С Бродским по Броду…

Я своего первого обсуждения дождался примерно через полгода после вступления в ЛИТО. Особого успеха не снискал, но всех рассмешил коротеньким стихотворением:

Когда подходит любви предел,Люди по-разному лгут:Английский лорд говорит: «Верри вел»,Немец буркает: «Гут».Мне эта мысль не казалась пошла,И, верен природе своей,Когда от меня ты совсем ушла,Сказал я: «О зухен вэй».

Молодой поэт Дмитрий Минин под улыбки присутствующих сказал тогда, что стихотворение ему очень понравилось, он увидел в нём глубокий интернациональный смысл и ему пришлась по душе хорошая позиция автора. Зато незабвенный Сергей Александрович Кобысов усмотрел в моём опусе идеологическую диверсию.

После обсуждения ко мне подошёл Бродский и вернул странички с моими стихами.

– Не так уж много здесь образов, – сказал он, испытывая, как мне показалось, неловкость. Сказал и исчез.

Воспитанный наставлениями Наймана и Бобышева (с которыми Бродский ещё не был знаком), я не раз говорил ему, что в стихотворении главное – художественный образ. Как раз этой самой образности ему в моих стихах и не хватило. Он ожидал от меня большего. Но всё же, когда пришёл его час, он попросил меня стать одним из его оппонентов. Кто был вторым, я не помню.

Обсуждение стихов Бродского прошло спокойно: больше хвалили, чем ругали, хотя честно могу сказать: его стихи были лучше, чем у других. Не зря же от всего, что я полтора года еженедельно слушал в редакции «Смены», в голове у меня застряли только его строчки и больше ничьи. Например: «В такую ночь ворочаться в постели приятней, чем стоять на пьедестале». Это он о памятнике Пушкину. Или: «Время – оно уходит, раны оно не лечит». Это в девятнадцать-то лет.

После обсуждения произошёл забавный эпизод. Я подошёл к Бродскому в коридоре, чтобы вернуть странички с его стихами. Бродский странно взглянул на меня – видно, ещё не отошёл от обсуждения.

– Оставь себе. У меня много таких копий, – сказал он тоном человека, делающего царский подарок.

«Нужны мне твои стихи», – подумал я, но стихи у себя оставил.

Эти стихи пролежали у меня в столе много лет, но однажды, когда Бродский уже давно жил за границей, ко мне зашёл молодой композитор и пожаловался, что нет подходящих текстов для песен.

– Если ты справишься со стихами Бродского, то флаг тебе в руки. Но учти, с возвратом, – сказал я и отдал ему странички, подаренные мне Бродским.

Песен на стихи Бродского юный композитор не написал и стихи не отдал. На просьбу их вернуть нагло заявил:

– У меня их нет.

«Какой же я дурак! Отдал ранние стихи Бродского первому встречному. Может, их копии в природе не существует», – печалился я и успокоился, только когда узнал, что все эти стихи сохранились в рукописном варианте и, возможно, когда-нибудь войдут в академическое собрание его сочинений.

А в тот вечер, когда обсуждались ранние стихи Бродского, на улицу мы вышли вместе с моим сокурсником, Федей. Он часто захаживал в редакцию «Смены» вместе со мной. Некоторое время мы шли молча, а потом Федя сказал:

– Я думаю, если Ося не изменит себе и звёзды сложатся как надо, он станет большим поэтом. Он очень талантлив.

Я про себя возмутился: «Как это Бродский будет большим поэтом? А я?»

Но Федя продолжал:

– А стихотворение «Художник» будут в школе учить наизусть. Вот увидишь.

– И скоро начнут? – съязвил я.

– Скоро. Лет через пятнадцать, – сказал Федя уверенно.

Я усмехнулся про себя. Какой из Бродского классик? Вот, например, блистательный Лермонтов или роскошный Блок, о Пушкине и не говорю, все они с детства даже внешне были похожи на гениев. А тут худенький, бедно одетый, да к тому же ещё рыжий мальчик. Нет, Федя явно погорячился. И всё же слова Феди, сказанные задолго до пришедшей к Бродскому известности, подтвердились. Правда, только наполовину. Бродский действительно вошёл в школьную программу, но стихотворение «Художник» в школе не проходят. И, по-моему, зря.

