация о катастрофах обрушивается на нас непрерывным потоком. И наш мозг не успевает перестроиться. Он думает, что опасность везде. Всегда. Прямо сейчас.

И включает тревогу на полную мощность, но почему-то не выключает.

В следующем разделе мы поговорим о том, как это выглядит изнутри, но не в терминах нейробиологии, а в понятиях жизни. Как человек чувствует себя, когда его мозг застрял в кортизоловой петле. И почему он не может просто «взять себя в руки», как советуют бодрые коучи.

А пока — просто подумайте вот о чем.

Мы так боимся пропустить что-то важное в новостях, что готовы жертвовать своим здоровьем, сном или отношениями. Мы думаем, что контроль над информацией даст нам контроль над жизнью. Но на самом деле информация контролирует нас.

Кто кого держит на поводке? Вы — новости? Или новости — вас?

3.3. Жизнь в режиме ожидания

Человек с хронически повышенным кортизолом не похож на киногероя в панике. Он не мечется по комнате, не кричит и не заламывает руки. Внешне он может выглядеть совершенно спокойным. Даже отстраненным. Беда в том, что его спокойствие — обманка. Внутри него никогда не затихает работа. Он постоянно сканирует горизонт. Он ждет.

Чего именно? Он и сам не знает.

Просто ждет. Что вот-вот случится что-то плохое. И нужно быть готовым. Всегда. Ко всему.

Как это выглядит изнутри?

Первое — постоянное чувство опасности. Вы идете по улице и замечаете каждого человека, который приближается к вам. Вы слышите звук мотора и на секунду замираете — не замедляется ли? Вы читаете сообщение от начальника и прокручиваете в голове все возможные катастрофы, прежде чем его открыть. Мир — это минное поле. И у вас нет карты.

Второе — невозможность расслабиться. Даже когда вы садитесь в кресло с чашкой чая, в голове нет покоя. Она продолжает прокручивать прошедший день, планировать завтрашний, додумывать невыполненные задачи, возвращаться к несказанным словам. Вы пробуете медитировать — и чувствуете, как внутри дрожит какая-то струна. Вы пробуете заняться йогой — тело слушается, но ум отказывается затихать. Вы ложитесь спать — и лежите с открытыми глазами, потому что мозг не получает команды «отбой».

Третье — гиперконтроль. Вам кажется, что если вы будете держать всё под контролем, тревога отступит. Поэтому вы перепроверяете замки. Вы планируете всё до минуты. Вы пишете списки, делаете скриншоты, сохраняете важные номера. Вы не можете позволить себе сюрприз. Потому что сюрприз — это всегда угроза. Но контроля много не бывает. Чем больше вы контролируете, тем сильнее тревога, когда что-то идет не по плану. А что-то всегда идет не по плану.

Четвертое — избегание. Вы перестаете ходить туда, где может быть небезопасно. В людные места. В незнакомые районы. На вечеринки с незнакомыми людьми. Круг вашей жизни сужается до квартиры, работы и продуктового магазина. Всё новое — подозрительно. Всё, что нельзя проконтролировать, — опасно. Вы живете в крепости. Но крепость — это тюрьма.

Пятое, самое коварное — усталость. Не физическая, а душевная. Вы просыпаетесь уставшим. Потому что спали, а мозг не отдыхал. Вы идете на работу, делаете дела, возвращаетесь домой и чувствуете, что не осталось сил даже на любимое хобби. Вы думаете: «Может, это депрессия?» Нет. Это не депрессия. Это истощение. Когда кортизол слишком долго держит вас в тонусе, ресурсы организма заканчиваются. И тогда остается только пустота.

Многие мои пациенты описывали это состояние одинаково. «Я как будто бегу марафон, у которого нет финиша». «Я чувствую себя зайцем, который всю жизнь убегает от волка, но волка нет и никогда не было». «Я ношу тяжелый рюкзак, который нельзя снять. Я даже забыл, что под ним есть спина».

Я не случайно рассказываю об этом так подробно. Потому что тревога — самый одинокий из всех неврозов. Депрессию люди как-то признают. С ней приходят к врачам, о ней говорят с друзьями. А тревогу прячут. «Я просто волнуюсь. Я просто ответственный человек. Я просто не могу расслабиться». И страдают в одиночку.

