Остров Глазовка, или Главные по аистам

Введение в Глазовковедение

(да, звучит непривычно, а что вы хотели – новая научная дисциплина, привыкайте)

Глазовка – это деревня. Как многие другие в Беларуси, такая же… но местные могут и поспорить, и я их понимаю. Да, все, вроде, как у других, но это как посмотреть…

Вот взять хотя бы название. С одной стороны, вполне себе обычное, понятное название, ничего особенного. Потенциала, чтобы взорвать мозг, как, например, у Дофаренции (под Минском), Габитации (около Будслава), Яя (на Браславщине) либо Тюрли (возле Молодечно; вот что за тюрли такие, спрашивается?), скажем честно, нет. Или вот заблудившиеся в географии белорусские деревни: Париж, Антонисберг, Монголия, Кавказ, Байкал, Сахалин, Палестина.

А что вы скажете об этой троице деревень: Марс, Юпитер, Венера? Вполне подходящие названия, чтобы стать родиной как раз для трех белорусских космонавтов. Но нет, их вскормили вполне понятные городок Червень и деревни Комаровка и Белое. Недалеко от последней на лесном перекрестке на столбе среди с любовью вырезанных из деревянных дощечек указателей – Москва, Лондон, Минск, Борисов, Барань, Моисеевщина (таки да, даже в этой дремучей чаще) – есть направление «Селец – света конец». Можно согласиться, так как дальше начинаются болота Березинского заповедника, а для кого-то и начало дороги в космос, как выясняется. (Хочется упомянуть и о Валентине Терешковой: ее родители – выходцы из наших краев, и в детстве она разговаривала по-белорусски (потом, правда, перестала, ну так и мы тоже).

А вот, допустим, вы такой рулите по трассе Р145 на Гродненщине, вечереет, места глухие, останавливаетесь переночевать. Так, от нечего делать, пересматриваете «От заката до рассвета» Квентина Тарантино и, зевая, спрашиваете у хозяина: «Отец, так как, ты говоришь, ваша деревня называется?» А он, значит, в ответ: «Так ты, сынок, еще и не спрашивал, а называется она обыкновенно – Вамперщина». И так это у него один глаз заблестел (а может, показалось), а бабка его и внучка из-за шторы вышли и так это на тебя смотрят…

М-да… для ночлега больше подойдет деревня Храпаки на Витебщине или, там, Заперинье, Семигостичи, Пироги либо Наливки. Мило и агротуристично, не то что расположенные (подряд) в Березовском районе Кабаки, Бухали и Рыгали или Шалаевка на Могилевщине (нехорошо так о женщинах, куда как лучше в Мостовском районе – Голубы). Скажем прямо – грубо, недопустимо, господа хорошие, вон Пропойск переименовали в Славгород, так совсем другое дело (ведь могут, если захотят). Так и хочется спросить: «Доколь?» – а это название деревни на Могилевщине. На самом деле всегда есть выбор, и если вас не устраивают слишком диетические Сухари, то рядом расположены Сластены (на той же Могилевщине).

Настораживает большое количество деревень с названием Козлы… (не заморачивайтесь, ведь можно перенести ударение на первый слог – и получаем устройство для распилки бревен, а то лишь бы постебаться; так вот нет, держите себя в руках, а то один шутник-охайник, например, расшифровал славный город Копыль как «коровы и пыль», так нельзя). К теме о животных, ни одно не забыто, хватает «Волков», «Бобров», «Барсуков», повыбитых «Туров» и других в разных вариантах, но первый зверь?.. Подсказываю, с нашими болотами… правильно – Комары, Комарово, Комарин и тому подобное в самых немыслимых интерпретациях.

Общество «Трудовые резервы» достойно представлено деревнями Ковали, Косари, Домоткановичи, Пряльники, Докторовичи, Пасека, Рудня, Кожан-Городок, Старые и Новые Чемоданы (Шкловский район), Пекари, Гончары, Конюхи (а рядом Жеребковичи – логично, не поспоришь). Это уже и не экзотика.