Однажды Герман Борисович предложил Бродскому, мне и ещё кому-то помочь провести одну из литературных консультаций, на которые раз в неделю стекались начинающие авторы со всего города. Мы должны были оценить их труд, отсечь бездарностей, а людей способных (предполагалось, что их будет немного) пригласить в ЛИТО. Я и сам попал в ЛИТО таким образом. В назначенное время мы пришли в редакцию и начали приём. Я честно изучал ерунду, которую мне показывали, и ни одного таланта не обнаружил. Зато Бродский сразу нашёл гения, притащил его к Герману Борисовичу, и началась дискуссия. Когда все наши клиенты, включая открытого Бродским гения, ушли, дискуссия продолжилась.

– Пойми, Ося, – говорил Герман Борисович, – сейчас, когда идёт такая борьба с пьянством, нельзя поощрять рассказ, где главный герой – пьяница. Пусть напишет другой рассказ и приходит.

– Да не придёт он сюда больше, – горевал Бродский.

– Это его дело. А мне, Ося, домой пора, – заключил Герман Борисович, но Бродский продолжал наскакивать на него. Никогда больше я не видел, чтобы один автор был в таком отчаянии из-за несправедливости к другому автору.

Впрочем, Бродский тоже мог быть несправедлив. В то время в БДТ с огромным успехом шла пьеса Володина «Пять вечеров», и я с разрешения Германа Борисовича пригласил его к нам в ЛИТО. Он пришёл, но лучше бы я его не приглашал. То есть, казалось бы, всё шло неплохо. Александр Моисеевич, как всегда, баловал неожиданными репризами, вроде: «Я выбрал для себя драматургию, а не прозу, потому что плохо живопишу». Так он почему-то считал. Позже я познакомился с его прозой, и она оказалась чудесной.

Потом он перешёл на любимую тему о том, что всё самое интересное в его пьесах подсмотрено в жизни.

– Вы можете придумать интересно, талантливо, но точнее и интересней того, что в жизни, всё равно не придумаете. Даже не пытайтесь, – убеждал он и привёл для примера пару подслушанных им в жизни реплик из спектакля «Пять вечеров»: «А я решила покраситься, никогда ещё брюнеткой не была» и «Эх, в Индию бы тебе. Там на одну женщину полтора мужчины приходится. Хоть половинка бы тебе досталась».

Реплик, подслушанных им в Технологическом институте, он произносить не стал, помня о моём присутствии.

Разговор перешёл на современную литературу. Заспорили о молодом Евтушенко.

– Да ну его. Одевается, как попугай. И вообще, нарцисс. Ну что это, как не самолюбование: «Я разный – я натруженный и праздный. Я целе – и нецелесообразный»? – пробурчал Гоппе.

– Зато у этого стихотворения финал классный, – возразила какая-то девушка и прочитала:

Пою и пью,             не думая о смерти,раскинув руки,            падаю в траву,и если я умру           на белом свете,то я умру от счастья,       что живу.

– Ну и что? Молодой дурак радуется жизни. Что тут особенного? – продолжал ворчать Герман Борисович.

– А вот другое его стихотворение – может, оно вам больше понравится, – сказал Володин и прочитал:

Твердили пастыри, что вредени неразумен Галилей,но, как показывает время:кто неразумен, тот умней.Учёный, сверстник Галилея,был Галилея не глупее.Он знал, что вертится земля,но у него была семья.

Володин прекрасно умел читать стихи, я это помнил. Однако на сей раз он читал скороговоркой, словно боялся испортить стихотворение актёрскими прибамбасами. И Герман Борисович оценил и стихотворение, и исполнение.

– Когда он это написал? – заинтересовался он.

– Совсем недавно, – сказал Володин.

– А что, неплохо. Будем считать, что у нас появился первый поэт-стиляга, – компромиссно заключил Гоппе.

– Да это типичные эстрадные стихи, – неожиданно заявил Бродский.

