Карлос навсегда. Жизнь революционера

Глава 1

Ленин, Троцкий, Рамирес

В июне я тщательно готовился к поездке в Стамбул. С одной стороны я должен был встречаться с адвокатами Ильича Рамиреса Санчеса, с другой – с вооруженным турецким сопротивлением и его командующим Салихом Мирзабейоглу. Мирзабейоглу сам сожет легко стать героем для чьей-нибудь книги: длиноволосый, с головой как у льва, команданте освободился несколько лет назад из тюрьмы, где должен был просидеть до конца своей жизни. В конце девяностых он был приговорен к смертной казни, а его люди, которые сражались вместе с армией Саддама Хусейна против американцев, были известны как «серьезные террористы», если верить сообщениям в СМИ.

Перед самой поездкой выяснилось, что Салих Мирзабейоглу исчез на время где-то в турецких ущельях, но зато я смогу говорить по телефону с Карлосом, известным еще как Карлос Шакал. Он уже бог знает сколько лет находился в заключении в Пуасе, где его последовательно хотели свести с ума заперев в одиночной камере. Сегодня списывать со счетов его еще рано – из тюремных застенков он оказывает влияние на таких людей как команданте Мирзабейоглу, диктует адвокатам свои политические статьи, которые печатают в русской, турецкой и испанской прессе.

Я в сопрвождение четырех турков долго плутал по извилистым улицам Стамбула, чтобы наконец выйти к огромному административному зданию, где в наши дни распологаетсая издательство журнала «Адимлар» – прошлый офис был взорван с помощью взрывчатки. Здесь же набирали книгу «Слово за Карлосом Шакалом» на турецком языке. Мне дают телефон и я слышу бодрый веселый голос: «Товарищ Молотов!», приветствует меня на хорошем русском самый опасный человек на планете. Мы дружим уже давно, но телефонные звонки это большая роскошь для него и меня.

– Я хочу сказать следующее, – говорит мне Карлос делая паузы между словами, – все эти истории со мной, они не самая простая вещь, за ними стоит война и служение человечеству, и не только ради арабов, не только ради мусульман, не только ради палестинцев, но ради всего человечества. Мои враги хотят обмануть весь мир, они придумывают много лжи. … Я стал очень известным из-за средств массовой информации, а потом когда они не смогли меня достать, они убили каждого члена сопротивления в Европе, кроме меня, я был единственным, кого они не могли убить, все остальные были убиты, все остальные.

. .

Детство

Мальчик, которому было суждено стать самым знаменитым революционером конца ХХ века, родился в 5 часов утра 12 октября 1949 года. Как это принято в латиноамериканских странах младенец унаследовал сразу две фамилии – Рамирес от отца и Санчес от матери. К выбору имени отец подошел с особым энтузиазмом и несмотря на протесты матери дал ему имя Ильич. Когда Ильич прославится на революционном поприще и получит от врагов кличку Шакал – это приведет его отца Хосе Рамиреса Наваса в ярость: «Отчего его зовут Шакалом? Его зовут Ильич! Это славное имя настоящего революционера!» Для отца Ильича, это решение назвать сына в честь Владимира Ленина было данью его коммунистическим идеалам.

«Я выходец из зажиточной семьи, – вспоминал потом Ильич, – где принято, достигнув определенного положения, переселяться в столицу. Моя мать была преданной женой и образцовой хозяйкой дома, отец, доктор права, – поэтом, интеллектуалом, политиком, трибуном и пламенным революционером. Мое детство прошло в мелкобуржуазной, но проникнутой революционным мистицизмом среде.

