Небесная тишь и Дятловы горы

12

Близился день осеннего равноденствия, а значит, и очередной праздник Моления у жителей Обран Оша. На крутом волжском берегу установили Священный штатол – огромную свечу из пчелиного воска высотой в два человеческих роста.

Воск собирали всем городом. Каждая семья для изготовления штатола принесла слепки разной величины. Кто сколько смог, столько и накопил за полгода, прошедшие после предыдущего праздника.

Только-только в Обран Оше заканчивались мартовские гулянья, а ребятишки уже начинали старательно соскребать воск с домашних свечей и откладывать его к следующему празднику. И если взрослые не обращали внимания на то, какая семья сколько воска принесла к штатолу, для детей это было настоящее состязание. Такова была традиция.

Главным на празднике Моления был Скворец, нынешний правитель Обран Оша. Но никаких особых почестей главе не оказывалось. Ему полагался первый кусок жертвенного мяса и первый ковш с веселящим напитком пуре. В остальном правитель был равным среди равных. Сидел среди земляков, в одном круге со стариками и молодыми, детьми и собаками. Все вместе люди обычно ели кушанья и пили пуре, восхваляя урожай этого года и вознося славу щедрости эрзянских богов.

Но это происходило позже.

А поначалу пронзительный звук пастушьей трубы торамы возвестил о Молении. Смолкли досужие разговоры, притихла детвора.

Со стороны города появилась процессия из нескольких женщин. Впереди шла озава, женщина-мать из уважаемого рода. Озава осторожно держала в руках горящую свечу, зажженную от домашнего очага. Молодые родственницы, идущие рядом с ней, несли ритуальные кушанья: хлеб, мёд, орехи, яблоки.

Народ, стоявший вокруг Священного штатола, расступился, пропуская женщин. Озава с маленькой свечкой в руках повернулась к людям и начала произносить молитву. В молитве этой поочередно названы были все ушедшие предки эрзя, которых помнили ныне живущие – с уважением и благодарностью.

«Будьте все вы сегодня с нами!» – такими словами закончила говорить с предками озава.

Из толпы вышли двое молодых мужчин. Один из них ловко забрался на плечи другого и с почтением взял из рук озавы горящую свечу. Потом поднялся во весь рост, стоя на плечах товарища, и поднес огонь к фитилю Священного штатола, сплетенному из разноцветных льняных нитей.

Заполыхал огонь огромной свечи, и все мужчины в этот момент запели песню:

Когда мужчины закончили песню, они отошли немного назад. Тростниковые дудочки и торама заиграли веселую музыку. Вперед, образовав круг, вышли молодые женщины и девушки, у которых еще не было детей. В праздничных нарядах, взявшись за руки, они повели хоровод вокруг штатола.

Девушки двигались в танце по кругу, вполоборота поворачиваясь одновременно то в одну, то в другую сторону, но не отпуская рук друг друга при этом. То был танец-посвящение – земному плодородию и продолжению рода человеческого. Единая нить жизни, которую плели и раскручивали женщины-«веретёна».

Мужчины притопывали одной ногой и прихлопывали ладонями в моменты поворотов участниц хоровода. И непонятно было: то ли женщины откликались на этот ритм, то ли мужчины подстраивали хлопки и притопы свои под движения женского хоровода…

Во время этого танца молодые парни внимательно приглядывались к девушкам. Считалось, что именно в эти минуты и происходит самое первое сближение жениха с будущей невестой, благословленное богами свыше. А уж только потом родителями, если всё сложится. Как добрый знак трактовалось то, если в миг остановки хоровода близко к парню оказывалась девушка, которая ему и нравилась. Но если и далеко – тоже не конец его чаяниям. Просто парню придется больше постараться, чтобы завоевать ее любовь.

Потом поднесли и накрыли прямо на траве кушанья и напитки, припасенные заранее, но оставленные в стороне на время торжественного моления.

Взрослые пробовали пуре, черпая хмельной напиток ковшами из бочки, дети пили медовый напиток из кувшинов.

