Кто начал первую мировую? Выстрелы в Сараево

Я опускаю также роковую со славянской точки зрения балканскую войну между бывшими союзниками, которая началась с нападения Болгарии на Брегальницу. Во время этой войны я держался в стороне от ставки сербского командования в Скопье. Спустя два года этот печальный для славян эпизод получил еще более трагическое продолжение.

В конце сентября 1913 года я пережил незабываемое событие в моей жизни. В завершение охоты, которая была организована в присутствии престолонаследника Александра в государственном имении Рога, в долине Моравы, и на которую, кроме меня, были приглашены господин Гартвиг с дочерью и господин М. Спалайкович, Его Высочество совершенно неожиданно сделал предложение продолжить нашу прогулку до Скопье, города царя Душана. Господин Гартвиг и его дочь уже имели другие обязательства и не смогли принять это предложение, и, таким образом, в путь до Скопье вместе с престолонаследником отправились лишь я и господин Спалайкович.

Нужно представлять себе драматическую историю сербского народа в прошлом столетии, чтобы правильно оценить перемены, произошедшие после турецкого крушения, и чтобы судить о чувствах, охвативших престолонаследника Александра и др. Спалайковича при посещении места, где и свершился сей исторический переворот. Такие же чувства охватили и меня, как свидетеля и очевидца этих событий и как русского, приветствовавшего их самым искренним образом.

После двухдневного пребывания в Скопье, минуя Качаник, на королевском поезде мы направились в Косово поле (Поле черных дроздов), откуда продолжили свое путешествие на автомобиле. Мы посетили знаменитую церковь Грачаницу, могилу султана Мурата, реку Ситницу, отдавая дань памяти битве на Косово в 1389 году, которая принудила сербов к 500-летнему турецкому игу. Теперь Косово было отмщено, и сербский народ вернул эту область к самостоятельной и свободной жизни внутри своего национального государства. Медленно, однако, вертится колесо истории… При этой победе национальной идеи и триумфе ее знаменосцев мне довелось присутствовать, и это я никогда не забуду.

Балканские войны закончились для Сербии победоносно, однако общее положение государства было небезопасным. Ведущие сербские политики совершили одну большую ошибку. Они не позаботились своевременно о восполнении израсходованных в войне материалов. Собственных оружейных заводов Сербия не имела. Она была вынуждена заказывать за границей пушки и винтовки. Какие бы причины ни лежали в основе этого – политические, финансовые или прочие, – в любом случае такие заказы не были произведены вовремя. Мне неизвестно, на кого рассчитывала Сербия до июля 1914 года – на оружейные заводы в Западной или в Средней Европе. Что касается России, то мне известно, что соответствующий отдел сербского военного министерства в сентябре 1913 года справлялся у русского государственного оружейного завода в Туле на предмет того, может ли он взять на себя поставку примерно 400 000 винтовок модели Маузер для сербской армии. Названный завод, к его большому сожалению, к тому не был готов, поскольку на длительный срок был загружен заказами для русской армии, которая также не была обеспечена достаточным количеством оружия. Только после личного ходатайства в Петербурге господина Пашича русское военное министерство в первой половине 1914 года в ущерб своим собственным интересам дало указание поставить сербской армии 120 000 винтовок русского образца (до тех пор сербская армия была вооружена маузер-винтовками). В начале августа 1914 года (старого стиля), т. е. после первых боев на Дрине и Саве, эти русские винтовки с двумя миллионами орудийных снарядов прибыли по Дунаю в Сербию.

Я думаю, почти никому не известен тот факт, что 8/21 июля 1914 года, за два дня до вручения австрийского ультиматума Сербии, компетентный отдел сербского военного министерства заключил договор с фабрикой Erhart (правильно: Erhardt – И. М.) в Германии о поставке шрапнелей для сербской артиллерии. Разве это не доказательство совершенно мирного расположения Сербии в отношении Германии, а равно и в отношении германских союзников?

