С Бродским по Броду…

И оттепель не помогла

Сразу после школы, выдержав нешуточные конкурсные экзамены, я поступил в Ленинградский Технологический институт имени Ленсовета. Это было замечательное учебное заведение для тех, кто стремился стать инженером-химиком или учёным-химиком, но у меня в школе были другие планы. Прочитав в пятом классе «Мартина Идена» Джека Лондона, я решил, что непременно стану писателем, как Мартин Иден, а в Технологическом институте на писателя не учили. Но мама-искусствовед считала, что стать писателем легче с дипломом инженера или врача, и напомнила мне, что Чехов был врачом, Достоевский инженером, Пришвин агрономом, а Писарев аж математиком, благодаря чему, по его словам, приучился не рассуждать на темы, в коих не разбирался. Свою правоту мама подтвердила убийственным доводом: гуманитарное образование – это путь к нищете, – и добавила:

– Я всю жизнь проходила в кофтах с заштопанными локтями, а у тебя должна быть жизнь получше. Так что иди-ка ты в Технологический институт, который оканчивал Алексей Толстой и где работает твоя тётя, считающая своё место службы главной удачей в жизни. А писательство, если действительно есть талант, от тебя не уйдёт.

Маму я с большой неохотой, но послушался, и сразу выяснилось, что технические дисциплины для моей гуманитарной головы практически неподъёмны – как я дополз до защиты диплома, загадка до сих пор. Но если правда, что молодому автору для становления нужна художественная среда, то с этим в Технологическом институте оказалось всё в порядке. Там в то время учились три будущих известных поэта – Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман; будущие знаменитые артисты – Андрей Мягков и Тамара Абросимова; автор прогремевшей в семидесятые годы рок-оперы «Орфей и Эвридика», а также множества других либретто Юрий Димитрии и даже худрук Ленинградской филармонии семидесятых-восьмидесятых годов Виталий Фомин. Такого в истории Технологического института не зафиксировано ни до, ни после.

Им и другим институтским гуманитариям (а их было немало) главный комсомольский вождь института Борис Зеликсон, искренне воодушевлённый решениями знаменитого XX съезда партии, предложил издавать стенную газету, в которой освещались бы самые острые вопросы культуры и искусства, о которых совсем недавно не принято было говорить.

Борис Зеликсон был человеком особенным. Он уже тогда проявил себя как блистательный изобретатель, обладал организаторскими способностями, умел общаться со студентами и преподавателями, и неудивительно, что сокурсники выдвинули его на высокий пост секретаря комитета комсомола института. У партийного руководства была другая кандидатура на этот пост с более подходящей для него фамилией, но студенты ту кандидатуру провалили.

Гуманитарии Технологического института на призыв Бориса с радостью откликнулись и сформировали редколлегию будущей газеты. Дело было за названием. Решили: если из всесоюзной «Советской культуры» убрать прилагательное, будет то, что надо, и будущую стенную газету назвали «Культурой».

Я был зелёным первокурсником, но, как только услышал, что в институте готовится газета под таким названием, пришёл к её главному редактору Лёне Ханукову, и тот сказал:

«Напиши что-нибудь для нас, и, если материал подойдёт, мы его опубликуем». Я написал восторженный отзыв на только что прочитанный роман южноафриканского писателя Джеральда Гордона «Да сгинет день», в котором шла речь об апартеиде в ЮАР – эта тема тогда волновала меня почти так же, как героя романа. Тот, когда раскрылось, что по законам ЮАР он, будучи белым только наполовину, не может жениться на любимой девушке, произнёс ключевую фразу: «Да сгинет день, в который я родился, и да сгинет ночь, в которую было сказано: «Сегодня был зачат человек!» (видимо, считал, что именно этими словами в Библии осуждается апартеид), и покончил с собой.

Через месяц после разговора с главным редактором, первый номер газеты «Культура» вывесили на площадке парадной лестницы на огромном щите, так что не заметить её было нельзя. И её очень даже заметили: с утра до вечера возле газеты толпились студенты и преподаватели. Я минут двадцать протискивался к газете и, оказавшись рядом с ней, понял, что не мой опус привлёк внимание публики.

Газета открывалась передовицей под названием «В порядке обсуждения», содержавшей лозунги: «Надо самим разобраться в искусстве»; «Не бойся, если твое мнение пойдет вразрез с чьим-то авторитетом»; «Иди своим путем, без груза предубеждений». Далее следовали материалы о запрещённом в недавнем времени Достоевском, которого, с подачи Ленина, буквально вчера считали «архискверным», и репрессированном Михаиле Кольцове казалось, забытом навсегда. В этом же тренде была заметка Евгения Рейна о живописи Поля Сезанна, считавшегося одним из столпов враждебного западного искусства. Его работы, как и картины других французских импрессионистов и постимпрессионистов – до недавнего времени прятались в музейных фондах.

