Сарматский лес

Глава 1. Странники в ночи

Три царя видят на небе звезду.

Три царя боятся шагов за углом –

они проникли нелегально в эту страну.

У них такая работа – им на все наплевать,

каждый год они приходят в этот город опять.

«Три царя», Илья Кормильцев ( Nautilus Pompilius )

Все имена и названия – вымышленные. Все герои и места – настоящие. Все совпадения – не случайные

Пролог

Город наш не велик, но и не мал. Живет в нем дух времени и историю помнят старые дома. Глубокой древности он не застал, а построен был уже в годы правления императрицы Екатерины Великой.

Город наш расположился на юге, хотя южным его принято считать только по нашим, российским меркам. Для людей из теплых стран и краев может он вполне показаться и северным, с морозными зимами, снегами и студеными ветрами. На глобусе он расположен ровно посередине между экватором и северным полюсом – на сорок пятой параллели. Поэтому летом тут жарко, а зимой – холодно.

Город наш, может, и не самый богатый, но и бедным его тоже не назовешь. Жили и кутили тут когда-то щедрые купцы и зажиточные казаки, ссыльные вольнодумцы – невольные поэты и вольные каменщики. Заводов с фабриками тут было не так много, чтобы город считать промышленным, но в советские годы они все же появились, как выросли и сопутствующие спальные районы из типовых многоэтажек. Их наличие отличало наш город от тихих курортов с живительным воздухом, тенистыми променадами и исключительно культурной судьбой. Одним словом, город моего детства и молодости был неприметным, но замечательным и, в целом, вполне достаточным. Можно даже сказать – самодостаточным.

Наверное, именно в таком городе и должно было произойти нечто, чего не следовало ожидать в других местах – до пошлости заурядных или неповторимо особенных. История эта может показаться читателю мистической и даже в каких-то проявлениях совершенно фантастической. Хотя, как это часто бывает в жизни, события самого сверхъестественного свойства, когда все же происходят, кажутся вытекающими из самых ординарных и естественных причин.

Глава 1. Странники в ночи

1

Начну свой рассказ с самого начала. А началось все на даче.

Место, о котором далее пойдет речь, называлось нами дачей весьма условно. Так мы называли не только отдельно взятый участок с домом, но и всю близлежащую округу. Дачный кооператив «Лесок» служил лишь отправной точкой наших путешествий, а поездки «на дачу» со временем превратились для нас в настоящий ритуал.

Так уж исторически сложилось, что дачная культура в нашей стране стала неотъемлемой частью жизни миллионов. Загородные дачи для богатых горожан, а позднее и мещан среднего достатка, сделались излюбленным местом сезонного отдыха еще до революции. А спустя несколько лет после того, как гражданская смута завершилась и утвердилась советская власть, дачи вновь стали важным элементом социального статуса, показывавшим пусть не богатство, но – влияние. Размер и местоположение загородного дома или надела подчеркивали ранг и заслуги владельца.

Уже на закате советской эпохи почти любой желающий получил в свое распоряжение земельный участок, но в отличие от старых госдач, которые давали заслуженным людям, это были сплошь пустыри и огороды: от четырех до семи соток (это уж, кому как повезет), да домик, который не сильно должен превышать габаритами разросшийся сарай. Властям не очень-то хотелось, чтобы народ вкладывал много сил и творческой энергии в личные хозяйства, но даже такая дача служила немалым подспорьем, возможностью растить свой сад-огород для горожанина, оторвавшегося от деревенской грибницы. Она уже не была местом променадов, пленэров и музыкальных вечеров под открытым небом, как в дореволюционные времена. Теперь это был скорее увлекательный, но беспощадный квест.

Дача, с которой я начинаю рассказ, относилась как раз к тем самым советским кооперативным нарезкам. Наш кооператив назывался «Лесок» и был относительно небольшим: он состоял из нескольких десятков участков, а на карте образовывал ровный круг: кольцо дороги по периметру отделяло его от леса, а поперек кружок делили несколько параллельных улочек – настолько узких, что на каждой из них вряд ли бы разъехались два встречных автомобиля. Кооператив располагался в центре красивого леса, который скрывал под сводами старинное городище древних времен. Часто в летнее время на его полянках что-то раскапывали археологи и помогавшие им практиканты – студенты исторического факультета. Правда, в последние годы такие экспедиции встречались в лесу все реже и реже.