Во время Балканских войн я собрал очень много материала о ходе военных действий, в особенности о боях 1912 года при Куманово и Скопье. В конце февраля 1914 года вместе с моим коллегой из Софии, полковником Генерального штаба Романовским, я был приглашен в Петербург, чтобы представить доклад о Балканских войнах. В ожидании аудиенции у Е. В. Государя Николая II мне пришлось на долгое время задержаться в Петербурге, и в Белград я вернулся только 30 апреля. В то же самое время в Белград отправился и капитан Генерального штаба Александр И. Верховский (в оригинале: Alexander I. Werkowski). Поскольку он первым с отличием окончил Николаевскую Академию Генерального штаба, ему было дано разрешение на пребывание за границей с целью сбора материала для разработки избранной им академической темы. Верховский выбрал тему: «Руководство войсками в Балканской войне 1912—13». С тем он и прибыл в Белград. Верховский отличался настоящими способностями, но в юные годы сильно склонялся к социалистическим идеям, что перед русско-японской войной создало ему большие трудности по службе. Однако своим храбрым поведением во время той войны он не только заслужил награждения Георгиевским крестом, но и дал повод к восстановлению своей служебной карьеры. Я представил капитана Верховского компетентным лицам сербского военного министерства, с тем чтобы те облегчили ему доступ к собранию необходимых материалов. Со своей стороны, я предоставил в его распоряжение мои собственные материалы.

Волнения, вызванные Балканскими войнами, к тому времени еще не улеглись. После вторжения албанцев у Пишкопеи и его решительного отражения под началом генерала Дамьяна Поповича (сентябрь 1913 года – И. М.) начались недоразумения в других местах: относительно новых границ между Сербией и Черногорией с одной стороны и Албанией – с другой; при разграничении между Сербией, Грецией и Болгарией и т. д. Эти волнения возникли после демобилизации и потребовали постепенного, но постоянного наращивания войск в так называемых Новых областях. Территориальное расширение Сербии также делало необходимым повышение боевой эффективности. К уже существующим дивизиям добавились две новые – Вардарская дивизия и Косовская. Уже осенью 1913 года между политическим руководством и Главным командованием возникли разногласия как по поводу способов и приемов управления в Новых областях, так и относительно разделения полномочий между государственными и военными органами. Победу одержало политическое руководство, и генерал Живоин Мишич, помощник начальника Генерального штаба Главного командования, был отправлен в отставку. Лишь когда разразилась мировая война, он был возвращен к своей прежней должности, на которой и снискал заслуженную славу.

Помимо этих внутриполитических вызывали тревогу и внешнеполитические события: назначение принца Вида правителем новообразованного королевства Албании, свидания кайзера Вильгельма с австро-венгерским престолонаследником в Мирамаре и Конопиште. В Конопиште кайзера сопровождал и гросс-адмирал фон Тирпитц, что особенно заинтересовало английскую общественность. Обоснованно или нет, но сербский народ эти встречи воспринимал иначе, чем их нам описывает покойный государственный секретарь фон Ягов, утверждающий, что кайзер Вильгельм хотел наведаться в Конопиште только ради любования цветущими розами. Сербский народ верил, что при этих свиданиях были приняты важные для близкого будущего мира военные решения. В любом случае эти события принуждали военного атташе в Белграде к бдительности и осторожности в оценках.

Поскольку после трехлетней беспрерывной работы мои силы несколько ослабели, в конце мая 1914 года (старого стиля) я по совету врача выпросил двухмесячный отпуск в Швейцарию, куда меня должен был сопровождать мой старший сын, в ту пору 15-летний. Я предпринял все меры к тому, чтобы во время моего отсутствия служебное производство не прерывалось. К капитану Верховскому я обратился с просьбой внимательно следить за ситуацией, постоянно поддерживать прямую связь с дипмиссией и в случае крайней необходимости отозвать меня телеграфом в Белград. Я сообщил господину Верховскому точный временной распорядок моего пребывания в тех или иных местах Швейцарии. О принятых мерах я уведомил русский Генеральный штаб, а равно господина Гартвига, который не имел никаких возражений против моего отпуска. Капитан Верховский переселился в мою довольно просторную квартиру. 6/19 июня я вместе с супругой и сыном выехал через Вену в Швейцарию. Мой младший, в ту пору шестилетний сын остался со своей гувернанткой, немкой из Риги, еще на некоторое время в Белграде. Они должны были присоединиться к нам в окрестностях Риеки (Фиуме), поскольку вторую половину моего отпуска мы собирались провести на море.