Этим объясняется данное мне, старшему ребенку в семье, имя – Ильич. Мы с моим братом Лениным назвали нашего младшего брата Владимиром. В контексте той эпохи подобный выбор был, пожалуй, дерзким вызовом обществу, но отец вряд ли серьезно рисковал, он всегда был близок к кругам находившихся у власти военных и гражданских политиков – соратников по борьбе, старых друзей, родственников…»

Ильич вспоминает, что данные им имена громко и ясно заявляли об отношении семьи к знаковым фигурам революционной борьбы. Все великие люди, зачисленные в его личный пантеон, посвятили себя борьбе за освобождение человека: Ленин, Сталин, Гайтан – глава Либеральной партии Колумбии, Сиприано Кастро – президент Венесуэлы в 1899 году, убежденный националист, Мао Цзэдун, Морасан – объединитель Центральной Америки, Густаво Мачадо – легендарный глава венесуэльской компартии, Гамаль Абдель Насер, Фидель Кастро, Че Гевара… И, разумеется, отец!

«Мировосприятие отца влияло на формирование моего политического сознания, я воспитывался на примерах жизни великих людей – властителей дум и символов революционной борьбы в XIX–XX веках. Эти люди были для меня образцом для подражания, ведь их замыслы и деяния выходили за рамки жизни одной, отдельно взятой страны и влияли на весь мир».

Ильич Рамирес Санчес родился в городке Сан-Кристобаль, в западном штате Тачира, где религиозный фанатизм парадоксально сочитался с левыми идеями. В этом смысле, воплощением такого симбиоза был отец Ильича Рамирес Навас: в детстве он был истовым католиком и даже поступил в духовную семинарию Святого Фомы Аквинского, но как и Сталин, позднее порвал с религией и объявил себя воинствующим атеистом. Он вспоминал, что почти три года потребовалось ему для того, чтобы понять фарисейство церковников.

В начале 30‐х годов Рамирес Навас плюнул на обучение, собрал фанерный чемодан и отправился в родной городок Мичелена. Однако в отчем доме ему не суждено было задержаться надолго: вскоре его выдворили за укрывание беглого преступника и коммунистические взгляды.

Впрочем Рамирес Навас не отчаивался, он уехал в Колумбию, где поступил боготский Свободный университет, чтобы обучиться на юриста. Там и произошло его знакомство с трудами Карла Маркса и Владимира Ленина, которые изменили всю его дальнейшую жизнь. Свои первые шаги на революционном поприще он сделал познакомившись с выдающимися коммунистическими деятелями Колумбии – Джорджем Гатаном и Густаво Мачадо. Последний был лидером запрещенной в Венесуэле Коммунистической партии. Не удивительно, что в родной городок Рамирес Навас вернулся убежденным марксистом-ленинцем, агитатором и опытным заговорщиком.

В то время по Венесуэле во всю гулял ветер перемен: в 1935 году, в возрасте 79 лет скончался диктатор генерал Хуан Винсенте Гомес, человек жесткий и деспотичный. Что говорит нам о нем свободная энциклопедия: «С течением времени он начал жестко подавлять не только мятежи, но и подвергать репрессиям тех, кто лишь критиковал его по отдельным вопросам. Под благовидным лозунгом: «Союз, мир и работа» суды безжалостно отправляли таких лиц в тюрьмы или приговаривали к дорожным работам. У попавших в немилость землевладельцев конфисковывали имения, отбирали собственность. Даже родного брата Гомеса, заподозренного во властных амбициях, в 1923 г. устранили физически». Да не пожалел брата – это много о чем говорит.

Старая оппозиционная элита была разгромлена или изгнана из страны, а новая – долгое время не могла оформиться. Неожиданные для диктатора волнения произошли лишь в 1928 году, сопровождавшиеся студенческими антиправительственными демонстрациями. Режим ответил мобилизацией и казарменным положением: не только все военнослужащие, но и слушатели Военной школы и почетный караул были поставлены под ружье. В итоге армейские патрули совместно с полицией жестко подавили выступления. А через некоторое время в Каракасе вспыхнул военный мятеж… В конце концов его смерть в 1935 году вызвала небывалое ликование частично превратившееся в суд Линча над его ближайшими соратниками. Но теперь Венесуэла вздохнула полной грудью политической вольницы. Именно в это время в большую политику вступает Рамирес Навас и не как рядовой боец, но как один из основателей партии «Демократическое действие».