Но тревога не делает вас слабым. Она делает вас человеком, который слишком долго жил на взводе. И теперь забыл, каково это — выдохнуть.

В следующем разделе мы поговорим о страшном парадоксе: почему тревога может быть приятной. Почему некоторые люди подсознательно ищут поводы для страха. И как новости, политики и реклама используют эту нашу особенность.

А пока — одно короткое упражнение, которое сложнее, чем кажется.

Прямо сейчас, не дожидаясь вечера, закройте глаза. Сделайте три медленных вдоха и выдоха. И спросите себя: «Где в моем теле живет тревога?» Не пытайтесь ее убрать. Просто найдите. В груди. В плечах. В животе. В челюстях. Это ваша точка. Ваш персональный индикатор. Теперь вы знаете, где она прячется. А значит, сможете заметить, когда она придет в следующий раз.

3.4. Адреналиновая игла. Почему тревога бывает сладкой

Теперь самое интересное. И самое неудобное.

Вы думали, тревога — это чистое страдание? Что от нее хочется избавиться любой ценой? Не торопитесь.

У тревоги есть одна особенность, о которой не принято говорить. Она бывает сладкой. Да-да. Не горькой, не острой, не тягучей, а именно сладкой. С привкусом эйфории, контроля и значимости.

Парадокс? Безусловно. Но это так.

Вот что говорят мои пациенты. Не все, но многие. «Когда я тревожусь, я чувствую себя живым». «Страх бодрит, знаете? Как холодный душ». «Без тревоги мне скучно. Я не знаю, чем заполнить день». Они не мазохисты. Они просто люди, которые привыкли, что тревога — это единственный способ что-то почувствовать. Возможно, почувствовать себя живым.

Адреналин, который выбрасывается вместе с кортизолом, бьет прямо в центр удовольствия. Вы чувствуете себя обостренно. Мир перестает быть серым. Он становится контрастным, как хорошее кино. Появляются враги, цели, миссии. Вы больше не просто существуете — вы участвуете.

Именно поэтому люди смотрят фильмы ужасов, играют в компьютерные стрелялки, слушают криминальные подкасты. Искусственная тревога безопасно щекочет нервы, а потом отпускает. Вы вернулись в реальность, но осталось приятное послевкусие: «Фух, пронесло. Я жив».

Но когда тревога становится реальной, механизм не меняется. Те же нейромедиаторы, те же ощущения. Только доза больше. А значит, и «сладость» сильнее.

Более того, тревога дает то, чего так не хватает в сытом, скучном мире. Она дает контроль. Вернее, иллюзию контроля. Если я переживаю, значит, я не безразличен. Если я в курсе всех угроз, значит, я могу подготовиться. Если я знаю врага в лицо, значит, я уже наполовину победил.

Она дает важность. В обычной жизни я — никто. Рядовой сотрудник, обычный сосед, один из миллионов. А в состоянии тревоги я — герой. Я спасаю себя, свою семью, свою страну. Я в эпицентре. Без меня ничего не решится.

И, наконец, она дает общность. Когда все вокруг боятся одного и того же, вы перестаете быть одиноким. У вас появляются свои — те, кто тоже боится, тоже ненавидит, тоже готовится к худшему. Вы вместе. Вы команда. А команда — это почти семья.

Вот почему люди подсаживаются на тревогу, как на иглу. Они ищут поводы для страха. Они читают новости, которые их бесят. Они вступают в группы, где всех ненавидят. Они находят врагов и борются с ними. Потому что борьба — это жизнь. А мир — это смерть.

Ломка без тревоги страшнее самой тревоги. Потому что без тревоги наступает тишина. А в тишине нужно встречаться с собой. Без ролей, без миссий, без врагов. Просто с собой. Большинство это не выдерживают.

Я помню пациентку, которая жаловалась на панические атаки. Мы проработали их причины, подобрали терапию, атаки ушли. И она пришла снова. «Мне хуже», — сказала она. «В каком смысле?» — спросил я. «Раньше я хотя бы знала, чего бояться. А теперь не знаю. И это еще страшнее».