В разделе «Кино» присутствовала рецензия Анатолия Наймана на бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани» – первый на нашем экране модернистский фильм. В конце рецензии Найман писал: «…Модерн, в котором разрешен этот фильм, снова показал, как многообразны пути развития мирового искусства». Во времена, когда догматы соцреализма были определяющими в искусстве, восхищение модерном воспринималось как крамола.

Но самой крамольной в газете была статья Дмитрия Бобышева о молодом поэте Владимире Уфлянде, где были такие слова: «Он (Уфлянд) не хватает своего читателя за шиворот и не тащит его, уставшего, после работы, на борьбу и сражения. Он дружески приглашает читателя войти в его настроения, давая ему начальный импульс для размышлений».

Всё это было круто по тем временам!

Чтобы интерес к газете не спадал, материалы в ней периодически обновлялись. С разрешения Бори Зеликсона обновления эти готовились в помещении комитета комсомола, где возник настоящий литературный клуб.

Там обсуждались взволновавшие общество литературные новинки, такие как роман Дудинцева «Не хлебом единым» или рассказ Гранина «Собственное мнение», который расстроил самого Молотова. Но, главное там читали стихи – свои и чужие.

Я тоже прочитал в этом клубе своё стихотворение, посвящённое школьной учительнице математики: «Вы не услышите ни слова, / в душе моей надежды нет, / но песнь моя пропеть готова / вам удивительный сонет», и очень рассмешил всех. Мне объяснили, что так давно уже не пишут, и я отстал лет на сто. В тот же день я услышал стихотворение Димы Бобышева «Февраль на Таврической улице»:

А ещё его стихотворение про солдат: «Там был дом на другом берегу, / у солдат там был перекур. / Там был дом, люди жили в нём, / а солдаты пришли потом…» А когда солдаты ушли, дома уже не было. Сгорел. Наверное, пацифистское стихотворение.

Но более всего меня поразило прочитанное с вдохновением Толей Найманом его стихотворение «Отродья» – по выражению Димы Бобышева, «вычурно-отталкивающее, но забавное». Цитирую по памяти:

Этот урод мечтал о любви, а «женщины его не любили и кулачками били». В конце концов, он встретился с какой-то уродкой, и у них (о чудо!) родилась девочка:

Позже в своей книге «Человекотпекст» Бобышев написал, что «знатоками были отмечены политические аналогии «Отродий» с партией и комсомолом и библейско-мифологические – с Адамом и Евой».

Главным поэтом Технологического института считался Евгений Рейн. Он и в газете «Культура» числился не членом редколлегии, а её консультантом. При мне он в комитете комсомола появился не больше двух раз и что-то говорил о своих любимых импрессионистах. Как поэт он уже был известен в городе и даже имел поклонников. Помню его стихи того времени:

Читал Рейн нараспев, как позже Бродский, только более гнусаво. За такую манеру чтения он однажды поплатился. На одном из турниров поэтов организаторы предложили сыграть в буриме с рифмами «нега – телега» и «нос – насос», после чего один участник к удовольствию присутствовавших соединил буриме с эпиграммой на Рейна:

Про этот эпизод с Рейном мне рассказал Бобышев, после чего я задал ему наивный вопрос:

– Дима! Как ты думаешь: Рейн станет настоящим профессиональным поэтом?

– Станет, – очень серьёзно ответил Бобышев.

– А Толя Найман?

– И Толя станет.

– А ты?

– И я стану.

Так, тихо и скромно, было предсказано прекрасное будущее этих троих, и оно сбылось. Правда, не скоро. А вот в настоящем у них, как и всей редакции газеты «Культура», начались неприятности.

В первый месяц существования газеты «Культура» партийное начальство воспринимало её лояльно. Но осенью в Венгрии случилось восстание, причём наверху посчитали главным его подстрекателем университетский «кружок Петефи». Возникло опасение, как бы подобное не случилось и в нашей стране, и в институтской многотиражке «Технолог» появилась статья оскорблённого читателя, потрясённого «смакованием ошибок» партии авторами газеты «Культура». По его мнению, газета «в отдельных статьях прямо клевещет на нашу действительность». А «путь, который указывает редколлегия газеты (засим следовали фамилии), не для советской молодежи. Он является глубоко порочным». Далее следовало главное: «Совсем непонятен либерализм партийного комитета института, который до сих пор не принял мер… Ибо всякое ослабление влияния социалистической идеологии означает усиление влияния идеологии буржуазной».