Но эйфория от свободы длилась не долго: когда партия пришла к власти на волне революции в 1945 году, Хосе понял, что новая власть его товарищей не сильно отличается от прежней. Есть выражение, что язык до Киева доведет: Рамиреса он довел до тюремной камеры. Идейный борец за свободы не скрывал своего разочарования и вовсю критиковал новый режим, клеймя позором за подавление гражданских свобод. После своего освобождения, он примкнул к компартии симпатизировавшей Советской России. Выступая как неистовый революционер, он обрушивался на партаппаратчиков за их консервативность и нежелание мыслить в ленинских масштабах. Так что, и здесь, он остался свободолюбивым одиночкой.

Махнув рукой на политические распри, он занялся частной адвокатской практикой и стал вполне успешным и востребованным адвокатом в Сан-Кристобале. Там он и познакомился с матерью будущего легендарного революционера Эльбой, которая в отличии от мужа была набожной католичкой. Ничего не скажешь – плюс на минус – дает плюс. Всю семейную жизнь она будет сражаться с «грубыми» убеждениями Рамиреса Наваса, но одержать вверх так и не сможет. Даже речи о том, чтобы малыш Ильич ушел учиться в семинарию – в этой семье быть не могло.

Если отец получил необходимые теоретические знания в студенческие годы, то Ильич уже к десятилетнему возрасту был хорошо подкован в марксистско-ленинской теории и был знаком с работами Льва Давидовича Троцкого, в том числе с книгами «Ленин. Заметки для биографа» и двухтомником «Сталин», где подвергалась критики слева советская бюрократия и партийный аппарат. Надо сказать, что Троцкий вообще был популярен в Латинской Америке, но в сердце юноши он нашел для себя отдельное место.

Хотя отец одинаково любил всех своих сыновей (Ильича, Ленина (1951 г. р.)и самого младщего Владимира (1958 г. р.), больше внимания, как это часто бывает, доставалось первенцу. Но внимание это ведь не только развлечения – это и обязанность. И именно Ильич встал на путь международной освободительной борьбы, оправдав данное при рождение имя. С ранних лет Рамирес Навас повторял Ильичу, что человек должен сражаться, биться за свои идеалы и только так он может стать сильным. Ильич хорошо усваивал уроки еще и в силу собственной наследственности, уходящей корнями в гущу революционных событий прошлого.

Некоторые венесуэльские газеты писали, что предком Ильича Рамиреса Санчеса – был сам Симон Боливар, великий освободитель Южной Америки. Но доподлинно известно, что его родственники снискали славу настоящих политических борцов: дядя Ильича принимал участие в революции 1945 года, когда со своего поста был низложен Исайас Медина, не самый плохой президент Венесуэлы (Медина, кстати, установил дипломатические отношения с Советским Союзом); его дед по материнской линии – был настоящей легендой в семье – врач, создавший из своих сторонников революционную армию, которой удалось в 1889 году совершить переворот в Каракасе и пару лет править страной. Закончил он свою жизнь не менее романтично – прикрывая отход своих товарищей он в одиночку противостоял силам правительства пока не был пленен. Но даже в плену он отказывался выдавать своих товарищей, сносил ужасающие пытки и провел семь лет в бетонной коробкезакованный в кондалы. Вот это беспредельное и настоящее мужество.

Конечно Ильич был в восторге от своих героических предков! Позднее он восхищенно говорил, что проведя семь лет в страшных условиях, его дед все-таки обрел свободу, хотя и лишился всего кроме верной жены, которая ждала его все эти годы. Могли он подумать тогда, что судьба его ближайшего предка пройдет красной нитью в его собственной судьбе?

