В шестнадцать мальчишеских лет

Игорь Голосовский

(1927–1975)

Текст печатается по изданию:

Голосовский И. В шестнадцать мальчишеских лет.

М.: Воениздат, 1959.

© Голосовский И.М., наследники, 2026

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026

Пролог

Казалось, вахтеру очень не хочется открывать калитку. Пожилой, с седыми усами, в зеленом кителе, он двигался словно в полусне. Коричневые от махорки пальцы неловко скользили по блестящей стальной щеколде. Наконец тяжелая калитка, скрипнув, приоткрылась. Но вахтер придержал ее ногой, обутой в пыльный брезентовый сапог. Его усы дрогнули, Аксенов скорее угадал, чем услышал:

– Документ.

Он поспешно полез за пазуху, вытащил потертый клеенчатый бумажник, достал лоснящийся, хрустящий бланк с лиловой печатью и протянул вахтеру, нетерпеливо думая: «Скорее! Ведь знаешь же, что все в порядке!» Вахтер, выразив на лице сомнение, поднес справку к глазам и медленно зашевелил губами. Он долго поглаживал и ощупывал бумажку, точно не в силах был с нею расстаться. Аксенов даже начал тревожиться. В конце концов вахтер вернул бумажку и, тяжело вздохнув, словно пожалев, что священнодействие так быстро окончилось, толкнул скрипнувшую калитку. И если бы Аксенов взглянул на него в эту минуту, он увидел бы, что физиономия вахтера расплылась в добродушной, сочувственной улыбке. Но Аксенов не обернулся, он жадно смотрел вперед. Перед ним были чисто вымытое крыльцо, посыпанная желтым песком дорожка и полосатый шлагбаум. Он нерешительно, точно боясь, что его остановят, опустил ногу на ступеньку и отшатнулся, ослепленный ярким весенним солнцем. Вахтер ворчливо сказал:

– Куда? Ишь, какой быстрый! А Петрова разве не будешь дожидаться?

«Ах да! Петров!» – вспомнил Аксенов. Дело в том, что вместе с ним сегодня освобождается Петров, всегда чем-то недовольный, замкнутый мужчина, постоянно выглядевший так, будто он голоден и не выспался. Нечего сказать, приятная компания! Впрочем, раз нужно подождать, Аксенов ничего не имеет против. Да и Петров, наверно, в такой день, как сегодня, будет веселей.

– А скоро он? – все-таки спросил Аксенов у вахтера.

– Восемь лет терпел, потерпи еще пять минут! – строго ответил тот и отвернулся, пряча понимающую усмешку. Каждый день он наблюдал, как ведут себя люди, отпущенные домой. Этот еще ничего. Другие, бывало, словно ослепнув, крутятся в проходной будке и не знают, куда идти.

Очутившись за воротами, Аксенов присел на пенек и тихонько засмеялся. Да, вот он терпел восемь лет, а теперь все кончилось. Плохое осталось позади, его ждет прекрасная, счастливая жизнь! Он свободен! Он может сесть на поезд и поехать куда угодно. Имеет право поступить на работу, которая ему нравится. Теперь уже совсем скоро увидит жену и сына, который восемь лет тому назад еще не умел ходить, а ныне учится во втором классе!

Аксенову не сиделось на месте. Он взвалил на плечо рюкзак и побрел вдоль забора, с любопытством разглядывая вбитые глубоко в землю толстые бревна. Он ведь ни разу не видел их с этой стороны! Поверху забор был оплетен колючей проволокой, звеневшей под ударами ветра. Через каждые сто метров чернели вышки, накрытые круглыми зонтами, чем-то напоминающие нахохлившихся птиц. Виднелись игрушечные фигурки часовых. На обширной площади, огороженной забором, разместился целый городок. Там были одноэтажные и двухэтажные дома, больница, спортивная площадка и даже небольшой сквер с аккуратно подстриженными деревьями. Снаружи к городку подступала тайга, тянувшаяся до самого горизонта. Стройные, словно по линейке выстроганные сосны почти вплотную прижимались друг к другу. Вдалеке голубели сопки, временами трудно отличимые от облаков. Между деревьями петляла дорога, которая вела на станцию. Даже в самый яркий полдень на дороге было сумрачно. Густые кроны сплетались, образуя сплошную зеленую крышу.