Это была не первая реплика, которой Бродский пытался достать Володина, и я уже сильно жалел, что привёл его сюда. С пьесами Володина Бродский знаком не был, но почему-то с самого начала встречи всячески старался показать, что знаменитый драматург для него – никто. Предыдущие реплики Бродского Володин и Гоппе пропустили мимо ушей, но на последнюю Герман Борисович ответил, правда, без обычной жёсткости в голосе, чтобы не обидеть Бродского.

– Эстрадный фельетон – это другое, Ося, – сказал он почти ласково.

Бродский спорить не стал, но постарался показать, что остался при своём мнении.

В конце встречи Володину задали стандартный вопрос: над чем он сейчас работает?

Володин ответил уклончиво:

– Бывают ситуации, когда человек боится, например, одёрнуть хама-начальника. Или вступиться за слабого. Или защитить от несправедливых нападок товарища на комсомольском собрании. А потом, задним числом, проигрывая ситуацию в голове, человек мысленно поступает как надо. И вот в его воображении начальник посрамлён. От стыда он написал заявление об уходе, а потом ещё каялся две недели, которые был обязан отработать согласно трудовому кодексу. Слабый защищен. Его обидчик получил хук справа, хук слева, в довершение ещё апперкот и повержен. А комсомольское собрание прошло на ура. Секретаря комитета комсомола переизбрали. Им стал тот, кто всегда за справедливость. А в результате в голове человека путаница, и он уже не знает, что с ним было в жизни, а что в воображении. Вот про это я и хочу написать.

О сюжете будущей пьесы Александр Моисеевич не сказал ни слова, – наверное, его ещё не было.

На улицу мы с ним вышли вместе. Я рассказал ему, что после поездки на целину задумал написать несколько рассказов. А может быть, даже пьесу.

– Пишите лучше стихи, – сказал он.

– Почему? – удивился я.

– Вам ведь не всё на целине понравилось?

– Не всё. Что из этого?

– Рано вам ещё на неприятности нарываться. Если к стихотворению придерутся, можно объяснить, что настроение было соответствующее. Не более того. А недовольство порядками на целине плохим настроением не объяснишь.

«Наверное, на него снова наехали какие-нибудь Кочетов или Грибачёв», – подумал я.

На следующем занятии ЛИТО я спросил у Бродского:

– Ося, а с чего это ты в прошлый раз напал на Володина?

Ответ был такой:

– А на нём слишком хороший костюм.

То есть Бродский отнёс Володина к классу богатых, которых не любил, а богатым тогда он считал каждого, кто мог позволить себе хороший костюм. Этот эпизод я вспомнил, когда, читая Нобелевскую лекцию Бродского, обнаружил в ней такой пассаж: «…подразделение общества на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих…»

«Ося по-прежнему не любит неравенства», – подумал я.

И всё-таки Герман Борисович выделял Бродского среди нас. Например, такой случай. Нас, человек восемь членов ЛИТО, Герман Сергеевич пригласил выступить в каком-то военном училище на вечере, посвящённом Первомаю, но строго предупредил, чтобы каждый читал не боле одного стихотворения, упаси Бог. Зал был набит курсантами в военной форме, а мы сидели за столом на сцене и по очереди читали по одному стихотворению. Вечер вёл Герман Борисович. Когда мы закончили, Герман Борисович вдруг встал и сказал:

– А теперь поэт Иосиф Бродский прочтёт ещё одно своё стихотворение.

Бродский прочитал стихотворение, у которого был эпиграф из Блока: «И вечный бой, покой нам только снится…» Участники вечера сразу же обиделись. Как же, все прочитали по одному стихотворению, а Бродский целых два. Мы хуже, что ли? Но после выступления начались танцы, и обида забылась.

А через несколько дней мы с Бродским оказались участниками странной истории. После очередного заседания ЛИТО несколько человек, в их числе Бродский и я, вышли вместе с Германом Борисовичем из редакции «Смена» и, разговаривая о чём-то высоком, дошли до угла Невского и Садовой, где остановились. Место это тогда было самым ходовым в Ленинграде. Здесь заканчивался так называемый «Брод» (вульгаризм от «Бродвей»), А начинался «Брод» у площади Восстания, и многие ходили по этому небольшому участку Невского проспекта туда и обратно, чтобы, так сказать, на людей посмотреть и себя показать. Это называлось «прошвырнуться по “Броду”». И в разгар нашей беседы неизвестно откуда возникли два здоровенных отморозка, и один из них ни с того ни с сего ударил Германа Борисовича в челюсть, после чего оба исчезли в толпе прохожих. Не успели мы опомниться, а шок был приличный, как отморозки появились снова.