Мы не смеялись. Мы разбирали этот ужас перед пустотой. И это оказалось сложнее, чем панические атаки.

Так работает адреналиновая игла. Вы боитесь — значит, вы живете. Вы злитесь — значит, вы живы. Вы ненавидите — это лишь обостряет чувство жизни. А если убрать страх, гнев, ненависть — что останется? Только вы и тишина. А с тишиной многие не умеют обращаться. Даже более того — тишина для многих невыносима и может стать самым главным врагом.

Я не случайно начал книгу с дофаминовой петли. Как мы уже говорили в конце предыдущей главы, скука и тревога — это два полюса одного маятника. Когда скучно, мы ищем сладкой тревоги. Когда страшно — мы мечтаем о покое. И так по кругу. От иглы к игле.

Но есть третий вариант. Не бежать от скуки в тревогу и не бежать от тревоги в скуку. А найти точку опоры. Там, где нет ни погони за удовольствием, ни бегства от угрозы. Там, где есть ясность. И где можно дышать, не задыхаясь.

Об этом — следующая часть. О третьем состоянии.

А пока — честный вопрос, который вы вряд ли зададите себе в очереди за кофе.

Если бы у вас прямо сейчас исчезли все поводы для тревоги — что бы вы почувствовали? Облегчение? Или пустоту? И готовы ли вы к этой пустоте?

3.5. Сдвиг перспективы

Хроническая тревога — это не слабость. Это не «дурные мысли». И уж точно не наказание за какие-то грехи. Это сбой в работе древнего механизма выживания. Механизма, который когда-то помогал нам убегать от хищников, а теперь мешает жить в мире, где хищники стали виртуальными.

Мы не можем просто «взять себя в руки». Потому что руки здесь ни при чем. Замешана нервная система. А она не слушается приказов. Ее можно только перенастроить. Медленно, терпеливо, с пониманием дела.

Тревога дает иллюзию контроля. Иллюзию важности. Иллюзию общности. И от этого так трудно отказаться. Потому что без тревоги часто остается только пустота. А пустоту нужно чем-то заполнять. Чем-то, что не хуже тревоги. Чем-то, что дает смысл, но не разрушает тело.

Вот почему мы так легко подсаживаемся на адреналиновую иглу. И так трудно с нее слезаем.

Первый шаг к выздоровлению — признать, что проблема не вовне, а внутри. Не «мир опасен», а «мой мозг застрял в режиме тревоги». Не «враги кругом», а «я сам ищу врагов, потому что не знаю, чем себя занять».

Это не означает, что угроз не существует. Они есть. Но не в таком количестве, не в такой концентрации и не с такой интенсивностью, как нам это кажется в состоянии хронического стресса.

Мы разучились расслабляться. Мы разучились ничего не делать. Мы разучились просто быть, без цели, без миссии, без врага. И это, пожалуй, наша главная потеря.

Восстановить эту способность можно. Но для этого нужно не бежать от тревоги и не потакать ей, а научиться с ней договариваться. По-взрослому. Без паники. Без отрицания. С ясным пониманием того, что тревога — это сигнал, а не диктатор.

3.6. Непредсказуемый совет

Попробуйте сделать то, что кажется бессмысленным.

Выберите один день в неделю, когда вы не будете спасать мир.

Никаких новостей. Никаких обсуждений политики. Никакой тревожной ленты. Никаких доказательств оппонентам, что они неправы. Никакого контроля над тем, что вы не можете контролировать.

В этот день вы будете заниматься только тем, что находится в вашей комнате. Пыль на полках. Неполитые цветы. Разговор с ребенком. Прогулка без телефона. Книга, которую вы откладывали годами.

Вам будет казаться, что вы предаете себя и своих близких. Что мир рухнет без вашего участия. Что вы обязаны знать, обязаны переживать, обязаны тревожиться.

Не поддавайтесь.

Мир не рухнет. Он проживет один день без вашего беспокойства. А вы, возможно, впервые за долгое время почувствуете, как вас отпускает кортизоловая ломка.