Сидели семьями, но вставали и переходили друг к другу, поднимая раз за разом ковши с пуре за богатый урожай этого года и прося у богов предстоящую зиму помягче, подобрее.

Скворец сидел в окружении сыновей, и он был доволен.

Братья вроде бы замирились. Ирзая он, правда, огрел тогда палкой разок между лопаток за то, что тот на младшего брата руку поднял. И, похоже, Ирзай обиду за это на отца не затаил, а принял по справедливости.

Ушмат же все о свадьбе своей думает. Хотя даже на примете невесты у него нет. Мечтам его породниться с правителем Эрзя-Маса не суждено было сбыться. Ушмат понял это, и потому за девушкиным хороводом тоже внимательно наблюдал, присматривался. А когда хоровод остановился, прямо напротив Ушмата оказалась стройная красавица Мизава.

И надежда его тут же умерла. Ведь Мизава только-только в середине этого лета вышла замуж за Кумая, самого удачливого в городе молодого бортника.

Вот и Серкай вырос как-то незаметно. Стал по-взрослому рассудителен, хоть и продолжает на опушке строить свои фигуры из толстых палок. Только теперь для каждой из построек требуется палок еще больше, ибо сами фигуры хитрее задуманы.

И вообще непонятно, как деревяшки эти между собой держатся? Вот ведь умеет как!

Нелюдимый он стал какой-то, говорит мало, а с братьями особенно.

Скворец предложил Серкаю впервые пригубить пуре, возраст наступил подходящий, но тот отказался. И не сказать, что Скворец был этим недоволен, скорее удивлен. Многие молодые парни в Обран Оше с нетерпением ждали наступления праздника, на котором им уже дозволят, наконец, пить пуре вместе со взрослыми. Но только не Серкай, который к хмельному оказался совсем равнодушен. Взрослеть, что ли, не хочет?

«Надо же, все три сына – будто от разных родителей!» – подумалось Скворцу.

Серкай словно понял, о чем тот размышляет и обратился к нему:

– Отец, хочу до морозов один пожить. В той землянке, где ночь провел. Урожай собрали, особая помощь моя не нужна тебе. Не противься воле моей, прошу.

Скворец хотел было строгое что-то ответить, мол, не время сейчас, праздник в разгаре. Но неожиданно сказал совсем другое:

– Хоть и удивил ты меня, но будь по-твоему. Попробуй, может, и на пользу тебе это.

«Похоже, пуре меня расслабил, – тут же подумалось Скворцу. – В другое бы время навряд ли разрешил младшему такую вольность проявить. С другой стороны, если глянуть, Дятел жил в землянке той один долгими годами. Пусть и Серкай попробует месяц-другой, не лишним будет опыт такой для молодого парня».

Вспомнил он про Дятла и немного стал грустен. Оттого, что не ходит уже по этой земле чародей и мудрый советчик.

Не ходит, но летает!

– Спасибо, отец! – обрадовался Серкай. – Вот я прямо сейчас бы и хотел уйти, соберусь только малость? Так-то в землянке всё есть.

– Сейчас? – удивился Скворец. – Посреди веселья?

– Тянет меня это место в лесу, отец.

Серкай опустил голову. Отец ничего не сказал, но рукой сделал жест: иди, коль решил.

Захмелевший Ушмат, сидевший неподалеку рядом с Кумаем и Мизавой, поднял ковш и крикнул в спину уходящему Серкаю:

– Эй, брат, выпей с нами!

Но тот уже не слышал. А может, и слышал, но не оглянулся.

Серкай быстро собрал кое-какие вещи, положил в узел хлеба на первое время, полбяной муки, немного мёда. И, взяв в руку свою палку, с которой по лесу всегда ходил, зашагал из Обран Оша по знакомой тропе.

Но подойдя к опушке, Серкай вдруг свернул с тропы и направился в сторону вдоль кромки леса.

Немного еще прошагав, он вышел на ту самую поляну, где раньше складывал свои замысловатые фигуры из палок, и остановился.

Удивительно это было, но некоторые из фигур еще стояли там!