Не меньше на него повлияла и жизнь отца, который с 16 лет он вступил в Партию революционеров Венесуэлы. Первые 60 лет его жизни вместе со своим друзьями Луисом Фоссе Бароетта и Гульелмо Гульелми – отношения парней имели опасный политичекий характер. Рамирес Навас был организатором заговора более 300 молодых полицейских – националистов из Колумбии. Он хотел, скоординировать их с генералом Кастро Леоном.

«Вечером, – вспоминает Ильич, – когда венесуэльские офицеры были готовы выдвигаться в Кукуту из их гостиницы, которая располагалась позади издательства газеты El Espectador и в 250 метрах от нашей резиденции в Боготе, мой отец отправил меня передать сообщение их главному Луису Альберто, чтобы тот на несколько дней отложил выступление. Меня сопроводили до 2 этажа агенты колумбийских спецслужб DAS, которые охраняли вход. Я постучал в нужную дверь и вошел, не дожидаясь, пока мне откроют; оказавшись напротив самого Кастро Леона и его офицеров. Я вышел, а в коридоре двое офицеров из DAS меня схватили. Тот, что меня вел, повторял "мы доставим вам этого хорька", но командир приказал меня отпустить. Взволнованный, я бегом добрался до дома, понимая, насколько мой отец был серьезным человеком, чтобы иметь за собой поддержку из Fuerte Tiuna (главная казарма в Каракасе) и из Conejo Blanco (военная база в Каракасе)»

Государственный переворот Леона Кастро тогда провалился. Два младших лейтенанта, управляя танком, преждевременно начали восстание. Их преследовала до того, пока у них не кончилось топливо. Потом капитуляцию офицеров и их незамедлительный расстрел из автомата был снят с разрешением правительства и транслировался по колумбийскому телевидению. Надо сказать, что ни один офицер тогда не был арестован. Только глава заговора, знаменитый лейтенант по прозивщу "Пеначо", герой колумбийского батальона, потихоньку очищал свое имя после серьезного обвинения и готовил новый мятеж. Впрочем, это ему не мешало приходить к семье Рамиресов Санчесов на завтрак каждую неделю вместе с лейтенантом Эрнаном Гютье. Ильич и его младший брат Ленин регулярно навещали его в холодной тихой комнатушке штаба Колумбийского Артиллерийского командования, совмещенной с зеленым участком, на котором гуляли олени.

Ильич вспоминает, что в начале 1961 году их скромную квартирку, каждый день посещали изгнанники из Венесуэлы. Он должен был смотреть за патрулями из ФБР, чтобы «гости» могли входить и выходить из дома без проблем. Однажды, раскусив его «маленькую игру», один агентз ФБР поймал Ильича и попытался допросить. Ильич уверял, что не знает английский язык, а один американец орал на него с жутким кубинским акцентом("gusanos" – выходцы их Кубы, работающие только на ЦРУ)

Видя, что его старые компаньоны по заговору, с самих 40‐х, смотрят на все слишком фанатично и не оценивают реальное положение дел, Рамирес Навас решает вернуться в Каракас.

«С моей помощью, он сперва разорвал и сжег один из двух документов о заговоре 1947, – смеется Ильич, – И за военную часть заговора, и за политическую отвечал его младший брат Карлос Хулио. Комюнике было написано его рукой, первая подпись была тоже его, потом моего отца и сотен офицеров. Подписывались все своей кровью, кроме двух последних заговорщиков, которые оказались агентами посольства. Так как мой отец не был человеком, который лично в руки смог бы взять оружие, он не завоевал власть; но он владел необыкновенным умением организовывать государственные перевороты. Это он научил меня правилам конспирации, показал на практике, как нужно уходить в подполье, чтобы передвигаться между службами разведки и использовать их агентов, особенно женского пола, и как никому не попадаться в лапы. Последний раз я видел моего отца в 1974. С молоком матери я впитал воспитание отца, моего великого наставника и товарища, который мне внушил непоколебимые принципы»

Говоря о своем отце, он всегда отмечал силу его убеждений и особенный взгляд на вещи, который порой становился камнем преткновения между родными людьми. Много лет спустя он говорил: «Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратившими свой романтический ореол. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярными», потом иногда встречались на нейтральной территории. Но, вопреки времени и расстояниям, связь между нами всегда оставалась прочной, отношения были проникнуты теплом и любовью. Мой отец всегда, в любых обстоятельствах, очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции. Я, безусловно, хотел в своей борьбе пойти дальше отца. Изживание прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути – пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента».