К какой категории пристроить Голосятино – не совсем понятно, наверное, к Погорелке, Гадиловичам, Галимщине (Ивьевский район), Застенку на реке Смердь и Гореновке на реке Жесть (ну просто ж… хотя ниже по течению расположилось Добрынево, как говорится, если в одном месте убыло, то в другом – прибыло). Уравновесим их деревнями Рай и Хорошее (в последней бывал-с на картошке в студенческие годы, отведал невиданный нигде более молочный грибной суп и наблюдал за невероятным развлечением детей: пока мы, студенты, утеплившись всем, чем могли, собирались у грузовика для отъезда на поле, они стайкой пересекали в разных направлениях гигантскую лужу напротив столовки, кромсая первый хрупкий лед босыми ногами, им это казалось прикольным и, похоже, никаких ощущений типа «сейчас сдохну от холода» не вызывало; а еще в этих местах беларуская мова звучит так, что хоть на хлеб намазывай, – на пальцах не объяснишь, это живьем надо: у кого есть уши, тот услышит).

К сожалению, приходится изъять из списка Целуйки, обезлюдевшие из-за Чернобыля (уже за одно это…). Но, слава Богу, на страже мировой гармонии продолжает стоять деревня Вселюб (может, и простое совпадение, но тут рядом В.Высоцкий проводил медовый месяц с М.Влади и написал песню «Здесь лапы у елей дрожат на весу» и ряд песен военного цикла).

Завершаем с курьезами и небывальщиной и попробуем определиться с самым что ни на есть белорусским названием. Едва ли кого-то в Беларуси удивит, что в этом соревновании с большим отрывом лидируют Заболотье, Заречье и Залесье, повторившись много десятков раз по всей территории страны. Кроме того, тема леса бесконечно расширяется в вариациях вокруг названий всех известных деревьев и кустарников нашей зоны, от сладкой Малиновки до солидного Дубно.

Белорусская деревня как-то всегда с лесом, старается прытулiцца к нему хоть одним боком. Когда лес за спиной, то как-то спокойнее (не ровен час, «наскочуць немцы або начальства», гы-гы-гы! – Нельзя так про начальство, вы что? – Так мы нiчога. – Ладно, смотрите у меня!). В худшем случае лес всегда в зоне прямой видимости. Бярозавiк (березовый сок), ягоды и грибы, как по пуповине, перекачиваются в живое тело деревни, и городским перепадает. Ну и что, дело обычное. Как посмотреть. Вас не поражала неистребимая тяга японцев полакомиться рыбой фугу, несмотря на ежегодную смертельную статистику? Экзотично, необъяснимо. Да, но у нас сопоставимую смертельную дань собирают грибные угощения (чаще среди городских, растерявших навык). Кроме того, ежегодно несколько человек не возвращаются с грибной охоты, обычно это люди преклонного возраста (невольно возникает ассоциация с уходом на гору Нараяма). Но разве это кого-то останавливает? И разве это не удивительно?

А бярозавiк (в смысле, березовый сок)? Как-то довелось участвовать в мультикультурном гастрономическом фэсте. Подхожу со стаканом березового сока к арабской женщине и предлагаю попробовать наш аутентичный продукт. Моя собеседница оказалась благочестивой мусульманкой и первым делом поинтересовалась, не содержит ли напиток алкоголя. В этом плане я ее успокоил. Но для халяльной еды важен не только состав, но и как приготовлена, добыта пища. Данный аспект я постарался объяснить попроще, доходчивее, на примерах. Представительница исламского мира приняла от меня стакан с березовым соком и стала внимательно, с доброжелательной улыбкой слушать.

– Получают напиток из сока березы, это такое дерево. Но это не тот сок, что, например, выдавливают из фруктов, а жидкость, которая циркулирует в стволе дерева, скорее, как кровь в теле человека. Ее отбирают в особый короткий период пробуждения, взрыва всех жизненных сил, ну это как… э-э… у девушки на выданье. В это время жидкость-кровь особо богата биологически активными веществами. Делают такой надрез, ну как рану…

По мере того как я рассказывал, глаза женщины округлялись, она побледнела, улыбка исчезла с ее лица, рука со стаканом дрогнула. Она отшатнулась, вернула мне стакан и со словами: – Я держала в руках это дьявольское зелье, добытое столь ужасным способом, и теперь должна много молиться, – удалилась в расстроенных чувствах.