Это был донос, в котором назывались фамилии всех членов редколлегии газеты «Культура» – автор заботился, чтобы надзирающим лицам легче было опознать своих будущих клиентов. Мол, газету снимут, их фамилии не сразу найдёшь, а так – вот они. Одну фамилию автор доноса выделил. Его особое удивление вызвало, «с какой легкостью ко всем вопросам подходит член редколлегии газеты секретарь комитета ВЛКСМ т. Зеликсон Б., который не только не пытается разъяснить ошибочность и порочность работы членов редколлегии газеты «Культура», но и сам во многом стоит на их позициях».

Под статьёй стояла скромная подпись: Я. Лернер, член КПСС.

Это был тот самый Лернер, который через несколько лет прославился, статьёй «Окололитературный трутень» в газете «Вечерний Ленинград» о Бродском. Статья заканчивалась филиппикой: «Такому, как Бродский, не место в Ленинграде». Позже за какие-то махинации Лернер сел, а когда вышел, оказалось, что той статьёй он обессмертил своё имя как антигерой.

Я видел этого Лернера в институте несколько раз. Низкорослый субъект с заурядной внешностью, но большими амбициями и менталитетом доносчика, он занимал должность заместителя директора по хозяйственной части, короче, был завхозом, и его выступление как эксперта по вопросам культуры выглядело смешно. К тому же махинациями Лернер занимался и в Технологическом институте, но в его статье партком обвинялся в нешуточном грехе – в либерализме, и, значит, на неё надо было реагировать, принимать меры. Но какие? Ведь не 1937 год.

На парткоме прошли горячие дискуссии, которые привели к трагедии. Один из членов парткома, которого обвинили в потворстве идеологически ошибочной деятельности редколлегии, доцент кафедры основ марксистско-ленинской философии Гальперин застрелился из именного пистолета.

Доцент Гальперин был в институте личностью заметной. Когда в первый учебный день после поступления весь наш курс собрали в актовом зале, первую лекцию прочитал именно он. Хорошо помню, как он её закончил:

– Теперь вы студенты, взрослые люди и, просматривая газеты, должны выискивать там не какой-нибудь фельетон, а читать серьёзные статьи, освещающие внутреннюю и внешнюю политику нашей партии и государства. Лучше всего для этой цели подходит орган ЦК нашей партии газета «Правда».

Неужели обвинение в либеральном отношении к свободомыслящим студентам настолько выбило его из равновесия, что заставило выстрелить в себя? Это кажется невероятным с позиций сегодняшнего дня. Но тогда была другая жизнь. Помню, одна известная и уважаемая чиновница при Союзе писателей ушла на пенсию после взволновавших её слов начальницы, о чём рассказывала так:

– Она посмела сказать мне: «У вас какое-то непартийное отношение к литературе»!

Доценту Гальперину с репутацией либерала уходить было некуда. До пенсии далеко, а чтобы остаться на кафедре, надо было признать ошибочность своих взглядов, как говорили в те времена, «разоружиться перед партией», точнее перед группой догматиков, и всё равно от репутации либерала отмыться бы не удалось. Вот он и застрелился.

Гибель Гальперина дискуссии в парткоме не остановила, и вскоре в том же «Технологе» появилось возмущённое парткомовское письмо «Об ошибках газеты “Культура”», в котором задавались, например, такие вопросы: «Как может редактировать газету студент Хануков, который имеет строгий выговор за утерю комсомольского билета? О какой культуре может говорить студент Михельсон, который, начиная с первого курса, почти ни одной сессии не сдавал без двоек, имеет выговор за пользование шпаргалкой и пять раз сдавал зачёт по политической экономии?» («Враньё! – утверждал Михельсон. – Только три»), В письме критиковались и другие члены редколлегии, но более всего досталось секретарю комитета ВЛКСМ Борису Зеликсону, который «не только не указал редакции комсомольской газеты на ее политические и идеологические ошибки, но даже поддерживает эти ошибки. Зеликсон, например, договорился до того, что он “имеет свое особое мнение”, и даже пытался это мнение противопоставить мнению партийного комитета».

Гневное письмо заканчивалось неожиданно примиряющей фразой: «Путь к улучшению газеты “Культура” лежит через овладение комсомольцами высотами марксистско-ленинской теории, в частности, марксистско-ленинской эстетикой», и это означало, что партком не требует закрытия газеты. И действительно, какое-то время обновления в газете «Культура» продолжали появляться. К ней даже прикрепили статью Лернера из «Технолога», чтобы все видели – газета не боится дискуссий.