Когда Аксенова привезли сюда, он долго чувствовал себя подавленным. Тайга была слишком величава, ею нельзя было любоваться, как красивым пейзажем. Она угрюмо выжидала, похожая на могучего зверя, раздраженного нашествием пигмеев… Но сегодня тайга ласково улыбалась Аксенову. Так и тянуло войти в густую коричневато-зеленую тень, под стройные сосны.

…Сзади хрустнула ветка. Обернувшись, Аксенов увидел сутулую фигуру с узлом за спиной. Это был Петров. Он, не оглядываясь, шел к лесу. Старую, выцветшую кепку он скомкал в руке. Петров успел далеко отойти от ворот. «Почему он меня не позвал? – подумал Аксенов. – А я-то его ждал!»

Аксенов был слегка раздосадован поведением Петрова и выругал себя за то, что зря потерял время. Ему вспомнилось, как Петров вел себя в лагере. Он сторонился людей. Вернувшись с работы и поужинав, усаживался в безлюдном уголке и словно дремал с открытыми глазами. Если его в это время окликали, он вздрагивал и изумленно озирался, как будто и вправду крепко спал. Заключенные уже привыкли к тому, что Петров – человек со странностями, и не обращали на него внимания. Это, кажется, его вполне устраивало. Он и не нуждался в обществе. Всегда настороженный, колючий, он работал, ел и спал автоматически, как заведенная машина. Молчал, стиснув зубы, целыми днями, месяцами. Впрочем, иногда его тусклые глаза вспыхивали, огромные узловатые кулаки сжимались, плоское, словно утюгом выглаженное лицо становилось злым. Это происходило очень редко, только в тех случаях, когда кто-нибудь пробовал его подразнить. Он свирепо охранял свое одиночество.

Заключенные, отбывавшие наказание в исправительно-трудовом лагере, работали в тайге, строили узкоколейную железную дорогу. Петрову повезло. Он не валил деревья, не долбил киркой камни, не укладывал тяжелые рельсы. Все восемь лет он проработал в кухне хлеборезом. Он жил не в общем бараке, а в отдельной маленькой комнатке. У него имелись мягкая подушка и более теплое одеяло, чем у других. Никто не знал, за что осудили Петрова. Никто его не расспрашивал. Это было не принято. Но сегодня в конторе, где оформляли документы им двоим, Аксенов случайно заглянул в личное дело Петрова и убедился, что в прошлом этого человека не было ничего таинственного, такого, что оправдывало или хотя бы объясняло его странное поведение. Демобилизованный из армии, Петров работал агентом по снабжению в артели, попытался присвоить десять тысяч рублей и был задержан в тот момент, когда садился в поезд.

Судьи отнеслись к нему сравнительно мягко. Было принято во внимание, что подсудимый, которому в то время исполнилось двадцать семь лет, участвовал в Великой Отечественной войне и был награжден двумя орденами. Аксенову, как и другим заключенным, было известно, что за восемь лет Петров не получил ни одного письма. Вспомнив теперь об этом, он подумал, что, вероятно, этот человек пережил большое горе. Может быть, во время войны у него погибла семья? Сам Аксенов был очень привязан к жене и ребенку, ему стало жаль Петрова. «Надо все же его догнать! – подумал Аксенов. – Совсем человек один – поди, переживает!»

Услышав за спиной шаги, Петров обернулся. Аксенов увидел сдвинутые черные брови, глубокие, словно вырубленные в камне морщины. Блеснули карие глаза, которые выражали непонятно что – не то удивление, не то неприязнь.