А вы говорите, что нам нечем их удивить, рассказывать надо правильно!

Далее собственно Глазовка.

Глазовка явно из второй половины списка, где все ясно и понятно. Звучит по-нашему, абсолютно, без подмеса, но вот в чем дело – название Глазовка еще раз появляется только где-то на российских Тамбовщине и Дальнем Востоке. И о чем оно? Не привязка к местности, не род занятий, не характеристика, не производное от прозвища местных… Может, поселение «зеленых человечков»? Вот у них глазищи так глазищи. Нет. Там живут наши, разве что случаются девчонки неземной красоты да парни под два метра (торчит такой старшеклассник из-за парты, «як сабака на плоце»). Обычно живут, ну, разве что самую малость по-своему, но наши, но все-таки по-своему.

Что не так? Самое главное – у Глазовки нет леса, более того, его даже не видно. А стоит Глазовка в чистом поле, потому что «повезло»: балльность пашни высокая, поэтому в окрестностях лес повыведен к чертовой матери и все расчерчено мелиоративными каналами (необычно для Беларуси, разве что со Слуцко-Несвижским регионом можно сравнить). Правда, в самой деревне, среди садов, палисадников и вековых деревьев вдоль улиц, находишься, как в оазисе. Потому что если в пустыне оазис – это вода, то для Беларуси жизненная сила и экология души связаны с лесом, с деревьями. (Кто-нибудь знает, сколько деревьев нужно, чтобы белорус почувствовал их лесом, а себя комфортно?)

Оазис, нет – остров. Еще до конца 1980-х сообщение с райцентром шло по грунтовке. Где-то ближе к середине пути дорога спускается в низину, которую зимой месяца на два заметало до полной непроходимости. В тихую погоду грейдеры, бульдозеры разгребали снег, и автобус шел в туннеле выше крыши (романтика), но если метет, то все бесполезно. Народ начинает прикупать хлеб с запасом, если что – одалживаются у соседей. Весной и осенью низина на несколько недель затапливалась. Сообщение с большой землей осуществлялось трактором на гусеничном ходу, который тянул через хляби в райцентр на завод молоковоз – это святое.

Остров Глазовка. Теперь есть приличное шоссе, но характер глазовцев, характер стойких островитян сформировался задолго до улучшения связей с «большой землей» (как и у других белорусов, привыкших к автономности и коллективному выживанию в лесах, среди болот, на многонедельных разливах половодья в поймах, что невозможно без местных неписаных кодексов, по которым, другой раз, живут не только селяне; кстати, деревень с названием «Остров» немало по Беларуси).

1980-е. С детьми глазовских островитян выехали на колхозном автобусе (такой с «носиком», как у Жиглова с Шараповым, только поновее) к Миорским озерам. В поисках удобной стоянки под палатки петляем по немыслимой пересеченке лесных дорог где-то между южной оконечностью озер и деревнями Волковщина и Тетерки. Выскакиваем из чащи сразу в деревеньку (названия уже и не помню) в одну улицу, которая идет какими-то просто океанскими «волнами». Двигаясь по дороге вверх, ты не видишь ничего, кроме неба, а опускаясь, упираешься руками в спинку переднего сиденья. В нижних точках стоят вечные лужи, занятые домашними свиньями (отдельные несколько зверского вида по окрасу, щетине и общему экстерьеру. Неужели?!.. Нет, не может быть, хотя вокруг лес…), в том числе мамашами с выводками уморительных поросят. Свинским детям не лежится: они то и дело выскакивают из купели, играя в догонялки посуху, а дородная мамаша похрюкивает, призывая обратно (вот это жизнь! А то у нас: не лезь в лужу, я тебе сказала!!!). Каждый раз приходится подолгу сигналить, шофер выходит и пытается совестить наглых животных, с умеренным успехом – местные они, а не он. Апофеоз наступает, когда через дорогу не спеша перебирается кролик и спокойно удаляется во двор. Дети не выдерживают и высыпают из автобуса. Мы несмело заходим следом, удержаться ведь невозможно (ворота – перекладина, которая сейчас снята, забор – две параллельные жердины между столбами, наверное, чтобы лоси не заходили). Хозяин – спокойный, приветливый мужчина средних лет.