2

Лес назывался Сарматским. Такое необычное название он получил потому, что еще столетием ранее, когда местные поселенцы осваивали скалистые, поросшие лесом окраины города, они тут и там натыкались на множество старинных предметов и захоронений, сделанных, как считали историки, сарматами. Вплоть до раннего средневековья этот древний народ населял степи и предгорья от Уральских гор аж до Дуная. И в момент первых раскопок именно находки сарматской эпохи образовали основной археологический пласт, изучаемый собирателями ценностей и краеведами. Уже позднее здесь нашли и золото скифов, и стоянки племен кобанской культуры, и выяснили, что на месте Сарматского городища в средние века существовал большой город Хазарского Каганата. Люди жили в нем вплоть до тринадцатого века, после чего он оказался погребен оползнями и скрыт в тени реликтового леса.

Но что было делать? Название к тому времени уже твердо застолбили за собой сарматы. А потому и лес был Сарматским, и городище называлось Сарматским, и мы, регулярно встречаясь на даче и отправляясь на целые ночи в этот дикий заповедный уголок, превращались в сарматов – его полуночных обитателей.

3

Подступаясь наконец к рассказу, я кратко представлю моих друзей, и начну с действительного хозяина дачи – Александра Сергеевича Мирного (а для нас – просто Санька. Это для сотрудников и посетителей своего земельно-кадастрового управления пусть он будет Александром Сергеевичем).

В советские годы эту дачу получили его родители. Отец Санька, отставной военный, построил на участке небольшой добротный дом с погребом из ракушечника, остекленной верандой и мансардным этажом. В нем помещалась узкая, но необходимая кухня, две комнаты на первом этаже, еще одна спальня на втором – мансардном этаже под крышей. Ну и главное – все удобства располагалась тоже в доме, а не в огороде. Позже был пристроен и гараж, и большой длинный навес. Яблони и орехи к тому времени сильно разрослись и накрыли весь двор густыми кронами, давая спасительную тень в жаркие дни.

Санек уже несколько лет встречался с девушкой, которую звали Эльмира. Через два года после описываемых мною событий она стала его законной женой. Мы все хорошо ее знали и на даче она бывала с нами довольно часто. Временами, особенно летом, казалось, что фактически они с Саньком уже живут вместе и бывают там чаще, чем в городе. Эльмира готовила еду, поддерживала в доме некоторый порядок после наших набегов, притом была незаметной, сторонилась общих посиделок, оставаясь для нас частью дачного уюта. Мне кажется, что с Саньком у нее и не было иного выбора: чтобы занять должное место в его сердце, ей пришлось стать органичной частью его дачной жизни.

Саня Мирный все время что-то мастерил и совершенствовал в своем хозяйстве: достраивал дом, строил баню, восстанавливал не пойми где найденный мотоцикл, вытачивал финки из стальных заготовок. Когда мы с ним познакомились я понял, что Саня мог делать своими руками любую работу, за какую ни брался. Самое важное, чему он меня научил собственным примером: человек способен создать очень многое, почти все, главное – точно знать: что, как и зачем ты хочешь сделать.

Он часто отправлялся в походы и умел без спичек добыть огонь, соорудить лежанку из мха, чтобы заночевать под снегом без спальника. Санек знал все тропы, поляны, закоулки и пещеры окрестного леса как свои пять пальцев. Он разве что не ловил голыми руками форель из ручья – и то лишь потому, что форель в маленьких ручейках Сарматского леса отродясь не водилась. С альпинистским снаряжением он ходил горы, и даже как-то зазвал меня на старый заброшенный в лесу каменный мост бывшей железной дороги, построенный когда-то пленными немцами.

Колонны этого немецкого моста в высоту достигали двадцати метров. Мы, подобно скалолазам, поднимались по отвесным стенам: спустя время я научился перемещать свой вес и держаться за миллиметровые выступы в каменной кладке буквально кончиками пальцев. Со страховочными тросами, карабинами и всей необходимой снарягой мы доходили до уровня технических окон – сквозных будто бы бойниц высотой с человеческий рост. В таком окне мы даже как-то раз остались на ночевку. Его внутренний размер – примерно два на три метра – как раз позволял установить палатку и разместиться в спальных мешках.