– Ты почему же, земляк, от меня убежал? – внезапно оробев, с наигранной бодростью спросил Аксенов. – А я-то тебя ждал-ждал!.. Разве вахтер не предупредил?

Петров, не ответив, продолжал путь. Аксенов уже понял, что напрасно пожалел спутника, нарушил его одиночество. Ясно, что задушевного разговора не получится. Нечего рассчитывать, что удастся вызвать Петрова на откровенность. И все же он продолжал говорить:

– Отслужили мы, брат, от звонка до звонка! Пора и честь знать! Все-таки дожили до счастливой минутки, верно, Петров? Красота-то какая! Раньше мы ее и не замечали. Здесь ведь, если разобраться, настоящий курорт! А что? Ты не смейся. Воздух лесной, климат здоровый, пейзаж – лучше не надо! Даже не верится, Петров, что мы с тобой скоро на поезд сядем! И поедем куда угодно, хочешь – на Кавказ виноград есть, а хочешь – на Украину! Слушай, Петров, поехали ко мне! Чего там, ты не сомневайся! Жинка у меня ласковая, приветливая, в доме место для тебя найдется. Подыщем тебе работу, и заживешь как барин!.. Ну, поехали, что ли?

Аксенов слушал себя как будто со стороны, и ему было совестно. «Чего я к нему привязался?» – думал он, а язык против его воли продолжал произносить фразу за фразой.

Петров молчал, мягко шагая по пыльной дороге, и его спина была такой твердой, что Аксенов запнулся и наконец умолк. Остановившись, он поправил на плече рюкзак. Ему было стыдно и немного досадно. Он шел позади Петрова, постепенно отставая от него и почему-то боясь, что тот это заметит. Но вскоре Аксенов снова заулыбался. Он с любопытством и облегчением разглядывал шелестящие сосны, светло-голубое небо с клочьями облаков и влажную землю, остро пахнущую гнилью и еще чем-то свежим, весенним. Он был свободен! Это все же что-то значило, черт возьми!

…Солнце уже коснулось вершин деревьев, когда тайга расступилась. Показалась станция. Блеснуло железнодорожное полотно. На небе вырос силуэт семафора. Похожие на квадратные кусочки сахара, забелели станционные постройки. От шпал одуряюще пахло креозотом. Заглянув под дощатый навес, Аксенов увидел Петрова, который сидел в углу на скамье. Разложив на газете хлеб и колбасу, он медленно и методично двигал крепкими челюстями. Аксенов хотел пройти мимо, но не удержался и заискивающе сказал:

– Приятного аппетита, земляк!

Петров взглянул на него и кивнул. Аксенову показалось, что он улыбается и вообще лицо его стало более мягким. «Ехать-то все равно вместе!» – подумал Аксенов и нерешительно подошел к скамейке.

– Угощайся! – отрывисто сказал Петров, придвигая колбасу и нож. – Ты куда направляешься? На Украину, что ли?

– На Украину! – ответил Аксенов, отрезая тоненький, прозрачный ломтик. Ему не хотелось есть, но он боялся отказом обидеть Петрова и таким образом нарушить с трудом налаженный контакт. – В Полтавскую область. Слыхал, может, есть такой город Гадяч?

– Нет, не слыхал! – отрезал Петров и, помолчав, с расстановкой произнес: – Вот и я, понимаешь ли, на родину хочу податься!

– Куда же это?

– В Архангельскую область. В деревню Кузнецы. Там у меня мать живет с сестрой.

– Мать? – переспросил Аксенов и подумал: «Как же так? Ведь у него нет никого!» Но тут же сообразил, что удивляться, в сущности, нелепо. С чего он взял, что у Петрова погибла семья? Ведь это было только предположение.

– У сестры свой дом есть, – продолжал Петров, сосредоточенно жуя. – Работает в конторе «Заготзерно». Недавно замуж вышла. У нее жить буду.