– Ну, чего, мужик, давно по морде не получал? Небось, от страха в штаны наложил! – спросил один из них и заржал.

– Последний раз я получил, как ты элегантно выразился, по морде – на фронте. Вот…

Герман Борисович показал отморозкам вмятину на височной части головы и добавил:

– След от пули дум-дум. А насчёт страха – он у меня на фронте остался. Так что вы для меня никто.

Мы приготовились к бою, но отморозок неожиданно заявил покровительственно:

– Смотри-ка, на глазах человеком становишься.

– А ты им, по-моему, и не был никогда, – спокойно сказал Герман Борисович.

– Да. Ладно тебе, мужик. А ты чо, правда, на фронте был?

– Нет, я след от дум-дум в пьяной драке заработал. Ты хоть слышал про дум-дум? – возмутился Герман Борисович.

– Чего-то слышал, – примирительно сказал отморозок. – Ты не сердись, мужик. Мы с товарищем вышли на Невский бить стиляг. Очищать от них, так сказать, город, как от скверны. А тут ты, на самом их любимом месте, в ярком шарфе. Ведь не наш шарф, не советский?

– Не наш, – подтвердил Герман Борисович.

– И пальто на тебе тоже не наше. А на лбу у тебя не написано, что ты фронтовик.

– Как не написано? Написано. Я же вам показал, – возмутился Герман Борисович.

– Нуда, – согласился отморозок, – показал. В общем, извини, мужик. Осечка вышла. А шарфик свой красивый больше не носи. От души тебе совет.

– Вот только его теперь и буду носить, – сказал Герман Борисович с достоинством.

– Твоё дело. Тебе жить, – заключил отморозок с некоторой угрозой в голосе и вместе с другим отморозком исчез.

Получалось, что в объект повышенной опасности они превратились под действием советской пропаганды, что почти умилило Германа Борисовича.

– Не самый плохой вариант, – нравоучительно сказал он. – Вышли бить стиляг. У них гражданская позиция.

Видимо, удар в челюсть был не так силён, чтобы разгневать Германа Борисовича. Он попрощался с нами и, вполне довольный собой, пошел домой. Но мы, оставшиеся на углу Невского и Садовой, довольны собой не были. Нашему руководителю в нашем присутствии нанесли удар в лицо, и никто из нас не вступился. Конечно, были смягчающие обстоятельства. Отморозки, ударив Германа Борисовича, исчезли, не дав нам опомниться. А когда вернулись, Герман Борисович заставил их извиниться, и всё же, всё же, всё же…

– Вот у меня справка из милиции, мне драться запрещено, – сказал парень лет двадцати пяти, я его раньше в ЛИТО никогда не видел. – Я, вообще-то, мастер спорта по боксу и с ними одной левой справился бы, но мне нельзя: один привод в милицию, и меня посадят. Я под подпиской о невыезде.

Другой, тоже незнакомый мне парень, показал справку, что у него в голове титановая пластина и ему нельзя рисковать: один, даже слабый удар по его драгоценной в буквальном смысле голове, и ему конец. Третий тоже что-то продемонстрировал. Только у нас с Бродским никаких справок не было, и получалось, что за честь нашего руководителя должны были вступиться именно мы, хотя, учитывая нашу тогдашнюю комплекцию, мы не выстояли бы против взрослых упитанных отморозков и десяти секунд.

Наши спутники разошлись, а мы с Бродским остались пребывать в унынии на углу Невского и Садовой.

– А давай зайдём к Нонне Слепаковой, это недалеко, на Гатчинской улице, – предложил я. – Её муж, Сергей Троицкий, здорово персонажей зарубежных фильмов изображает. Лучше любого артиста. Правда, он не каждый день у неё бывает, но, может, застанем его.