Несколько палок с самого верха фигур попадали, однако три-четыре основы стояли, соединенные без гвоздей, под всеми ветрами и дождями.

А ведь уже год минул, как он последнюю фигуру здесь выкладывал!

Серкай долго смотрел на свое городище, которое начинал возводить еще в юности.

Наглядевшись, отошел на десяток шагов, прищурил глаз и запустил длинной палкой своей в одну из фигур. Деревяшки разлетелись в разные стороны. Потом подобрал палку, отошел и с силой бросил в следующую фигуру. И вновь лихо рассыпались деревяшки на несколько саженей вокруг.

Когда на полянке не осталось ни одной целой фигуры, Серкай подобрал с травы узел, повесил на свою длинную палку и вернулся на тропу.

13

Праздник Моления продолжался.

Ирзай вместе с десятком молодых мужчин сидел в отдельном круге. Обсуждали они будущий сезон охоты, а еще боевое дежурство у стен Обран Оша. Средний брат уже не раз ходил в ночной дозор с воинами, теперь же они толковали между собой о том, сможет ли докатиться до их города могольское нашествие. По слухам, войско Чингис Хаана стремительно катится на северо-запад. Застрянут ли моголы в низовьях Волги, пойдут ли дальше? Остановят ли их булгары?

Скворец об этом думал тоже, однако могольская угроза казалась ему чем-то очень далеким. Ни разу еще в истории ни один захватчик из таких далеких земель здесь и близко не проходил. И, даст бог, не пройдет.

Скворец прихлебнул пуре из ковша, отгоняя от себя тени тревожных мыслей.

В этот момент с реки поднялся сильный ветер, и пламя на фитиле Священного штатола затрепетало. Огонь был укрыт от ветра особой чашей. Но даже если бы пламя и погасло, это не вызвало бы у людей особого огорчения. Гроза могла подпортить людям веселье, но все необходимые для праздника Моления ритуалы уже были проведены.

А что еще могло омрачить веселый дух народа эрзя?

– Глядите! – вдруг закричал кто-то. – На реку глядите!

Взоры людей устремились туда, куда показывал кричавший. Вдалеке, за волжским изгибом, показалась большая ладья. Это была не торговая лодка, но военное судно. Ладья плыла с верховьев Волги, парус украшал большой герб владимирского князя, а по мере приближения можно было разглядеть и самих воинов. Это были русские дружинники, все при мечах, коротких копьях и небольших круглых щитах.

Население Обран Оша, от мала до велика, притихло и молча смотрело с высокого берега на приближающийся корабль.

– Должны бы вроде как мимо проплыть, вниз по реке, – тихо сказал Ушмат, стоявший рядом с отцом.

Скворец не ответил на слова старшего сына. Знакомая тревога, давно зародившаяся в душе правителя Обран Оша, проявленная в разговоре с Дятлом и, казалось, отпустившая его в последние месяцы, сейчас вдруг вновь вернулась.

Ладья с дружинниками не проплыла мимо.

Вывернув на место слияния двух больших рек, она быстро заскользила по ветру в сторону пристани, прямо под то место, где на высоком берегу возвышался и все еще горел Священный штатол.

Скворец приказал людям быстро собираться и возвращаться в городок. А остаться только старейшинам, нескольким мужчинам-воинам и двум старшим сыновьям. Все они были без оружия. Кто же пойдет на великий праздник с мечами и топорами?

Ладья причалила, и русские дружинники сошли на берег.

Их было около сотни. Среди них возникло движение, и Скворец увидел, что русские внизу, прямо у реки, разбивают лагерь.

Потом от них отделилось несколько воинов, которые, не спеша, начали подниматься в гору, направляясь в сторону, где стояли Скворец и его люди.

– Ушмат, – обратился он к старшему сыну. – Ты вроде знаешь их язык немного, торговал не раз с русскими купцами?

– Бывало, – ответил мигом протрезвевший Ушмат. – Попробую.

Видно было, что он волновался.

Тут один из старейшин, Кузорой, сказал, что встречал ранее русичей многократно и тоже вызвался помочь переводить. Ушмат глянул на него с благодарностью.