– К вам тут кролик забежал…

– Так, зноў загуляў з ночы, няма на яго ўправы, даскачацца, пакуль сабакi не парвуць…

– Так он что, сам вернулся?

– А хто ж яго будзе за руку… э-э, гэта… за лапу вадзiць?

– А почему он вернулся сюда?

– А куды ж яму яшчэ вяртацца? Дамоў.

– Так он тут живет?

– Ну.

Хозяин повел нас в дальнюю от дороги часть двора, там стояло несколько кроличьих клеток, под ними и рядом были нарыты кроличьи норы.

– Вось тут, хто ў клетцы, а хто сам.

– ……………… А как свиней собираете?

– А чаго iх збiраць, есцi захочуць, дык прыйдуць, у iх абед, як у немца, – па раскладзе, да i ў лесе жалудоў-жалудоў, а нанач – у хлеў.

Хозяин явно заинтригован нашей неосведомленностью в элементарных вещах и позволяет себе вопрос:

– А вы з горада?

– Да нет, сельские, но у нас немного по-другому (если не сказать больше). Я смотрю, у вас замки не врезаны?

– А ад каго нам зачыняцца, усе свае, а так куды зʼедзеш, дык навясны.

1990-е. Разговорился в Буда-Кошелевском районе с чернобыльским переселенцем (к существующей деревне пристроили улицу типовых домиков) на вручении ему медали (с некоторым опозданием его нашла афганская награда).

– Нашу деревню сразу хотели переселить в Витебскую область. Мы туда съездили посмотреть, познакомиться. Там у местных что-то пропало, они на дыбы, не пустим. Мы и остались на Гомельщине, тут понятнее. Все вместе, враскидку не согласились.

– Смотрю, повезло – ты из Афгана целый и здоровый вернулся.

– Как сказать, я дважды в год в психушке пролечиваюсь. Был как-то срыв. Теперь сам езжу, чтобы своим и вообще никому не навредить.

Сегодня. Председателю успешного колхоза с Пинского Полесья предлагают повышение. Он упирается из последних сил: «Я работаю от рассвета до заката потому, что для своих . У нас хозяйство на осушенных землях, поэтому половина наших доходов уходит на финансирование мелиоративной бригады со всем комплексом тяжелой техники, пожирающей тонны дизельного топлива. Если мы остановимся, то через несколько лет утонем в болоте. Мы каждый год воссоздаем себя заново, живем как на тонущем острове. Но при этом у нас нет дефицита кадров, наоборот – просятся, но мы не каждого берем, как в семью».

Глазовка не просто остров – это главный остров архипелага. Глазовка является центром мира для расположенных вокруг поселков в несколько дворов и вполне приличной деревеньки в одну улицу – Ивановки. Сама Глазовка в несколько улиц, застроенных вдоль сходящихся от соседей и поселков грунтовок. Большинство традиционных деревянных домов (такие и на Белосточчине стоят и окрашены так же) выходят на улицу торцом в два, реже три окна. От улицы отделены микропалисадником, огороженным штакетником по пояс. Далее идут высокие и широкие глухие ворота с калиткой, иногда еще несколько метров забора под стать воротам. Дом к дому, двор ко двору просто прижаты, как будто совсем нет места, как… ну да, как на острове. Поэтому двор небольшой, иногда мощеный основательно доской. Собственно, фасад дома во дворе, сбоку или напротив двор замыкается сараем, где и вся живность, и припасы для нее, и мастерская у иного хозяина. Вход в дом в дальнем от ворот конце через веранду (т.е. надо пройти от ворот в дальнюю точку через весь двор), и тут же проход к плану (огород). План с садиком вытянут в длину. Из-за тесноты во многих случаях часть плана дорезана в поле, что, мягко говоря, неудобно. С другой стороны, компактный закрытый дворик (по площади вместе с домом и садиком с очень просторную городскую квартиру) дает ощущение комфортного, защищенного личного пространства, из которого и выходить-то не хочется (а поужинать теплым летним вечером под яблоней… но бывают и осень, и зимы).

1980-е. Остров Глазовка.

– Здароў, цëтка Каця!

– I табе, Воўчык, не хварэць!

– Сяргей ëсця-ка?