«Зачем он об этом рассказывает?» – не понял Аксенов и пробормотал:

– Да, да… Это хорошо, если сестра… Значит, мы с тобой до самой Москвы попутчики?

– Что? – переспросил Петров. Лоб его перерезала глубокая складка, глаза посветлели. Заметив, что соседу стало не по себе, он улыбнулся и кивнул: – Конечно, конечно!.. Вдвоем веселей. Ты колбасу-то приканчивай, да пойдем за билетами. Касса скоро откроется!

С этой минуты Петрова как будто подменили. Аксенов с удивлением наблюдал за ним. Петров заговаривал с незнакомыми пассажирами; просунув голову в окошко, обменивался шутками с молоденькой кассиршей. Потом купил в киоске полдюжины пива и стал угощать каких-то железнодорожников, которые, посмеиваясь, долго отказывались принять приглашение, но, узнав, что Петров сегодня освободился из заключения, сразу подобрели. Они уселись в кружок прямо на платформе, вместо стола приспособив чемодан, и до захода солнца пили пиво, смеялись и по очереди рассказывали анекдоты. Петров, к удивлению Аксенова, оказался интересным собеседником. Его остроты пользовались шумным успехом. Простившись с железнодорожниками, он встал, обнял за шею Аксенова и, дыша на него винным перегаром, прошептал:

– Ты мужик свойский! Люблю таких! Хочешь, я к тебе в гости приеду? А то давай махнем в Кузнецы. Запомни адрес: деревня Кузнецы Архангельской области!

Аксенов много лет не пил вина и с непривычки захмелел. Тяжело ворочая языком, он ответил:

– Ладно, земляк! Мы с тобой… Сам знаешь! Вместе лагерные щи хлебали, значит, навеки друзья! Сначала ко мне, а потом к тебе. В эти, как их… В Кузнецы! А что? Очень даже просто…

В эту минуту Аксенов готов был обнять весь мир. Он умиленно глядел на смеющегося Петрова, чье лицо даже сейчас, когда он улыбался, не утратило недоверчивого выражения. Ему хотелось сделать своему товарищу что-нибудь приятное, оказать ему услугу, словом, дать понять, как он, Аксенов, к нему хорошо относится.

– А здорово это получилось, что мы с тобой вместе освободились! – восторженно сказал он, готовый прослезиться от счастья, переполнявшего его душу. – Скоро поезд придет! Слышь, Петров, а я что-то спать захотел, прямо мочи нет. Ты разбуди меня тогда, ладно? Я мигом!.. Я только на минутку прилягу!

Последние слова он бормотал, уже засыпая. Отпустив рукав Петрова, который шел за ним, снисходительно улыбаясь, Аксенов повалился на лавку. Он неловко подвернул руку и уронил рюкзак. Петров поднял рюкзак и подложил Аксенову под голову, но тот уже не почувствовал этого.

– Эко его разобрало, беднягу! – соболезнующе произнес железнодорожник. Петров хотел отойти, но в этот момент Аксенов приподнялся, взглянул на него неожиданно трезвыми глазами и сказал:

– Так ты разбуди! Я надеюсь!

– Разбужу, разбужу! – ответил Петров.

Аксенову казалось, что он плывет, покачиваясь, по тихой, теплой реке и струи воды ласкают тело. Потом эта река исчезла, и он очутился на зеленом лугу. Светило солнце, трава лениво шевелилась, а вдали виднелись дома с черепичными крышами. Узнав с детства знакомые места, он хотел побежать, но ноги словно приросли к земле. На крыльце стояла жена. Она была одета в синее ситцевое платье. Ее светлые, сверкающие на солнце волосы развевались. Руки она протянула вперед и что-то крикнула, но слов Аксенов не расслышал. Вдруг подул ледяной ветер. Он забрался под телогрейку, выстудил руки и грудь, проник до сердца. Аксенов поежился, попытался спрятаться в траву, но трава пропала, под ногами был глубокий снег. Холод стал нестерпимым. Аксенов открыл глаза.