Но вдруг в «Комсомольской правде» появилась большая статья «Что же отстаивают товарищи из Технологического института?», а в противовес ей одну из передач газете «Культура» посвятила радиостанция «Голос Америки». А следом целый государственный секретарь Соединённых Штатов Америки – знаменитый Джон Фостер Даллес в одной из международных поездок поведал миру о членах редколлегии газеты «Культура» как о новоявленных борцах с коммунизмом и даже, говорят, перечислил их имена, после чего газету «Культура» убрали.

По институту прокатились комсомольские собрания, на которых старшие товарищи объясняли студентам, что газета «Культура» нанесла стране огромный вред – именами наших студентов, негативным содержанием их статей воспользовалась империалистическая пропаганда, а видный член парткома в сердцах даже воскликнул:

– Комсомольцы, опомнитесь! За кем вы идёте? За Михельсонами и Зеликсонами вы идёте? За Найманами и Кацманами?

В те времена, по крайней мере, среди студентов национальность не «играла рояля». Как говорил Пушкин: «Пожалуй, будь себе татарин – и тут не вижу я стыда; будь жид – и это не беда…» А тут преподаватель, коммунист, и нёс с трибуны такое. Ответом был гул возмущения, а мой однокурсник Федя, мальчик, приехавший учиться в Ленинград из далёкого литовского хутора, прошептал мне в ухо:

– И ведь знает, анафема, что ему ничего не будет.

– А может, всё-таки будет, – неуверенно возразил я.

– Выговор дадут. Или, хотя бы замечание.

– Благодарность вынесут. Я этих анафем знаю.

Откуда хуторской мальчик знал этих, как он выразился, анафем, мне неизвестно до сих пор, но он оказался прав: не раз видел я потом этого преподавателя в коридорах института очень даже довольного собой без малейших следов выговора на лбу.

Комсомольскими собраниями дело не ограничилось. Всем членам редколлегии устроили строгие допросы, которые проводил куратор института из КГБ. А стенную газету «Культура» партком решил воссоздать заново и назначил нового главного редактора, преподавателя политэкономии по фамилии Бровкин, человека партийного и проверенного. Преподаватель этот оказался человеком контактным, в меру либеральным и большим любителем театра, играл когда-то в художественной самодеятельности. Члены редколлегии несколько раз собирались, обсуждали вместе с ним новости культурной жизни, но, насколько я помню, под его руководством ни один номер газеты «Культура» так и не вышел.

Всем членам редколлегии всё-таки предоставили возможность окончить институт, кроме Евгения Рейна, которого из института отчислили; он доучивался в менее престижном техническом вузе.

Бориса Зеликсона с высокой комсомольской должности сняли. Он был человеком идейным, считал себя несгибаемым ленинцем, а членов редколлегии газеты «Культура», которых сам же туда привлёк, называл за либеральные взгляды буржуазными специалистами и литературный клуб в комитете комсомола никогда не посещал. Правда, в его преданной идеям коммунизма душе со временем стало расти раздражение из-за несоответствия социалистической действительности положениям работы Ленина «Государство и революция». Уже после окончания института кто-то дал ему почитать самиздатовскую книгу «От диктатуры бюрократии – к диктатуре пролетариата». Книга ему так понравилась, что он решил показать её своим знакомым, а те стали её показывать своим знакомым. Так продолжалось, пока кто-то не стукнул куда следует, и Боря оказался в КГБ. Там он встретился с авторами понравившейся ему книги Валерой Ронкиным и Серёжей Хахаевым, а также с их друзьями Веней Иоффе, Вадимом Гаенко и другими, тоже верными ленинцами, которые до написания книги умудрились издать ещё и несколько экземпляров самиздатовского журнала «Колокол 2», за что получили прозвище «колокольчики». В этих журналах они объясняли народу, почему у нас всё не так, как Ленин завещал.

Эти ребята тоже учились в нашем институте. Благородные мальчики, в свободное от учёбы время, вместо того чтобы кирнуть в хорошей компании или пойти в кино с девушкой, они, несмотря на щуплое телосложение, бились с уличными хулиганами, которых в те годы было даже больше, чем сейчас. С голыми руками против фомок, ножей и численного превосходства эти мальчики в уличных битвах всегда выходили победителями, потому что надёжно прикрывали спину друг друга. Но в борьбе с властями предержащими никакая спина защитить не могла, и читательская конференция в КГБ оказалась неминуема.

Юрий Димитрии позже писал, что следователем по этому делу оказался тот самый рекомендованный парткомом неудачливый соперник Бориса Зеликсона за должность главы институтского комсомола. Он встретил Бориса со словами: «А мы тебя давно ждём, дорогой», – и достал из стола материалы институтской газеты «Культура».