Если по воспитанию Ильич был «папиным сыном», то внешне он больше походил на мать: он имел круглое, немного дледно-розовое лицо, и обладал бархатным голосом. Только нос, похожий на клюв хищника, выдавала в нем черты унаследованные от отца. И тем ни менее, Эльба продолжала битву за душу Ильича. Как утверждали друзья семьи, она в тайне крестила своего первенца, а когда, например, муж был занят делами Эльба водила детей на католическую мессу. Помогло ли это? И да, и нет. Ильич все-таки придет к Богу – правда вместо католичества, обратившись в Ислам и возьмет в Палестине исламское имя Салим Мухаммед. Можно сказать, что хоть и через много лет Эльба одержала свою победу.

После того, как Ильич стал знаменитым, пресса начала придумать всякие небылицы не только про него, но и про его отца. Например, они писали, что Рамирес Навас был долларовым миллионером, который засыпал деньгами свое чадо. На самом же деле состояние отца было гораздо скромнее, чем даже у других родственников Ильича (его дядя к примеру владел кофейной плантацией) Так что, если говорить строго в марксистских терминах, то Ильич вырос в мелкобуржуазной семье, как кстати говоря и Владимир Ленин, в честь которого он получил свое имя. Но никаких миллионов в семье Рамиреса Наваса никто не видел.

Успешная адвокатская практика Рамиреса Наваса позволила дать своим детям частное образование. Для этого он нанял преподавателей-коммунистов, которые кроме основных общеобразовательных знаний помогали осваивать и теорию марксизма. Сам Ильич без особого восторга вспоминает образование дома: «Пока дети играли со своими сверстниками, мы были вынуждены просиживать дома» И пожалуй, Ильич был прав: вне стен дома он всегда был лидером среди своих друзей-сверстников. Он любил брать на себя ответственность, принятие решений и обладал сильной харизмой. Одной из любимых игр Ильича была знакомая всем советским детям игра «Казаки-разбойники», где он мог показать все свои организаторские качества и недюжинную смекалку. Вооружившись деревянными пистолетами Ильич с ловкостью меня амплуа от «доброго» казака к «злому разбойнику». Это все, уже в других масштабах, он повторит и в жизни.

Его первым учителем в то время была Лигия Рохас, которая называет Ильича «самым известным и любимым ее учеником». Она вспоминает, что познакомилось с семьей Рамиресов в конце 1955 года, во время диктатуры Переса. Как и многие другие, Рохас была отстранена от работы за членство в коммунистической партии. Узнав ою этом, Рамирес Навас предложил ей давать частные уроки своим детям. «Он был марксистом и радикалом. Еще он не могут допустить, чтобы образованием его детей занимались монахини. И кто-то ему сказал обо мне и с этого времени я стала частым гостем в их доме. Ильич был физически очень активным. Он был более продвинутым, чем дети его возраста, и производил очень приятное впечатление. Почему-то я сразу выделила его среди остальных детей. Кроме того, он был добр ко мне. Когда я приезжала, то он выбегал встречать меня говоря «мастер-учитель». У него всегда было обостренно чувство социальной ответственности и когда потом я узнала о том, что он стал на путь борьбы, я была не удивлена»