Он не сразу понял, где находится. Перед глазами поблескивал слабый зеленый огонек. Аксенов протянул руку, но, окончательно очнувшись, понял, что огонек находится далеко. Темнота поредела. Словно отмытые от туши, показались скамейки, окошко кассы, навес. Блеснули рельсы, возник силуэт семафора. Там-то и сверкал зеленый светлячок. «Поезд!» – вспомнил Аксенов и вскочил. Платформа была пуста. Тускло светились окна станции. Заглянув туда, Аксенов увидел дремавшего железнодорожника. На стене белели круглые электрические часы. Стрелки сошлись на цифре три. «Неужели четвертый час ночи? – подумал Аксенов. – Но как же мой поезд?..» Он растерянно опустился на лавку. Мысли спросонья были вялыми. Значит, поезд уже ушел? Как же это могло случиться? Ведь Петров обещал разбудить! Вспомнив, как пили пиво, Аксенов вскочил. Петров уехал один! Нарочно его не разбудил. А рюкзак? Где рюкзак? Аксенов бросился к лавке. Деньги, документы, одежда – все было в рюкзаке. Он встал на колени и, зажигая спичку за спичкой, стал осматривать грязный, заплеванный пол. Мешок валялся в углу под скамейкой. Аксенов, волнуясь, развязал шнурки. Ничего не пропало. Деньги и документы оказались на месте.

– Фу-у! – облегченно произнес Аксенов и, вынув кисет, свернул папироску.

Закурив, он вышел на платформу. Тайга негромко шумела. В небе сверкали яркие точки. Казалось, кто-то высыпал в черную чашу пригоршню светлячков. Послышался слабый гудок маневренного паровоза. «Что ж, беда невелика, дождусь завтрашнего дня! – подумал Аксенов. – Но хорош друг Петров!»

Несмотря на то, что из-за Петрова были потеряны целые сутки, Аксенов не был огорчен. В глубине души он даже радовался, что избавился от спутника, в чьем обществе чувствовал себя приниженно. Ожидая рассвета, Аксенов прохаживался по платформе.

Небо посветлело, звезды погасли. Обозначились окружавшие станцию рослые ели.

И вдруг далеко на дороге возник рокот мотора. Подойдя к краю платформы, Аксенов увидел две неяркие точки. Они увеличивались, мотор застучал громче. Показался легковой автомобиль ГАЗ–69 с брезентовым верхом. Он вырвался из гущи леса, словно пущенный из пращи черный камень, и, подняв тучи пыли, затормозил перед шлагбаумом. Дверца открылась, на дорогу выскочили четверо мужчин. Аксенову показалось, что в одном из них он узнал начальника лагеря полковника Лутонина. Его трудно было с кем-нибудь спутать. Коренастый, с широким торсом, он не шел, а как бы плыл по земле, плавно покачивая могучими плечами. Такую походку Лутонин усвоил во время войны, когда был командиром роты разведки.

У Аксенова появилось неясное чувство тревоги. Он отступил под навес. Стуча сапогами, люди прошли мимо. Рядом с Лутониным шагали трое. Один пожилой, в чине майора, с коричневым от загара лицом; на его щегольском, сшитом из дорогой материи кителе поблескивали орденские ленточки. Его спутники были помоложе. Одетые в штатское платье, они держались подчеркнуто прямо. В них без труда можно было угадать офицеров. Мужчины негромко беседовали. Аксенов хорошо слышал каждое слово.

– Досадно! – сердито проговорил Лутонин. – Приехали бы на сутки пораньше…

– Легко сказать!.. Пораньше!.. – ответил пожилой майор. – Это понятие растяжимое. Конечно, не мешало бы приехать не вчера и даже не на той неделе, а лет восемь тому назад!..

– Собственно, у нас не имеется полной уверенности! – пожал плечами молодой человек в сером плаще. – Просто предположение, нуждающееся в проверке!..