Отряд русских дружинников при полном оружии приближался к ожидавшим их эрзянам. Впереди шел крепкий коренастый человек среднего возраста и небольшого роста в красном плаще поверх кольчуги и богато украшенном боевом шлеме.

– Говорит ли кто из вас на нашем языке? – спросил он, подойдя близко. – Кто у вас за главного?

– Я есть правитель Обран, по прозвищу Скворец, правнук Обрана, основателя города на холмах.

И Скворец показал рукой на деревянные стены Обран Оша.

– Я – воевода Еремей, посланник великого князя Владимирского и Суздальского Юрия Всеволодовича. А там – мои воины, – сказал человек в красном плаще и, не оборачиваясь, кивнул на только что поставленный внизу лагерь дружинников.

Скворец почтительно наклонил голову:

– Слушаем тебя, Еремей.

– Князь повелел отрядам двигаться на юг и восток, расширять владения земель русских. Пришла пора нам булгар потеснить. Будем укреплять форпосты по пути следования войска нашего и крепости строить по новым границам. Следующей весной мы пойдем дальше, через ваши земли и земли булгарские. А пока столбить здесь у вас крепость будем.

Все это перевел Скворцу толмач, старейшина Кузорой.

Ушмат же сбивался, сильно волнуясь, путал слова и, наконец, совсем замолчал.

Скворец даже переспросил старейшину, что значит «столбить крепость здесь». Тот, желая уточнить, обратился с вопросом к Еремею.

– А то значит, что новая крепость будет на месте городка Обрана. Так он у вас называется? – ответил Еремей невозмутимо.

Эрзянские мужчины молча выслушали ответ русского воеводы.

Скворец начал гладить бороду одной рукой.

Ушмат присел на траву.

Остальные стояли неподвижно.

Наконец быстро и тихо заговорил Ирзай, обращаясь к отцу:

– Отец, эти русские хотят, чтобы мы навсегда ушли из нашего города?!

Скворец поднял руку, делая знак, чтобы Ирзай замолчал.

– Переведи ему мой вопрос, – попросил он Кузороя. – Что должен, по его мнению, сделать народ эрзя? Просто уйти из Обран Оша, оставив его?

Старейшина, как человек мудрый, стал тщательно подбирать слова, дабы вопрос эрзянского правителя не показался воеводе слишком вызывающим. «Ни к чему это», – подумалось ему.

– Передай, что ваши люди могут остаться, – ответил Еремей толмачу. – Эрзя нам не враги. Но твой правитель должен понимать, что город переходит под власть владимирского князя. Мы будем его укреплять, и ваши мужчины должны нам помогать в этом. А женщины будут готовить пищу для наших воинов. Укореняется на этих холмах власть русского князя, и судьба ваша – тому подчиниться.

Скворец внимательно выслушал ответ переводчика. Прежде чем он что-либо сказал, к нему в волнении вновь обратился Ирзай:

– Отец! Проси времени на подумать. Лучше месяц, не меньше, до первых морозов хотя бы. Сразу пошлем гонцов во все эрзянские поселения и деревни, а попервой в Эрзя-Мас! Будем собирать людей, чтобы битву русским дать. Сдать наш город, нашу землю, вот так запросто? Их сотня всего, а в самом Обран Оше воинов побольше наберется. Отбросим их, отобьемся. А к тому времени, как их основное войско прибудет, к нам на выручку силы подтянутся. Со всех земель эрзянских, ото всех родов основных. Никто тебе в помощи не откажет!

Скворец посмотрел на сына внимательно, как-то по-новому.

Каков сокол вырос. И почему в детстве никто ему это прозвище не дал? Сокол, сын Скворца. Хорошо звучало бы.

Мужчины, которые стояли и молча слушали весь разговор, горячо поддержали Ирзая. А старейшина, который переводил, негромко посоветовал правителю:

– Проси времени больше, а уж дадут, сколько дадут.

Скворец повернулся к воеводе Еремею.