Не ждите, что станет легко. Ломка еще будет, как и раздражительность, тревога и чувство вины. Просто дышите.

А вечером спросите себя: «Чего мне не хватало больше — новостей или себя?»

Ответ может быть неожиданным.

ГЛАВА 4. ОСАЖДЕННАЯ КРЕПОСТЬ. ОБЩЕСТВО В РЕЖИМЕ ВЫЖИВАНИЯ

4.1. Утро в осажденном городе

Вы выходите из дома, солнце светит как обычно, и птицы поют — кажется, даже громче обычного, — и сосед выгуливает собаку, и женщина с коляской пьет кофе на скамейке. Всё как всегда, всё нормально. Но вы чувствуете, что что-то не так.

Воздух как будто стал плотнее, или это вам только кажется? Взгляды прохожих бегают, они смотрят на вас, но не видят — смотрят сквозь. Плечи сжаты, шаги быстрые, улыбки натянутые, если они вообще есть. В маршрутке никто не разговаривает; раньше ворчали, обсуждали погоду, жаловались на дороги, а теперь — тишина, все уткнулись в телефоны, но не в соцсети и не в игры, а в новости. Потому что нужно быть в курсе, потому что вдруг что-то случится, а ты пропустишь, а пропустить сейчас — всё равно что проиграть.

Я часто вспоминаю это чувство. У меня было похожее в девяностые, когда непонятно, что будет завтра, а страшно уже сегодня. И в двухтысячные, после терактов. И сейчас. Только сейчас это чувство стало не эпизодом, а фоном; оно не приходит и не уходит, оно просто есть всегда. Как шум трансформатора за стеной — ты привык, почти не замечаешь, но если прислушаться, он сводит с ума.

Вот что такое общество в режиме выживания. Не паника, не хаос, не баррикады на улицах. Внешне всё прилично: магазины работают, дети ходят в школу, метро ходит по расписанию. Но внутри какая-то пружина сжата до предела, и неизвестно, когда она разожмется и что от этого будет.

Я знаю человека, который оказался в центре такого затяжного конфликта много лет назад, еще до того, как это стало большой новостью. И он рассказывал: «Знаешь, самое страшное — это не взрывы и не стрельба, к ним привыкаешь. Самое страшное — что нет нормальной жизни. Ты просыпаешься, и первая мысль: Было сегодня что-то или нет? Ты идешь в магазин и думаешь: А он еще работает? Ты смотришь на детей и думаешь: А будет ли у них будущее? Не то чтобы ты всё время плачешь, нет, ты просто никогда не расслабляешься».

Тогда я подумал: это крайность, это где-то далеко, со мной такого не случится. А теперь я смотрю вокруг и вижу то же самое. Без взрывов, без явной войны, но с тем же чувством: жизнь на паузе. Никто не строит планов на десять лет, потому что неизвестно, будет ли это «потом». Никто не расслабляется даже в отпуске, потому что новости везде.

Это не норма. Это осада. Добровольная, почти невидимая, но от этого не менее реальная.

Попробуйте обратить на себя внимание. Завтра утром, когда вы выйдете из дома, присмотритесь к лицам прохожих. Вдохните воздух. Прислушайтесь к себе.

Вы в осажденной крепости? Или крепость — уже внутри вас?

4.2. Признаки осажденной крепости

Как понять, что общество, в котором мы живем, перестало быть просто напряженным и перешло в режим хронической осады? Нет, не по указанию сверху и не по заголовкам газет. Обычно это видно изнутри, по мелочам, по тому, как люди разговаривают, что покупают и о чем молчат.

Я бы выделил несколько таких признаков. Проверьте их на своей стране — не торопясь и честно.

Первый признак — информационная блокада. В осажденном обществе люди перестают доверять новостям. Любым. Даже тем, которые говорят то, что им хочется услышать. Внутри включается цензор: а можно ли это читать? А не провокация ли это? А не враги ли написали? Человек сам отсеивает то, что «опасно», «неправильно», «непатриотично», даже если никто его к этому не принуждает. А если появляется внешняя цензура, она только подливает масла в огонь — создает ощущение, что правда где-то там, за забором, и она страшнее, чем мы думаем.