– Может быть, это и не он! – подтвердил третий мужчина, державший в руке измятую, видимо непривычную для него, шляпу. – Вполне возможно!

– К сожалению, мы его снова упустили! – с досадой сказал майор.

– Догоним? – полувопросительно произнес молодой человек. – Договоримся с начальником дороги. Может быть, на дрезине?

– Маловероятно! – покачал головой майор. – Он уже, видимо, добрался до узловой станции. Оттуда поезда идут в четырех направлениях. Угадайте попробуйте, какое он выбрал! Знать бы, где живет семья…

– В личном деле таких сведений нет! – с сожалением ответил Лутонин.

Под ногой у Аксенова скрипнула доска. Он сообразил, что прятаться теперь неудобно, и выступил вперед. Начальник лагеря удивленно посмотрел на него:

– Аксенов? Значит, вы остались? А где же ваш приятель?

– Я на поезд опоздал. А Петров уехал.

– Разве вы были не вдвоем?

– До станции-то мы, верно, вместе дошли, – объяснил Аксенов. – А тут разделились. Потому что я, товарищ начальник, ведь его почти не знаю. Работали мы, как вам известно, в разных бригадах. К тому же Петров, небось помните, бирюком ходил. Слова из него, бывало, клещами не вытянешь. Вот и здесь он больше молчал! Верно, угощал меня пивом. Я с непривычки захмелел, уснул и прозевал поезд. А он, стало быть, уехал.

Офицеры терпеливо слушали Аксенова. Когда он умолк, майор сдержанно спросил:

– А не говорил ли он вам, товарищ Аксенов, куда собирается ехать? Прошу вас, вспомните, это важно!

Аксенову было очень приятно услышать обращение: «товарищ». Ведь целых восемь лет его никто так не называл, и сейчас он особенно сильно ощутил чудесную перемену в своем положении. Вспомнив разговор с Петровым, Аксенов с готовностью ответил:

– Как же, товарищ майор! Даже в гости приглашал!

– В гости? – Теперь все четверо смотрели на него выжидающе, а майор даже смял в кулаке дымящуюся папиросу.

– Ну да, приезжай, говорит, ко мне в Архангельскую область, в деревню Кузнецы. Моя сестра, дескать, в конторе «Заготзерно» работает, и для нас с тобой дело найдется! А я, конечно, его к себе позвал, на Украину.

– Деревня Кузнецы? – переспросил майор, доставая блокнот и самопишущую ручку. Он обернулся к Лутонину и с сомнением сказал: – Вряд ли мы найдем его в Архангельской области! Но запросить придется. Не из пальца же он высосал название этой деревни?.. Может быть, там его знают?

Аксенов деликатно смотрел в сторону, делая вид, что заинтересовался стрелочником, который, протирая заспанные глаза и зевая, вышел из своей будки. Он знал, что слова майора не предназначены для его ушей, и хотел показать, что понимает это.

Совсем рассвело. Верхушки деревьев порозовели, точно выкрашенные прозрачной акварелью. Белели станционные постройки. Все цвета стали яркие, праздничные. Тайга в своем зеленом весеннем наряде стояла притихнув, точно чего-то выжидая. На горизонте, там, где тянулась зубчатая полоса леса, вспыхнул пожар. Багровые, желтые, алые полосы протянулись по небу. Через секунду показался приплюснутый красный диск и вот уже величаво поплыл над лесом. Как по сигналу, тайга наполнилась звуками. Затрещали птицы, громче зашелестели лиственницы и кедры. Наступил новый день. И в его радостном, розовом свете лица стоявших на платформе людей выглядели измятыми и усталыми. Поблагодарив Аксенова, офицеры направились к машине. Лутонин помахал рукой:

– Счастливого пути!