Благодаря врожденной пунктуальности я сохранил дневник моего путешествия. Во время отпуска я вносил в него не только посещаемые места, отели и даже номера комнат, в которых мы останавливались, но и ежедневные расходы. Этот дневник начинается 6/19 июня и заканчивается 17/30 июля, в тот день, когда я прибыл в Ниш, где сербское правительство укрылось после разрыва дипломатических отношений с Австро-Венгрией. Из этого дневника видно, что во время отпуска я с семьей останавливался в следующих местах: Цюрих, Витцлау, Интерлакен, Монтре, Горнерграт, снова Интерлакен, Лаутербрунн, Майринген, Андерматт. Затем через Милан, где я не задержался, мы направились в Венецию. После короткого пребывания там мы продолжили наше путешествие, направляясь в Фиуме (Риеку), и позднее остановились в Ловране. Там мы поселились на вилле Бушбек. В Ловрану я прибыл 7/20 июля. Период между 6/19 и 15/28 июня был для меня временем настоящего отдыха. Известие о покушении в Сараево грянуло как гром с ясного неба и пробудило много дурных предчувствий относительно будущего. Была ли нужда триумфатору-победителю в день народной скорби сербов, в день памяти Косовской битвы, торжественно вступать в столицу приграничного государства, население которого после аннексии было настроено ожесточенно? Могло ли это быть воспринято иначе, нежели провокация? Было ли австро-венгерское правительство достаточно осведомлено о душевном состоянии славянского народа?

Это событие, покушение в Сараево, положило конец моему отдыху. По три раза в день выискивал я газетные сообщения, судорожно следя за развитием событий. Я ждал телеграмму из Белграда, ждал вызова от Верховского, но все впустую. Известия из Вены указывали, что и там считали нереальным возложить на Сербию ответственность за это преступление, которое было совершено одним-единственным фанатиком, к тому же урожденным боснийцем. Австро-венгерский военный министр и начальник Генерального штаба ушли в отпуск. Без радости продолжил я свое путешествие по намеченной программе, обращая мало внимания на красоты знаменитых уголков Швейцарии. Постоянно мучили меня тревоги и ужасные предчувствия больших событий. 29 июня/12 июля мы посетили Штауббах и снова направились в Интерлакен, чтобы посмотреть в летнем театре Вильгельма Телля. Пошел дождь, и вся прогулка казалась испорченной. При входе в театр нам неожиданно встретился господин Угрон, бывший австро-венгерский посланник в Белграде. «Ах! Господин полковник, что за несчастье у вас произошло», – таковы были первые слова сочувствия, произнесенные господином Угроном. «Что, собственно, случилось?» – спросил я, думая, что в России произошло что-то страшное. Но господин Угрон передал мне весть о внезапной смерти господина Гартвига, который скоропостижно умер в австро-венгерском посольстве при посещении барона Гизля. Господин Угрон опасался нежелательных комментариев по поводу этого события со стороны русской и сербской общественности. И действительно, очень скоро в народе возникла легенда о том, что господин Гартвиг был отравлен с помощью кофе или сигарет. Еще и сегодня трудно доказать непосвященному свету, что господин Гартвиг умер именно естественной смертью, которая стала естественным следствием его образа жизни и его состояния здоровья. Господин Гартвиг имел обыкновение писать свои содержательные и убедительные донесения в русское министерство иностранных дел в промежуток с 1 часа ночи до 5 часов утра, когда ему никто не мешал и он мог сконцентрировать свои мысли. Он спал с 5 до 9 утра и с 2 до 4 пополудни. Остальное время посвящал визитам, приемам, игре в бридж и музыке, к которой он имел особые способности. Решающим обстоятельством было, однако, то, что господин Гартвиг весь день напролет курил сигареты и пил крепкий чай. К тому же он был гурманом, но не «bonne fourchette», как говорят французы, каким был его постоянный партнер по бриджу, сербский министр иностранных дел М. Милованович. Господин Гартвиг страдал от болезни сердца и полноты. Каждый год он проводил два месяца, июль и август, в Бад-Наухайме и возвращался, похудев на 10 кг. В конце июня 1914 года с его здоровьем дело снова обстояло плохо. Он с трудом передвигался пешком, задыхался, руки и ноги дрожали. Вполне понятно, почему он умер незадолго до своего отъезда в Наухайм, ибо к его болезни добавилось и волнение вследствие серьезных событий. Этого его сердце перенести не смогло.