– Нямаша-ка, сыдзi, злыдзень! Калi вас ужо ў армiю пазабiраюць? Ужо перапiлi ўсë па вëсцы.

– А ты, я гляджу, мудрэйшая за генералаў. Вось запруць у Афган, тваiмi малiтвамi, разам з тваiм Сяргеем…

– Ай! (как уколовшись иглой) Не пляцi абы што, дурань! Так, заходзь ва двор!

– Сяргей дзе?

– Дзе-дзе? Заладзiў. Паслала Сiрожу ў магазiн, ëн скора, лiсапетам пабëг. На пакуль яблык зʼясi.

– Што мне твой яблык? Можа, у цябе бражка стаiць?

– Можа, i стаiць. Заходзь ужо, сказала! Тута-ка будзьце!

(…Заманила бражкой и спрятала от Афганистана во дворе… хоть на час).

Новое поколение строит здоровенные многокомнатные кирпичные дома, огороженные прозрачным штакетником (может, и дома, как гаргары, потому, что личное пространство полностью перешло со двора за стены дома).

Хотя видал я вариант и потеснее глазовского. Как-то пошли с другом посмотреть, что такое есть Крево. Что сказать, загляните в рот древнему старику, у которого во рту от зубов и осталось только что несколько торчащих остовов, вот вам и останки Кревского замка. Сам поселочек, расположенный ниже в ложбине, как под мышкой, произвел впечатление чего-то очень уютного. Но самое любопытное увидели дальше по маршруту, проходя через вëскi северной Гродненщины (вероятно, раньше это было частью белорусской Виленщины). Одна из деревень поразила сверхплотной застройкой, личные подворья выходили на главную улицу всего лишь какими-то несколькими метрами. При такой тесноте улица была полна народу. Над селением возвышался холм древнего городища, огороженный охранным штакетником. Древность поселения подтверждалась дежурной сиренью у калиток. Надо было бы написать «кустами сирени», но нет. Это были деревья, некоторые в несколько стволов, переплетенных в «косу», но чаще в один ствол толщиной в руку у самых юных, но в большинстве случаев – с добрую березу, ствол которой уже можно подсекать для отбора сока. Сколько же надо было расти до такого могучего состояния, сколько же веков люди живут на этом месте?!

Еще одно проявление «тесноты» и «плотности» бросилось в глаза в этих местах. Зазвонили колокола к воскресной службе, и люди потянулись в… церковь и костел. Они стояли в полусотне метров друг от друга, «лицом к лицу» (алтарь в церкви ориентирован на восток, а в костеле – на запад). Нарядные люди единым потоком двигались по главной улице к пригорку сразу за деревней, на котором стояли храмы, и там разделялись на два ручья, как коса расплеталась, чтобы по окончании службы опять слиться в один поток.

То, что глазовский «домострой» не общее правило, мы с детьми островитян прочувствовали на сверхконтрасте на Браславщине (ну да, автобус, палатки, уха, купание, посиделки у костра за полночь, запах разогретой на солнце хвои…). Едем. По одну сторону проселка – озера, по другую – из массива леса вдоль дороги «вырезано» пространство живописного луга. На лугу, в центре огромных участков, как будто только вчера (газон нетронутый) понатыканы дома. В результате деревня оказывается размером с Глазовку, а дворов при этом в несколько раз меньше. Участки чисто символически огорожены столбиками, соединенными жердями, в две-три и даже в одну. От калитки (прохода с перекладиной) идет тропинка к дому. Под грядки отведена ускользающе малая часть (на острове Глазовка и в междурядье яблонь могут быть грядки, под самый порог). Но дворы не запущенные, не заросшие, трава густая, но короткая, в разных местах над ней усердно трудятся «газонокосилки» – козы и овцы (последних в других регионах Беларуси уже было и не встретить). На подворье обязательно: несколько ульев, сарайчик с серьезной дровней, собственная банька (часто на берегу озера, речки, пруда, чего здесь с избытком, или собственной копанкi).

Банька на подворье – роскошь на острове Глазовка. На любителя (на большого любителя): и на участке тесновато, и леса нет, поэтому дрова или торфяной брикет строго за деньги, десять раз подумаешь (если уж и затапливают баньку, то для всех родственников). Есть колхозная, без городского изыска – душевых, все через тазики, но так, ничего себе.