– Спасибо! – ответил Аксенов, с внезапным сочувствием подумав о Петрове: «Бедняга! Видать, что-то натворил!» Но ему не хотелось сосредоточивать мысли на неприятном. Шел второй день новой жизни. Второй день острого, необыкновенного счастья, которое ничто на свете не могло омрачить.

А Петров второй день не находил себе места. Он лежал, скорчившись, на верхней полке в купе жесткого вагона и думал о том, что очень плохо, легкомысленно поступил, поехав в поезде. Нужно было сделать так, как решил в лагере, то есть взять билет до узловой станции, а самому сойти на второй или третьей остановке и пешком сквозь тайгу пробраться к реке, где под чужой фамилией поступить матросом на буксир, совершающий рейсы до Красноярска. Вот тогда он действительно запутал бы след. А теперь едет у всех на виду по центральной магистрали в поезде прямого сообщения. Петров чувствовал себя так, точно с него сорвали одежду и выставили для общего обозрения. Он прислушивался к голосам пассажиров, доносившимся снизу, и старался понять, о чем они говорят. Не упоминают ли они его фамилию? Нет ли среди них переодетых офицеров? Его глаза ощупывали незнакомых людей. Он старался поглубже забиться на свою полку, сделаться невидимым.

За сутки Петров только один раз спустился вниз. В мешке были черствая булка и несколько копченых селедок. Когда голод становился нестерпимым, он отщипывал от буханки по кусочку и медленно жевал, ни на минуту не прекращая наблюдения. Временами бдительность притуплялась. Он словно дремал с открытыми глазами, а перед ним проносились картины детства, войны, лагерной жизни. Очнувшись, Петров тревожно обшаривал взглядом купе: не произошло ли каких-нибудь перемен? И успокаивал себя. Он говорил себе, что для страха нет никаких оснований. Конечно, нужно на всякий случай глядеть в оба, но бояться нечего! Если в лагере он был в безопасности, то и теперь ничто ему не угрожает. Ведь не нашли же его за восемь лет? И прежде, до того, как попасть в заключение, он долгое время жил спокойно. Его след окончательно потерян. В этом не может быть сомнений! Не станут же его искать целых пятнадцать лет – а с тысяча девятьсот сорок второго года прошло ровно пятнадцать лет! Поиски, конечно, прекращены! И к тому же он осторожен. Очень осторожен. Недаром же Аксенов приглашен в деревню Кузнецы! Вдруг его станут расспрашивать о Петрове!.. А деревни с таким названием не существует! Пусть-ка поищут! Но тут другой голос зловеще шептал: «Не обольщайся! Ты прекрасно знаешь, что тебя будут разыскивать всю жизнь и в конце концов найдут. Ты никуда не уйдешь. Никуда! А эти восемь лет были для тебя передышкой. Теперь ты снова стал волком, которого травят!..»

Как только Петров вышел за ворота, его начало терзать беспокойство. Под защитой крепкого забора, оплетенного колючей проволокой, он чувствовал себя увереннее: знал, что никому не придет в голову искать его там. А главное – он почти наверняка не мог встретиться в лагере с теми людьми, которые могли бы его узнать. А здесь? Он каждую минуту рискует столкнуться с одним из своих врагов. У него много врагов. Очень много! Они разбросаны, наверно, по всей стране. Никто его не забудет, не простит. Узнав, не пройдет мимо. Надо быть осторожным, если хочешь жить. Не так-то уж много счастья в подобной жизни, но все-таки это жизнь!

Колеса между тем постукивали под полом, никто не обращал на Петрова внимания, и на третий день он стал спокойнее, начал привыкать к новому положению. Пока лежал на полке, у него возник новый план, который нетрудно было осуществить. Петров решил познакомиться с какой-нибудь подходящей женщиной, вступить с нею в брак и взять фамилию жены. А через полгода развестись и проделать такую же комбинацию еще раз. Тогда, даже если к тому времени узнают, кто скрывался под фамилией Петрова, пусть-ка попробуют его найти! Он-то будет уже не Петров!