В ходе следствия от Бориса потребовали признать умысел в действиях, которые в соответствии со статьёй 70 Уголовного кодекса РСФСР квалифицировались как направленные против советской власти. Боря умысел отрицал. Ведь он без всякого умысла давал знакомым почитать интересную книжку, и получалось, что судить его не за что. Но ему пригрозили, что арестуют его жену, которая тоже давала почитать эту книжку своим знакомым, и Боря умысел в своих действиях признал. После суда он вместе с авторами и издателями крамольной книжки, а также журнала «Колокол 2» загремел в мордовские лагеря. Выйдя из лагеря, Борис понял, что главное его призвание всё-таки инженерная работа, и общественной деятельностью больше никогда не занимался.

Последний раз я встретил Бориса на похоронах известного театрального художника Ивана Андреевича Короткова; с его сыном Борис учился в школе. На мой вопрос, чем сейчас занят, Борис ответил, что находится «в состоянии сумасшедшего изобретателя». Думаю, в таком состоянии он находился не один год, потому что к концу жизни у него насчитывалось более 200 изобретений и научных работ. О безвременной кончине Бориса Зеликсона в 2002 году мир оповестила газета «Санкт-Петербургские ведомости» большим некрологом с его портретом. Не каждый верный ленинец, пусть и бывший, удостаивался некролога в главной газете Питера.

Для Лернера его донос в газете «Технолог» хорошо не закончился. Онто думал своей статьёй отвлечь внимание начальства от коммерческих проделок, которыми занимался при малейшей возможности, а получилось наоборот. Начальство обратило внимание, что он недавно устроил платные гастроли замечательного театрального коллектива института, доходы от которых растворились неизвестно где, и ему пришлось уволиться.

Лернер на этом не успокоился и через несколько лет со товарищи разместил в газете «Вечерний Ленинград» статью о Бродском «Окололитературный трутень», которая заканчивалась знаменитой филиппикой: «Такому, как Бродский, не место в Ленинграде». Это снова было отвлечение от его коммерческой деятельности, но не вышло – он всё-таки сел, а когда вышел, оказалось, что этой статьёй он увековечил своё имя как главный антигерой того времени.

Прошло несколько лет, и в Ленинграде заговорили о молодых поэтах – Рейне, Бобышеве, Наймане и Бродском, Ещё бы – на них обратила внимание сама Анна Андреевна Ахматова. Поэт Александр Кушнер, который тоже был приближен к Ахматовой, вспоминал, что к ней часто приводили молодых стихотворцев и после очередного такого визита она вздыхала: «Я чувствую себя в ситуации доктора, который вынужден ставить пациентам диагноз – рак, рак, рак». Но талант будущей знаменитой четвёрки поэтов Анна Андреевна оценила сразу, даже называла их волшебным хором. В разговоре с Соломоном Волковым Бродский шутливо вспоминал: «Каждый из нас повторял какую-то роль. Рейн был Пушкиным. Дельвигом, я думаю, скорее всего, был Бобышев. Найман, с его едким остроумием, был Вяземским. Я, со своей меланхолией, видимо играл роль Баратынского».

В интернете есть фотография Бродского, Рейна, Бобышева и Наймана у открытого гроба Ахматовой, где на лице Бродского ужас, от которого он словно пытается заслониться рукой. Эти четверо вошли в историю русской литературы как Ахматовские сироты. Выражение это впервые прозвучало в стихотворении Дмитрия Бобышева «Все четверо»:

И хотя к моменту написания этого стихотворения в 1971 году каждый из них уже шёл своим путём, так эту четвёрку Ахматовскими сиротами и называют до сих пор. О том, кем была и осталась Ахматова для них всех, Бродский сказал так: «На всех нас, как некий душевный загар, что ли, лежит отсвет этого сердца, этого ума, этой нравственной силы и этой необычайной щедрости, от нее исходившей».

В год смерти Анны Андреевны Давид Самойлов написал:

Многие разглядели в этих строчках Самойлова признание, что его поколение русских поэтов слабее предыдущего. Возможно, разглядели правильно, но главное здесь – слова, соответствовавшие тогдашнему состоянию многих: «Вот и всё… померкли небеса». А спустя годы, когда пришла весть о смерти Бродского, для множества людей небеса опять померкли, и этот процесс не остановить.

Уроки драматургии в техническом вузе

Разгром газеты «Культура» напряженную духовную жизнь института не остановил, потому что там появился Александр Моисеевич Володин в образе руководителя литературного объединения (сокращённо ЛИТО).