Мы сели на троллейбус и поехали.

Троицкий считался фиктивным мужем Нонны. Она в то время оканчивала Библиотечный институт (ныне – Академия культуры), и свидетельство о браке должно было избавить её от распределения в какую-нибудь Тмутаракань. Какие у них были отношения на самом деле, я не знал, и это не моё дело.

Когда мы с Бродским пришли к Нонне, Сергей был на месте. Я сразу стал просить его изобразить кого-нибудь.

– Покажи им Джафара, – сказала Нонна, и тут же взгляд Сергея стал ужасен, как у злодея из прекрасного фильма Александра Корды «Багдадский вор». При этом Серёжа приговаривал совсем как Конрад Вейдт:

– All Джафар, Alva's Джафар!

После Джафара он показал любовную сцену из «Индийской гробницы», ироничного злодея из фильма «Газовый свет» и много ещё кого, да так здорово, что я тут же забыл о происшествии на углу Невского и Садовой. Мне показалось, что Бродский успокоился тоже, но оказалось, это не так. Когда мы уходили, в коридоре он вдруг обжёг меня взглядом, в котором энергетики было не меньше, чем у Конрада Вейдта. Что означал этот взгляд? Неостывшую боль от того, что в любую минуту каждый может получить удар в челюсть и с этим ничего не поделаешь? Презрение ко мне за то, что я не чувствую его боль? А может, он запрезирал меня из-за моих восторгов от лицедейства Сергея? Вообще презирал лицедейство? Не знаю. Я не был самым толстокожим человеком на свете, но, очевидно, он воспринимал происходящее намного ближе к сердцу, чем я.

Вскоре мне пришлось в этом убедиться ещё раз.

Проходил очередной турнир поэтов в Доме культуры Промкооперации. Зал был набит, а это больше тысячи человек. На сцене сидел президиум, состоявший из профессиональных писателей, членов обкома комсомола, как же без них, и Бог знает из кого ещё. Молодые поэты выходили на сцену и читали свои стихи, а в конце вечера президиум должен был назвать победителя. Кроме того, был ещё конкурс на лучшую пародию и буриме. Вечер проходил скучно: такого, чтобы потрясло всех, как, например, несколько лет спустя поэма Андрея Вознесенского «Мастера», не было. После окончания конкурса буриме жюри на сцене собралось было подводить итоги вечера, но вдруг там возник Бродский и заявил:

– Я не понимаю, как можно, даже будучи членом Союза советских писателей, проституировать поэзию. У Зозули есть такой рассказ: женщине говорят – «Раздевайся, раздевайся…»

На этом месте шок от неожиданного явления на сцене незапланированного оратора у жюри прошёл, и его председатель объявил победителя. Сидевшие рядом со мной девочки тут же среагировали: «Ну, конечно. Кто здесь мог победить, кроме представителя гегемона? Никто. Иного и не ждали». Кто им оказался? У меня в голове застряла фамилия Сорокин, а некоторые утверждают, что победителем объявили Германа Сабурова. Для меня важнее другое. Некоторые вспоминатели пишут, что появление Бродского на сцене (истерика Бродского, как они говорят) связано с тем, что первенство на турнире присудили не ему. Свидетельствую: он вышел на сцену до подведения итогов конкурса. Аплодисменты победителю прогнали Бродского со сцены, а дальше всё пошло как положено: награждения, напутствия, и вечер закончился.

Что заставило Бродского выскочить на сцену, я так и не понял, как не поняли все, с кем я разговаривал в тот вечер. Кто-то высказал предположение, что его возмутило буриме, игра с рифмами, но это для подобных мероприятий дело обычное.

В вестибюле я подошел к Бродскому и спросил:

– Ося, а чего ты полез на сцену?

Он помрачнел, совсем как на углу Невского и Садовой, и я понял, что ответа не дождусь.

– А какой рассказ Золя ты имел в виду? – не унимался я.

– Зозули, дурак, а не Золя, – процедил он и полыхнул взглядом не хуже чем в коридоре у Нонны Слепаковой.