Второй признак — милитаризация сознания. Даже когда нет войны, язык войны проникает во всё: «борьба с», «фронт работ», «тыл», «враги», «диверсанты», «пятая колонна». Спорт превращается в битву, бизнес — в поле боя, искусство — в пропаганду. Люди начинают мыслить парными категориями: свой — чужой, победа — поражение, мы — они. Третьего не дано. Тот, кто не с нами, тот против нас. Это удобно, потому что упрощает мир. Но это и страшно, потому что убивает сложность, а вместе с ней и саму возможность диалога.

Третий признак — экономика страха. Начинается не с решений Кремля или Белого дома, а с того, что люди скупают гречку, валюту и туалетную бумагу не потому, что есть реальный дефицит, а потому, что мозг в режиме тревоги требует «запасать». Это древний, архаичный механизм — когда мир непредсказуем, нужно создать иллюзию контроля через складирование ресурсов. И чем тревожнее общество, тем быстрее раскупают соль, спички и бензин, даже если всё это есть на складах в избытке. Бизнес тоже сжимается: инвестиции в развитие сокращаются, деньги уходят в «кубышку» или в то, что можно быстро продать, а строить заводы и прокладывать дороги никто не хочет — дорого, долго, и неизвестно, что будет завтра.

Четвертый признак — риторика элит (и тех, кто делает новости). Власть и СМИ могут работать как успокоительное («всё под контролем, расходитесь»), а могут как пожарная сирена («враг у ворот, готовьтесь»). Но в обществе, которое застряло в хронической тревоге, работает только второе. Потому что спокойные новости не собирают просмотры и не дают рейтингов. Элиты — и политические, и медийные — кормят тревогу, сами становятся ее заложниками, потому что без нее их власть теряет смысл. Ведь если нет врага, зачем нужен защитник? Если нет угрозы, зачем спасатель?

Пятый признак — крушение долгосрочных проектов. Общество, которое живет в режиме выживания, не строит будущее. Оно только ремонтирует прошлое и латает дыры в настоящем. Дороги, мосты, школы, заводы, научные центры — всё, что требует вложений сегодня ради прибыли через десять лет, откладывается «на потом». Но потом не наступает. Бюджет уходит на текущее потребление, на оборону, на латание дыр. Это называется «туннельное зрение»: когда страшно, мозг видит только непосредственные угрозы и не может просчитывать долгосрочные сценарии.

Шестой признак — поляризация. Общество раскалывается на два лагеря, которые перестают понимать друг друга. Одни застыли в страхе: они готовятся к худшему, копят гречку, следят за новостями, подозревают каждого, кто думает иначе. Другие — в отрицании: они демонстративно не читают новости, не верят в угрозы, живут как в последний раз, громко смеются и кричат, что «всё нормально».

Эти два лагеря говорят на разных языках. Первые называют вторых наивными и безответственными; вторые — первых паникерами и истериками. Они не слышат друг друга, и это, пожалуй, самый верный признак того, что осада затянулась: общество перестало быть единым организмом и рассыпалось на осколки, каждый из которых по-своему боится и по-своему спасается.

Вы узнали себя или свою страну в этих признаках? Не торопитесь с ответом. Просто наблюдайте.

4.3. Цена страха

Можно долго убеждать себя, что тревога — это плата за безопасность, что «лучше перебдеть, чем недобдеть», что контроль над информацией и запасами даст нам иллюзию защиты, а там, глядишь, и реальную защиту. Но у всего этого есть цена, и она не в потраченных на гречку деньгах и не в бессонных ночах. Она гораздо глубже, и мы платим ее каждый день, часто не замечая этого.

Первое, что мы теряем, — когнитивную гибкость. В состоянии хронического стресса мозг переключается в режим «туннельного зрения»: он видит только непосредственные угрозы, только то, что может убить здесь и сейчас. Он перестает просчитывать долгосрочные сценарии, упускает возможности, не замечает рисков, которые не кричат «беги». Общество в таком состоянии не способно к инновациям — потому что инновация всегда риск, а риск в осажденной крепости запрещен. Можно годами обсуждать, как нам догнать и перегнать, но если каждый шаг в сторону проверяется на «не навредит ли это обороне?» и «не обрадуются ли враги?», то никакого рывка не получится. Только топтание на месте.