Получив от господина Угрона сию печальную весть, я тут же поспешил на почту. В отделении «poste restante» я получил письмо, которое покойный господин Гартвиг написал мне за два дня до своей смерти. Можно понять чувства, которые у меня вызвало это письмо. Господин Гартвиг сообщал мне, что в Белграде нет следов тревоги, что господин Пашич перед предстоящими выборами отправился в сербскую провинцию, что госпожа Гартвиг наносит визит своему сыну, консулу в Варне, и что первый секретарь дипмиссии, господин В. Штрандтман, вернулся из своего отпуска и теперь взял отпуск секретарь-переводчик господин Г. Мамулов. Сам же он пока остается в Белграде, чтобы 29 июня/12 июля присутствовать на торжествах в честь дня рождения короля, а затем 2/15 или 3/16 июля выезжает в Наухайм. Письмо заканчивалось фразой: «Я могу со спокойной совестью наслаждаться заслуженным отдыхом».

Письмо господина Гартвига до некоторой степени успокоило мою больную совесть, укорявшую меня за то, что я не нахожусь на своем посту. К тому же постоянные угрозы Австро-Венгрии, которыми она осыпала Сербию во время Балканских войн, сделали мои нервы несколько менее восприимчивыми, и они не так остро, как раньше, реагировали на каждую вспышку напряжения.

Наше пребывание в Швейцарии приближалось к концу, поскольку вторую половину моего отпуска мы решили провести в окрестностях Фиуме. 2/15 июля мы отправились по железной дороге из Андерматта через Милан в Венецию. Там мы провели два дня и 7/20 июля прибыли в Фиуме. Осмотрев Криквеницу, Аббацию и Ловран, мы остановили свой выбор на Ловране и 7/20 июля поселились в здешнем пансионе, на вилле Бушбек. В тот самый день наш шестилетний сын в сопровождении своей гувернантки выехал из Белграда, чтобы присоединиться к нам, и 9/22 июля прибыл в Ловран. Гувернантка передала мне письмо капитана А. Верховского.

Это письмо от 7/20 июля, т. е. когда до вручения австрийского ультиматума оставалось три дня, было, как и письмо господина Гартвига, очень успокоительным. Особенно примечательным было сообщение о том, что сербский военный министр разрешил отпуск за границей ряду офицеров. Подобное допускалось только тогда, когда не существовало никаких опасений относительно каких-либо осложнений. Известно, что неожиданный ультиматум Австро-Венгрии и быстрое объявление ею войны застигли начальника сербского Генерального штаба, генерала Радомира Путника, а также инспектора инфантерии, генерала М. Мариновича, и еще несколько офицеров в Австро-Венгрии, и все они, за исключением генерала Путника, были интернированы и четыре года вынуждены были провести в заключении. Как я полагаю, это доказывает, что совесть ведущих сербских кругов ничто не тяготило, ибо они исходили из того, что никакой войны быть не может.

9/22 июля я получил письмо от Верховского, а уже на следующий день Белграду был вручен австрийский ультиматум. Напрасно обращался я в телеграфные агентства в Ловране, Аббации и Фиуме в ожидании известий от Верховского. Позднее я узнал, что он мне выслал три телеграммы, но я их не получил. Столь же безуспешным было посещение русского консула в Фиуме, господина Е. Гилки, у которого я хотел выяснить ситуацию.