Я отошёл с полной уверенностью, что выходка его была чудачеством. Теперь же я думаю, что это было органичное для него неприятие мейнстрима, во многом, как мне представляется, определившее его дальнейшую судьбу.

Очень большой дом

А через несколько дней после памятного турнира поэтов случилось удивительное событие. Меня вызвали в отдел кадров института, и одна из сидевших там женщин равнодушно сказала:

– С вами хотят встретиться.

– Кто? – спросил я.

– Узнаете, подождите в коридоре.

Я вышел из отдела кадров, и ко мне тут же подошёл незнакомый мужчина атлетического сложения.

– Здравствуйте. А вы похудели, – сказал он и назвал меня по имени.

Я вытаращил глаза. Какой-то взрослый незнакомый человек называет меня по имени, да ещё говорит, что я похудел, словно давно меня знает. А он невозмутимо продолжил:

– Вам необходимо завтра явиться по адресу: Литейный проспект, дом шесть. В пятнадцать часов.

– Куда-куда? – переспросил я и вдруг сообразил, какое заведение находится по этому адресу.

– Уж не в Большой ли дом вы меня приглашаете? – изумился я.

– Вы приглашаетесь в управление КГБ, – почти ласково разъяснил он.

– В КГБ? Чем же я провинился перед КГБ?

Ласковое выражение мгновенно слетело с его лица.

– Не знаю, не знаю. Завтра вы и расскажете, чем провинились перед КГБ.

«Артист», – подумал я и неожиданно для самого себя сказал:

– Нет, завтра я не могу.

– Когда сможете?

«Никогда», – хотел сказать я, но не успел, потому что мой собеседник, словно догадавшись, какой ответ я готовлю, приказным тоном объявил:

– Тогда послезавтра будьте в пятнадцать часов по названному мной адресу и не забудьте паспорт. Пропуск вам будет спущен.

Сказав это, он исчез. То есть, конечно, он зашёл в какую-то дверь, но в какую именно – я не заметил. Видно, все двери для него были открыты.

Весь вечер и весь следующий день я раздумывал, идти мне в Большой дом или не идти, но в назначенное время, подобно герою «Процесса» Кафки, я оказался на Литейном, 6. Там мне выдали пропуск, и я оказался уже на Литейном, 4, на каком-то этаже, в громадном коридоре в виде буквы «П» или прямоугольника (я не разобрал), по которому спортивной походкой шёл ладно сложенный мужчина и нервно курил. «Наверное, агент, вернувшийся с задания. Или, наоборот, пришёл за заданием и нервничает», – подумал я. Мужчина исчез за поворотом, а я остался в этом жутковатом коридоре один и, собрав волю в кулак, стал искать кабинет, где мне была назначена встреча. Наконец его нашёл и постучал в дверь.

– Войдите, – услышал я чей-то голос и открыл дверь.

Первое, что мне бросилось в глаза внутри кабинета, – это решётка на окне. Мелькнула мысль: «Может, меня теперь всё время будут за решёткой держать», и захотелось убежать, но я сдержался и оглядел кабинет. За массивным двухтумбовым столом сидел человек, пригласивший меня в Большой дом.

– Присаживайтесь, – сказал он.

По его ироническому взгляду я понял, что он прекрасно понимает моё состояние, и, как ни странно, это меня успокоило. «Наверное, здесь все поначалу пугаются», – подумал я и сел напротив хозяина кабинета, ожидая, что он назовёт свой чин или звание, но всякие там цирлих-манирлих были ему ни к чему.

– Политическими анекдотами увлекаетесь? – спросил он без предисловий.

Я опешил. Вопрос был явно провокационным. Со времён трагических событий с газетой «Культура» я научился не болтать лишнее.

– Нет, – твёрдо и даже с долей возмущения ответил я.

– Так уж и нет, – съехидничал он. – А насчет личности разве не рассказывали?

– Какой личности? – удивился я.

– Не надо песен. Вы прекрасно знаете какой, – усмехнулся он.

Тут до меня дошло, что он имеет в виду Хрущёва. Разумеется, я слышал про него анекдоты, их в то время ходило немало, но какого-то особенно остроумного, чтобы хотелось пересказать, мне не попалось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.