Второе — творчество. Художники, писатели, музыканты, режиссеры — они самые чуткие индикаторы здоровья общества. Когда культура замирает, когда бесконечно перепеваются старые песни, переснимаются старые фильмы, переиздаются старые книги, когда новое вызывает подозрение, а рискованные проекты не находят финансирования, потому что «не время экспериментировать», — это симптом. Творчество требует расслабления, открытости, игры, свободы ошибаться. В осажденной крепости играть некогда и опасно. Надо выживать. А там, где выживание становится главной целью, искусство умирает, или, в лучшем случае, уходит в подполье, где его никто не слышит. И даже если оно продолжает существовать, оно становится либо пропагандой, либо эскапизмом — бегством в безопасные, никого не трогающие фантазии.

Третье — социальный капитал. Так социологи называют доверие между людьми. В здоровом обществе я могу не запирать дверь, оставить вещи в камере хранения, дать денег соседу до зарплаты, обратиться к незнакомцу за помощью. В осажденной крепости доверие падает к нулю. Сосед становится потенциальным врагом или стукачом, коллега — конкурентом, который только и ждет твоего провала, прохожий — угрозой. Общество рассыпается на атомы, каждый сам за себя. Это страшно не потому, что люди становятся злыми, а потому, что они становятся одинокими, а в одиночку не построить ни крепости, ни будущего. Более того, в условиях тотального недоверия любая коллективная задача — от ремонта подъезда до прорывной стройки — становится невыполнимой, потому что для ее решения нужно хотя бы минимально доверять друг другу.

Но есть и четвертое, самое незаметное и, может быть, самое страшное — способность радоваться без причины. Дети умеют это делать — просто жить, не спрашивая «зачем?», просто быть, не оценивая, безопасно ли то, что они делают. Взрослый человек в здоровом обществе тоже иногда ловит себя на этом: вышел из дома, солнце, ветер в лицо, никто не стреляет, никто не кричит, и на душе легко. В осажденной крепости такая легкость кажется подозрительной. «Как это — радоваться, когда вокруг столько проблем? Как это — смеяться, когда страна на грани?» Человек начинает стыдиться своего спокойного счастья, прячет его, отказывается от него, а потом и вовсе перестает замечать, что оно было. И живет с тяжестью, которая стала привычной, как тот самый шум трансформатора за стеной.

Вот цена осады. Не в потерянном ВВП — он, кстати, может даже расти за счет военных заказов. А в том, что общество разучивается думать на перспективу, творить, доверять и, в конце концов, просто радоваться солнечному утру. И кажется, что это не такие уж большие потери — что такое творчество по сравнению с выживанием, что такое доверие по сравнению с безопасностью? Но если задуматься, выживание ради выживания — это не жизнь. Это прозябание. А безопасность, которая отнимает способность радоваться, — это та же тюрьма, только с хорошей охраной.

4.4. Почему мы не выходим из осады?

У всего этого есть еще одна сторона, самая парадоксальная и, пожалуй, самая важная для понимания. Мы не просто застреваем в осаде — мы сами себя в ней удерживаем. Существует механизм самоблокировки, и он работает тем эффективнее, чем дольше мы в тревоге. Выйти из нее становится не только страшно, но и незачем. И даже невыгодно.

Первое — привычка к контролю. Тревога, как ни странно, дает иллюзию контроля. Если я тревожусь, значит, я держу руку на пульсе. Если я в курсе всех угроз, значит, я готов. Если я знаю врага в лицо, значит, я уже наполовину победил. Эта иллюзия успокаивает, создает ощущение, что мир не так уж хаотичен, что можно на него влиять — хотя бы тем, что быть начеку. И когда кто-то предлагает: «А давай перестанем тревожиться?» — внутри возникает паника: «А что тогда? Как я буду контролировать ситуацию? Кто за меня будет следить?» Контроль без действия — это самообман, но самообман удобный. Отказываться от него страшно.