Зачем мы ночевали на заброшенном мосту, занимались альпинизмом, для чего на целые ночи уходили в лес – никто из нас теперь наверняка не скажет. Мы и тогда вряд ли бы смогли найти тому уважительную причину. Но было в этом что-то азартное, таинственное и романтичное, а главное – правильное

Санек Мирный с ранних лет знал Максима Чеканова и Тимура Дамирова. Все они росли в одном дворе, ходили в одну школу – словом, были друзьями детства. Мы же с Максимом познакомились уже во время учебы в университете, где попали в одну группу и довольно быстро подружились. Благодаря Максу я узнал Тимура и Санька, а также побывал в Сарматском лесу.

Летом две тысячи одиннадцатого года, когда все и завертелось, Тимур пребывал в поисках постоянной работы. В тот год он вернулся из армии и несколько месяцев не мог найти хороших вариантов для начала карьеры, а потому в свободное время занимался спортом: ходил в качалку, каждый день бегал на длинные дистанции – через лес, вокруг городского пруда и обратно. Нужно сказать, что мы и так не были чужды здоровому образу жизни, а свободное время частенько коротали, занимаясь на брусьях и турниках во дворах нашего района. Но по следам Тимура и мы с Максимом, сами не заметив, стали по вечерам регулярно посещать тренажерный зал или бегать на пруду.

Тогда же в нашу дачную команду влился мой школьный друг Леха Кириченко, который к той памятной поездке осуществил свою давнюю мечту – приобрел бензопилу. Когда наш лесной отряд собрался в таком составе, выяснилось, что в городе все мы жили по соседству – не просто в одном районе, а в пределах одного квартала, и у всех нас оказалось много общих знакомых и друзей, но главное, что нас объединило – страсть к путешествиям по дебрям окрестных лесов, гор и степей. В поисках необычных мест, заброшенных сооружений и красот природы мы могли на много часов покидать город и бродить по чащам и полянам, пересекая реки и овраги. Бывало, мы прокладывали новые маршруты, исследовали балки и озера, заброшенные полуразрушенные мосты. Но даже когда мы не планировали какой-то дальний поход, почти каждые выходные мы собирались на даче. Оттуда, в полной экипировке и с необходимой провизией, мы отправлялись в Сарматский лес уже проверенными тропами, где облюбовали несколько удобных мест для привала. Чаще всего в лесу мы оставались на ночь: до утра мы готовили походный ужин, спали, медитировали. Трудно словами описать ощущения, когда в глухом лесу, в местах древних тысячелетних поселений, я оказывался под ночным небом и смотрел на те же звезды, которые до меня здесь видел какой-то скифский конник или хазарский лучник с колчаном стрел за плечами.

Мы не раз обсуждали, что в то же время, пока мы кашеварили в лесу или просто валялись на поляне, где-то в городе, что гудел и озарял небо в отдалении, тысячи других моих соплеменников скучно засыпали в своих кроватях. В паре метрах над ними, вместо звезд бескрайнего южного неба, нависали бетонные плиты перекрытий их многоэтажек. Вместо трескучего костра им не давали замерзнуть извилистые хитросплетения труб и батарейных секций, по которым неустанно струился кипяток. Без этих бетонных коробов с венами и артериями водоснабжения и водоотведения они оказались бы беззащитными и жалкими. Жители современных городов попали в зависимость сначала от сетей электричества, давшего им свет, а затем и телевидения, и интернета, принесшего в их бетонные коробки аттракционы и развлечения, шоу и новости, ощущение включенности во всеобщий ход истории.

И вот мы, вырываясь из своих, справедливости ради, таких же бетонных коробок, уходя в скитания по дикому Сарматскому лесу, получали хотя бы на время свободу именно от этой кирпично-неоновой зоны искусственного комфорта. Я понимал, что мы сможем, если вдруг в городе надолго отключится свет, закончится бензин и не будет воды, спокойно уйти сюда, а если нужно, то и еще дальше – и особо не переживать по поводу краха цивилизации. Это дарило нам всем какую-то иллюзию независимости от искусно свитой и опутавшей нас социальной среды обитания. Встречаясь на даче и исследуя окрестности, мы выстраивали свое маленькое сообщество, основанное на свободе, дружбе и вере во что-то большее, чем наши повседневные хлопоты. Наш девиз звучал примерно так: нас невозможно сбить с пути, нам все равно куда идти!