Рано утром 13/26 июля в Ловране была объявлена мобилизация. Это был ясный ответ на все вопросы и сомнения. Я оставил мой большой багаж в отеле «Royal» в Фиуме и с семьей поспешил на вокзал. Давка была большой. Все посетители морского курорта возвращались домой или на свои мобилизационные пункты. Только благодаря любезности одного славянина, исполнявшего обязанности начальника станции, нам удалось сесть в специальный поезд. В 9 часов вечера мы тронулись. Поскольку все места были заняты, мы вынуждены были довольствоваться коридором вагона, также переполненным. Примерно в 3 часа утра 14/27 июля мы прибыли в Аграм (Загреб). До прибытия белградского поезда мы были счастливы прикорнуть на деревянных скамьях зала ожидания, чтобы немного отдохнуть после бессонной ночи. Пассажирский поезд на Белград прибыл в 9 утра, с двухчасовым опозданием. Мы смогли взять билеты только до Землина. Поезд был забит под завязку, и пассажиры пребывали в большом возбуждении. На всех станциях проходили патриотические митинги, но самое сильное возбуждение царило в Сисаке. Коммерсанты, которые ехали с нами в поезде, яро дискутировали о невыносимом положении страны и видели в войне единственный выход. Поезд все больше запаздывал и прибыл в Славонски Брод на 4½ часа позднее расписания. Последовав совету проводника, мы пересели в Броде на скорый поезд, который нас здесь догнал. Когда я шел вдоль перрона между двумя военными поездами, на одном из которых боснийские сербы ехали с севера на восток, а другой вез хорватов в Боснию, то стал свидетелем разных ссор между солдатами.

В Митровице поезд получил вооруженное сопровождение: к каждому вагону приставили двух солдат с примкнутыми штыками. После полуночи, с 14/27 на 15/28 июля, мы прибыли в Землин. Я предъявил полицейскому служащему свой дипломатический паспорт, и он предложил сопроводить меня с семьей в отель на ночлег. По такому случаю он мне сообщил, что 14/27 июля румынское судно «Эльза» совершило несколько рейсов между Землином и Белградом, чтобы доставить сербов из Землина в Белград, а австрийцев и немцев из Белграда в Землин. Этот обмен, по всей вероятности, будет продолжен на следующий день. Перед входом в Гранд-отель стояли два солдата с примкнутыми штыками, а в коридорах, у дверей всех номеров, виднелись одни офицерские сапоги.

Утром 15/28 июля я пошел в полицейское бюро. Здесь я узнал, что пароход «Эльза» уплыл и переправа закрыта. В обеденные часы штабом XIII армейского корпуса генерала Ремена мне был предложен пропуск, с которым я мог бы пешком перейти железнодорожный мост, ведущий в Белград. Вследствие высокого уровня воды добраться до моста на автомобиле было, однако, невозможно, Нужно было идти несколько километров по щебню между рельсов и вдобавок нести на себе ручной багаж. Я отказался от этого предложения и, указав на опасность «недоразумений», объявил, что не имею желания совершить прогулку с семьей между аванпостами австрийских и сербских линий.

В 1 час 15 минут в Землин на мотоботе прибыл граф Шпее, новоназначенный немецкий генеральный консул в Белграде, брат адмирала, погибшего в битве при Фолклендских островах. Представившись, я разъяснил ему свое положение. Граф Шпее, естественно, был очень сильно заинтересован, чтобы вывезти из Белграда немцев и австрийцев, и настоял на том, чтобы венгерский пароход «Зриньи Миклош» был подготовлен для выполнения этой задачи. В 2 часа пополудни стало известно, что Вена телеграфировала в Ниш об объявлении войны. Тем самым исчезла всякая возможность переправы в Белград. Я был очень рад, что при таких обстоятельствах не решился предпринять прогулку по мосту. В эти часы около 150 сербов на набережной Землина ожидали переправы на свою родину. Видя, что граф Шпее намеревается вернуться на своем мотоботе в Белград, я попросил его перевезти и меня с семьей. Он согласился. Это неудивительно, потому что Россия и Германия еще не находились в состоянии войны. Мотобот встал на якорь возле австрийского патрульного бота «Д». Его команда с любопытством наблюдала за нашей погрузкой на консульский бот под немецким флагом. Очень скоро бот отчалил от набережной Землина и взял курс на Белград. Мы с графом Шпее обменялись мнениями о разразившемся конфликте, причем каждый представил точку зрения своей нации. При этом граф Шпее выразил мнение, что сербская столица не будет защищаться и останется открытой для австрийских войск. Эти слова меня обескуражили, поскольку мне не был известен сербский оборонительный план и я не был информирован об обороне Белграда. Но сообщение графа Шпее, которое, очевидно, происходило из австрийских источников, оказалось правильным. Чтобы не подвергать бомбардировкам и разрушению свою столицу, сербские военные власти решили не защищать Белград, считая его открытым городом. Однако случилось иначе: сербы взорвали железнодорожный мост между Белградом и Землином, и все попытки австрийцев переправиться были отбиты. Таким образом, надежды австрийцев и вера их союзников в то, что Белград падет в первый же день войны, оказались тщетными. Для хода войны это имело большое значение.