– Прошу три месяца на то, чтобы город оставить, – сказал он, показав тому три поднятых пальца. – За меньший срок мы не успеем с места сняться и новое найти. А впереди зима.

Еремей жестом попросил отойти в сторону одного из своих людей.

– О чем они говорили, ты понял?

– Они хотят выиграть время, чтобы собрать силы с окрестных поселений и дать нам бой. Уходить подобру-поздорову не собираются.

Воевода кивнул, вернулся к переговорщикам и поднял вверх три пальца:

– Я даю вам три дня и три ночи. По их прошествии мы входим в город. Все ваши мужчины должны быть безоружны. Оружие вы сложите в одном месте, прямо у ворот, чтобы мы видели. Тот, кто останется при мече, луке или копье, будет жизни лишен. Или же – входим в пустой город, где вас уже нет. Трех дней на то, чтоб пожитки собрать и город покинуть, достаточно. Таковы наши условия.

Скворец сделал знак своим людям возвращаться в Обран Ош.

Все шли молча, в тяжелых чувствах.

– Есть еще надежда, отец, – проговорил Ушмат. – Три дня – не три часа все-таки. Где три, там и десять случиться может. Надо хорошенько подумать. Надеюсь, и боги нам помогут.

Ирзай взглянул на старшего брата с горькой усмешкой, но промолчал.

14

В доме правителя собрался срочный совет старейшин. Пришли шестеро глав основных семей Обран Оша. Два сына Скворца по его повелению также остались в доме, чтобы участвовать в обсуждении.

– Приплыла беда, откуда ее не ждали, – начал совет Скворец.

Старейшины повздыхали, тихо меж собой переговариваясь.

Скворец помолчал и продолжил:

– Через три дня Еремей с дружиной подойдет к воротам Обран Оша. И мы должны решить, чем встретим их. Распахнем ворота, хлебом-мёдом угостим? Или обнажим наши мечи, которые много лет в ножнах. Что скажете, братья?

– Что тут сказать, – проговорил старейшина Паркан, глава старого эрзянского рода. – Мы здесь, на этой земле, с самого начала. Твой прадед и мой вместе на эти холмы пришли когда-то. Всякое бывало, но, чтобы народ эрзя собрал пожитки, запряг телеги и через три дня кочевать ушел просто потому, что так русский князь решил? Ну нет, такого не будет.

Остальные старейшины одобрительно загудели и закивали головами.

– Остаться здесь, под русскими? – спросил Скворец, прищурив глаз.

– Тоже радости мало, – продолжал рассуждать Паркан. – То, как бедная сиротка в свекровьем доме.

– Я бы в бой ввязался, – громко сказал Чулпон, младший из старейшин, огромного роста мужчина. – Три сына моих рядом встанут, дюжину русских дружинников на себя без труда возьмем.

– Таких, как ты, у нас немного, – ответил Скворец. – Числом мы русичей даже превосходим, но не опытом военным и не оружием.

– Отец, дозволь сказать? – поднялся со скамьи Ирзай.

– Погодь. Сначала старейшины слово имеют.

– Да пускай скажет, – вытянул вперед ладонь Кузорой. – На встрече с воеводой он по делу всё говорил.

– Там мы думали, что у нас месяцы есть, а не дни, – опустил голову Скворец. – Ладно, говори, Ирзай.

– Ты прав отец, – начал средний сын. – Были б у нас месяцы… да даже один хотя бы! Могли б собрать со всех эрзянских земель три тысячи мечей. Один Теш прислал бы пятьсот, уверен. Все знают, что в Эрзя-Масе лучшие воины!

– А лучники какие! – добавил Чулпон. – Белку со ста шагов бьют.

– То охотники все-таки, – проговорил Паркан. – Но дружинники русские не лесные белки…

– Но у нас перед ними задел есть, – продолжил Ирзай. – Не всё решающий, но важный. Их намерения нам открылись. А как мы поступим, они не ведают.

Старейшины переглянулись и пожали плечами.