Может поэтому именно нам, а не каким-то археологам или случайным грибникам, открылось нечто в Сарматском лесу.

4

Наконец, пришло время представить последнего (по порядку, но отнюдь не по важности) участника нашего лесного отряда – чистопородную немецкую овчарку по кличке Бумер. Он появился на даче маленьким пушистым щенком и рос на наших глазах не по дням, а по часам. Санек пса обучал походной дисциплине, но тот был молод, горяч и прожорлив, притом характер имел очень добродушный, но своенравный. Роль Бумера в последующих событиях также оказалась весьма заметна, но – обо всем по порядку.

За сим, пожалуй, я завершу вступительные пояснения и перейду к сюжету, ведь в наше скоротечное время читатель может обвинить меня, как рассказчика, в нерасторопности и излишнем многословии. А я, к тому же, рискую завязнуть в воспоминаниях о днях минувших Но, уверяю – мне менее всего хотелось бы, чтобы мой рассказ превратился в мемуар или скучную хронику, а потому впереди будет все как положено – и сюжетные повороты, и неожиданные герои, и светлые мысли, и темные личности.

5

История эта началась в предпоследний день августа две тысячи одиннадцатого года. Сезон дождей еще не подступил, но жара выдыхалось: хоть днем было еще тепло и сухо, ночи уже были прохладными. Степь выцвела, пожухла трава, на тротуары первыми упали высохшие листья каштанов и акаций.

Получив диплом юриста, я пару лет совестливо поработал госслужащим, посидел за стеклянными стенками кабинки клерка, оформляя разнообразные движения недвижимости. Я быстро понял, что носить галстук с девяти до шести пять дней в неделю – точно не то, о чем я мечтал. Потому, когда мне представилась такая возможность, я оставил это неблагодарное занятие и стал преподавать там же, где сам еще недавно получил свой диплом. Помимо того, что вести занятия мне было интереснее, чем сидеть в стеклянной кабинке, эта работа оставляла мне больше свободного времени, которым я всегда дорожил. Не нужно было каждый день идти на службу к девяти, а в иные дни и вовсе можно было остаться дома. Притом, как и школьные каникулы, отпуск мой приходился на большую часть лета, а рабочий год начинался вместе с учебным – первого сентября. Поэтому для меня, уже взрослого, как и для всякого ребенка, конец лета был вдвойне грустным временем. Скорая осень сулила не только холодные дни и непогоду, но и окончание отдыха. Уже через пару дней для меня начинались трудовые будни, и оттого настроение выдыхалось вместе с летом, которое пронеслось как всегда – быстро, шумно, почти незаметно.

6

В тот день все собрались в поход довольно быстро. По пути заехали в магазины, купили продукты и все необходимое. На удивление пунктуален был даже Тимур, которого мы с Максимом обычно подолгу могли ждать, сидя в машине. Он, бывало, полчаса, а то и час принимал душ после пробежки, одевался, собирал вещи. Когда же он наконец появлялся и с хохотом заваливался на заднее сиденье, то на наше возмущение он отвечал, что у него сломался ноготь, порвался шнурок, а то и что-то похуже. Но в тот вечер Тимур был на удивление скор: ни физиологического, ни логистического казуса с ним не приключилось. Примечательно, что поехал с нами Леха, который всякий август страдал от аллергии на амброзию – коварный и неистребимый степной сорняк. Леха вообще до начала долгих осенних дождей старался поменьше бывать на улице, но тут вдруг его посетило вдохновение и, видимо, желание опробовать бензиновую пилу, которую он купил специально для того, чтобы оптимизировать и ускорить процесс собирания дров в лесу. Потому в тот вечер мы собрались в полном составе.