Мотобот генерального консула, на котором мы разместились, в 3 часа пополудни пристал к белградскому берегу Савы вблизи железнодорожной станции. Моя семья с поклажей направилась в экипаже домой, а я пошел прямиком в военное министерство. Я застал его пустым, потому что правительство, министерства, учреждения и дипломатический корпус покинули Белград и переместились в Ниш. Белград выглядел наполовину опустевшим и мертвым. Едва я вернулся на свою квартиру, как по телефону дал о себе знать наш поверенный в делах господин В. Штрандтман. Перед тем как отправиться в отпуск, я сдал на хранение поверенному в делах кассету, содержимое которой составляли шифры, деньги и ключи от сейфа, в котором находилась тайная корреспонденция. Сам сейф я оставил в своей квартире под надзором капитана Верховского и моего денщика, солдата гвардейского полка. После вручения австрийского ультиматума Белграду Верховский послал мне три телеграммы в Ловран (которые я, как уже говорилось, не получил), перенес сейф в русскую дипмиссию, а сам вернулся в Россию. Персонал русской дипмиссии переселился в Ниш, забрав с собой мою кассету, в которой находились ключи от сейфа. Обо всем этом из Ниша сообщил мне господин Штрандтман, добавив, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии.

Облачившись в свою униформу, я отправился в русскую дипмиссию, где с помощью слесаря вскрыл сейф, вынул документы, необходимые упаковал в чемодан, а все остальные бумаги сжег в камине. Между тем семья приготовила все для моего отъезда в Главную квартиру, в Ниш, и в 7 часов я уже был на вокзале. По неведомым причинам поезд тронулся только в ½11 часов вечера. Не успели мы отъехать примерно 30 км от Белграда, как услышали сильный взрыв: сербы подняли на воздух железнодорожный мост между Белградом и Землином. В 1 час ночи 17/30 июля я прибыл в Ниш, где и присоединился к персоналу дипмиссии. Русской дипмиссии было предоставлено большое здание, так называемый дворец королевы Наталии. Через несколько дней я выехал в Крагуевац, в расположение Главного командования.

Вследствие спешного отъезда из Белграда я был вынужден бросить семью на произвол судьбы. При моей семье тогда находились еще две дамы русского происхождения: жены высших сербских офицеров со своими детьми. В тяжелой ситуации моя жена поначалу не хотела разлучаться с этими дамами. Вместе они пережили первую бомбардировку Белграда, когда была разрушена железнодорожная станция, после чего регулярное движение поездов из Белграда сделалось невозможным. Спустя два дня моя семья, не сумев взять с собой ничего из личных вещей, в экипаже покойного господина Гартвига покинула Белград. Квартира со всей ее обстановкой была брошена на произвол судьбы. В экипаже моя семья добралась до Рипани и оттуда поездом до Ниша. Очень скоро через Болгарию и Румынию она вернулась в Россию. Вновь увидеться с семьей мне удалось лишь весной 1918 года в Париже. Она покинула свою родину, потому что та к тому времени пала под господство большевиков.

Я обращаюсь к внепартийному миру с вопросом, согласуется ли все изложенное с легендой о том, что Россия имела умысел вызвать войну – в частности, мне досталась роль ее поджигателя и роль в подготовке покушения в Сараево. В этой легенде меня связывают с полковником Драгутином Димитриевичем, звавшимся «Апис», руководителем «Черной руки». При этом стоит напомнить, что до 1914 года «Черная рука» находилась в постоянной оппозиции к правительству, иногда противопоставляя себя и династии и что акция «Черной руки» для «Аписа» и его сторонников трагически закончилась в Салониках.