– Глядите, уважаемые, – Ирзай огляделся и взял несколько поленьев, лежавших у печки. Он разложил поленья на столе кольцом, в двух местах его разомкнув. – Это Обран Ош, а это – двое ворот в город. Одни, южные, сразу на крутой спуск выходят.

Их Ирзай у самого края стола расположил.

– Брать город с этой стороны, по горе взбираясь, им не с руки.

Тут Ирзай указал на другую щель между поленьями, что на середине стола.

– На тын они не полезут, силы невелики. Проще всего им будет скучковаться и навалиться на наши северные ворота. Там ровная поляна перед ними, можно боевые порядки выстроить и щитами от наших лучников прикрываться, пока ворота долбить будут.

Ирзай поставил ковш, развернув его ручкой в сторону «северных ворот».

– А ворота эти крепкие, – подметил Чулпон.

– В том и суть, – сказал Ирзай и поставил в пустоте между поленьями глиняный горшок. – А еще там под землей ход прорыт в рост человеческий, помните?

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Скворец.

– Показать хочу! Ход подземельный выходит на опушку леса, прямо за спины тех, кто в ворота ломится.

Тут Ирзай опустился на колени перед столом, снизу вытащил руку над краем его и быстро перевернул ковшик вверх дном.

Старейшины молча переглянулись. Наконец, Верил – самый старый из собравшихся, до сего момента ни слова не промолвивший, тяжело поднялся со скамьи и негромко проговорил:

– Ты, Ирзай, смел и умен, отец гордиться тобой может. Однако ж всё это в голове твоей кручено, а не в деле. В бою ты не был ни разу, и как русские сражаются, тебе тоже неведомо. Думаю я, что битва без подмоги – верная погибель наша.

Ирзай нахмурился, отошел от стола и молча сел в углу.

– Нам, однако, понять нужно, не погибель где, а лучшее для Обран Оша решение, – Скворец обвел взглядом всех, кто был в доме. – Кто еще слово сказать хочет?

– А ежели откупиться от них? – предложил Ушмат.

– Откупиться? Чем? Ни золота у нас, ни каменьев драгоценных. Только зерна на зиму запасы, мёд, мясо-рыба вяленые да разносолы. Вот и весь откуп. Ну скотина есть еще. И зачем всё это русскому князю? Он и так не голодает.

– В каждой семье в Обран Оше ценная пушнина припасена, вы же знаете, – тихо проговорил Ушмат.

– И что, шкуры князю Юрию пошлем, авось оставит нас в покое?

– Не князю, – помотал головой Ушмат. – Воеводе. Пошлем Еремею мехов телегу, а дружинникам обоз провизии, пуре несколько бочек. И попросим место для крепости другое поискать.

Старейшины вновь зашумели, обсуждая предложение Ушмата.

– Да поймите вы! Коль одарим мы их один раз, так и будем до скончания веков подати носить! – Ирзай выскочил из угла. – И даже если они Обран Ош сейчас в покое оставят, по весне другой воевода с дружиной нагрянет, и всё повторится. Нельзя нам под князя ложиться!

– Всё же лучше меха им под ноги положить, нежели головы наши, – проговорил старый Верил.

И опять старейшины заспорили меж собой. Лишь Чулпон молчал и смотрел в пол. Скворец вышел вперед, сложил на изгиб локтя поленья, разложенные Ирзаем на столе, и бросил их на место, к печке.

– Так пока и решим, – сказал он. – Попробуем воеводу задобрить.

– Отец, – заговорил опять Ирзай. – Мы столько нашего добра княжеским людям отдадим, а через два дня они всё равно нас из города погонят!

– Может, и не погонят. Или погонят, но не через два. Коли времени у нас больше будет, тогда и подмогу собрать успеем. Решение малое, даже если и без особой пользы выйдет, попробовать стоит. Нежели сразу принять то, что потом уже никак не исправить. Давайте собирать обоз для воеводы, завтра с утра и отправим. Ушмат и Ирзай с обозом к русским поедут. А кто-то из старейшин за подмогой отправится. Я б и сам к Тешу поехал, да город в такое время не оставлю.