Остров Глазовка. Первая хозяйка

– Когда уже вашу колхозную баню отремонтируют? Нормально не помыться.

– А ты ўсë не намыешся, як дзеўка перад свадзьбай.

– А так просто мыться не надо?

– Мыйся, балею прынесцi? Вады нагрэем.

– А слить, а спину потереть, ну не Вы же…

– Гэта да, я табе ўжо не згажуся… вунь Любка Мiколкiна – у самым сакý, аж шкура на ëй гарыць, так думаю, што яна табе i салье, як належыць, i патрэ, дзе трэба. Паклiкаць?

– Вы шуточки, а я серьезно.

– Ëн сурʼëзна… Дзе я табе тую баню вазьму, з кiшэнi дастану? Сам, сам, не маленькi, балея ў хляве. А калi не, то мядзведзь не мыецца, дык здаровы.

(И что же произошло? От меня отмахнулись? Нет, мне предложили варианты и подарили философское обоснование, позволяющее сохранить мою внутреннюю целостность и предохраняющее, как говорят умники, от фрустрации. Это, может, и своеобразный, но целостный и самодостаточный мир.)

Глава первая

Трудоустройство

Выбор (за пределами премиального списка и жеребьевки) был, – школы в десятках деревень по всей Беларуси и небольших городах ждали своего учителя иностранного языка. Несколько дней прошло в телефонных переговорах с различными районо с лейтмотивом – «да, конечно, приезжайте, все будет хорошо, что-нибудь вам подберем». Как-то слишком абстрактно, а ведь это моя жизнь. То ли из Ветковского, то ли из Кормянского района пришлось выслушать гневную реакцию на просьбу рассказать, какие школы мне собираются предложить (хотелось у реки, в лесу): «Мы на фронте не выбирали, когда нас на смерть отправляли… (эта мысль, про смерть, мне в голову как-то не приходила, я просто собирался работать учителем в сельской школе) …Как вас звать? Я направлю письмо в Министерство образования, пусть вас накажут, вы еще пожалеете…» (странное приглашение, и как, собственно, меня могли наказать? Направление в сельскую школу и было в инязе своего рода наказанием (…только не бросайте меня в терновый куст…), лучших направляли переводчиками за границу, следующих в спецшколы, следующих в городские школы, ну а следующих… зато выбор большой и свежий воздух…; кто-то и сам хотел вернуться в родные места, хотя доценты с аспирантами в это и не верили). Телефонные провода доносили сухой, трескучий голос пожилого человека с жестким, непреклонным характером. Война закончилась сорок лет назад, а он продолжал ходить в штыковые атаки, в лоб на пулеметы, расстреливать трусов и паникеров, упуская из виду одну существенную деталь: противника, врага давно не было.

У друга тоже не задалось с телефонным трудоустройством. Решили провести «разведку боем», раз уж нас все равно пытались перевести на военное положение. Как-то выбрали Гомельскую область, произвели высадку в крайней северной точке, в Жлобине, и двинулись пешком (подсели на пеший туризм в студенчестве) прочесывать деревни с общим направлением на юг (помните, как у классиков: «…Великий комбинатор вошел в город с севера…», а в нашем случае – «Два начинающих авантюриста от педагогики…»). На следующий день на границе Буда-Кошелевского района, пока ничего не подозревающие местные жители мирно спали в своих хатах, мы заключили тайное сепаратное соглашение о разделе сфер влияния. Андрей двинулся на запад, переплыл Днепр, как Чапаев, на одной руке, другой удерживая над головой узел с одеждой (занимался плаванием), и захватил деревню Капоровка в Речицком районе.

Я с боями прорвался через деревню Недойка. Директор и ее муж-завхоз, что-то там заботливо подкрашивавшие на фасаде школы, были готовы взять меня в плен на любых условиях: «…Оставайся. Проси что хочешь. Немецкого не изучал? Подумаешь, да со словарем как-нибудь… Оставайся, не пожалеешь, часов по другим предметам надаем, на выбор…» (а название-то какое – Недойка, как из анекдота про колхоз «Сорок лет без урожая»).