В начале шестидесятых перед Ильичом открылась новая страница его бурной политической биографии – отец направил его учится в лицей Формина Торо в Каракасе, который снискал славу мекки для столичных леворадикалов. Его студенты срывались с занятий и выходили на демонстрации против запрещения компартии, вступали в драку с полицией и вообще считались лихими парнями, не чуждыми при случае нарушить закон. Сам Ильич вспоминал: «Этот лицей был знаменит по всей стране. Там учились все будущее видные революционеры» До поры до времени Ильич предпочитал присматриваться за происходящим, но все изменилось зимой 1964 года, когда он вступил в запрещенный Союз коммунистической молодежи. На тот момент ему было 14 лет. «Я рано сделал свой политический выбор. Уже в юности я пошел по стопам отца, хотя в конечном итоге не сам человек решает, быть ему революционером или нет – выбор за нас делает Революция! В январе 1964 года я примкнул к тайной организации Венесуэльской коммунистической молодежи. Убежденность в правильности избранного пути крепла на протяжении всей моей жизни, и разочарование, связанное с крушением советской системы, лишь укрепило мою революционную веру. В Союзе я сделал первые шаги в революционном движении», – вспоминает Ильич.

И не только первые шаги – очень скоро он становится одним из лидеров городской организации. В те годы (1965–1966) Союз насчитывал всего около двух сотен членов, однако за безбашенность и дерзость они быстро сделали себе имя в Каракасе и за его пределами, а антиправительственные демонстрации, которые организовывал Ильич не на шутку испугали президента Рауля Леони.

За время участия в протестном движение Ильич получил не только организаторские навыки, но и опыт городского партизана – теперь он умел готовить терпкий коктейль Молотова, а на его счету были подожжённые банки и дорогие автомобили. Теперь юноша все чаще стал посещать бедные рабочие кварталы, где впервые узнал о безнадежном положении рабочего класса. Тогдашний президент лидер местных масонов, Леони, обращал мало внимания на внутренние проблемы венесуэльцев, беспокоясь лишь о том, как он выглядит в глазах кураторов из США.

Много позднее, когда французский суд затребует от Компартии Венесуэлы характеристику деятельности Рамиреса Санчеса, те дипломатично и сухо ответят, что Ильич действовал в рамках закона. Некоторые иностранные биографы используют этот ответ, чтобы подчеркнуть незначительность Ильича в революционном движении Венесуэлы. Хотя очевидно по его тону, что представители Компартии лишь пытались максимально оградить Ильича от возможных негативных последствий.

Здесь мы заходим на зыбкую почву журналистских мифов. Самым таинственным из периода его юности считается обучение Ильича на Кубе, где все еще гремела и побеждала Революция во главе с Фиделем Кастро. Именно туда стремились латиноамериканские революционеры, чтобы скрыться от преследований или пройти обучение партизанскому делу. Очень часто эти две цели объединялись.

Итак, по часто встречающейся в биографии Ильича версии, Рамирес Навас послал его на Кубу примерно в конце 1966 года. Политический лагерь, который славился своими курсами саботажа носил название «Мантанзас» и находился недалеко от кубинской столицы. Согласно этой легенде, Ильич был лучшим выпускником Главного управления разведки или секретной службы Фиделя Кастро. Якобы он учился у эквадорца Антонио Дэгю-Бювье, лучшего специалиста по диверсиям и саботажу с аккредитацией КГБ СССР. По другой версии его учителем был знаменитый падре Камило Торрес, колумбийский священник, один из основателей теологии освобождения. Личность крайне интересная – соратник Че Гевары, в течение своей жизни он пытался примирить и объединить революционный марксизм и католицизм, а за полтора месяца до своей смерти примкнул к колумбийской Армии национального освобождения (ELN). Настоящий маньяк-интернационалист.

Но как бы романтично это все не звучало – ни Ильич, ни официальные лица Кубы не подтверждали не то что самого факта обучения, но даже пересечения границы енесуэльца по фамилии Рамирес. Против этой версии говорит и тот факт, что во время предполагаемого обучения Ильича на Кубе в лагере «Мантанзас», его «учитель» падре Торрес уже был убит в перестрелке с правительственными войсками Колумбии. Не до Ильича было.