Хозяин дачи и главный сталкер Сарматского леса Александр Сергеевич Мирный уже ждал нас на месте. Его рюкзак – профессионально устроенный и столь большой, что сумел бы при необходимости вместить еще одного такого же, как он сам – уже был собран и стоял на скамейке под яблоней. В нем были карематы – складные коврики для сна, вода, котелки, шампуры, гречка, несколько банок тушенки, пара бутылок с мутными самогонными жидкостями: стандартный набор беззаботного странника примерно на три дня автономной жизни.

Навстречу нам вышел Бумер – хоть еще и подросток длинношерстной овчарки, но уже кабанчик внушительных габаритов. Я зашел во двор последним и быстро захлопнул за собой калитку, чтобы пес не выскочил на улицу и не скрылся восвояси. Мало ли, что взбредет в голову молодому немцу, окажись он один в нашей глубинке, не зная ни языка, ни русского менталитета? Его пушистый хвост шуршал в темноте, со свистом рассекая воздух и поднимая ветер. Бумер сделал несколько кругов, но радость свою, как и любопытство, проявил весьма сдержанно: не залаял, не взвизгнул, даже не заскулил, когда до него донеслись веяния еды. Всего лишь исследовал новые запахи, оценил гостей, после чего пропал в темном саду. Не знаю, что больше вдохновило Саню назвать пса Бумером – одноименный фильм или весь немецкий автопром в целом. Но что-то баварское в этом имени вполне соответствовало не только происхождению породы, но и его характеру.

Уже к восьми часам небо было темным. Где-то вдалеке отрывисто лаяла собака, замолкала, опять лаяла, затем ей вторила другая. Над садами тянулись ароматные дымы: кто-то из соседей уже приступил к жарке мяса, а может, затопил баньку. Нередко мы тоже готовили шашлыки на самой даче, после чего могли просто погулять в лесу. Но коли уж вся компания была в сборе, а Леха вооружился бензопилой, нужно было сразу идти в лес. И мы отправились без промедления, за пять минут переодевшись в камуфляжные костюмы, обув берцы и захватив каждый по каремату поверх рюкзаков или армейских вещмешков.

Шли мы обычно молча, вытянувшись в цепочку: один за другим. Проходили через дачные улочки, а затем, в самом лесу – шагали по протоптанным тропинкам. По пути я часто слушал музыку. Выбирал что-то, что всегда соответствовало настроению. Чаще всего в моих наушниках играли долгие психоделические композиции старых британских рок-групп шестидесятых-семидесятых годов. Тяжелый рок или попса казались мне совершенно чуждыми и неподходящими для прогулок по ночному лесу, а иногда лучше всякой музыки и вовсе оказывалась тишина. Лес, если прислушаться, тоже звучал – трели или одиночные выкрики птиц, журчание ручьев с небольшими водопадами, что мы пересекали по пути, шорохи листвы под ногами, поскрипывание высоких деревьев, усиливавшееся в ветреную погоду.

Но в тот раз в моем плеере вопреки обыкновению играл «Nautilus Pompilius». Как правило, я слушал альбомы целиком, как единые произведения – от первой до последней песни. Помнится, в тот раз я включил альбом «Яблокитай», хотя Наутилусы были далеко не в топе самых моих любимых рок-команд и вообще их музыку я слушал довольно редко. Видимо, чтобы разнообразить репертуар и оживить в памяти давно забытые песни, я скинул себе на плеер несколько их альбомов. Ровное и гулкое звучание напомнило мне о школьных годах, когда я впервые услышал этот диск, а также навеяло цитаты из фильма «Брат», где именно эта музыка успешно легла на текст балабановского повествования.

«Словно странники в ночи мы по улице прошли»

«Да, это про нас», – подумал я.

Бывает так: музыка и текст, казалось бы, не очень содержательные и совсем абстрактные, в нужное время и в нужном месте обретают неожиданный смысл. И смысл этот уже совсем не тот, который хотел вложить в них их автор. Мало ли, о чем вообще он думал и что чувствовал, когда писал стихи?

Главное – теперь они попали в цель.

И в этом заключается маленькое чудо поэзии или музыки. Она в таком случае уже существует сама по себе, она уже оторвалась от автора и исполнителя, который, быть может, уже давно не жилец

а оживает она в любом, кто ее слушает, кто ее воспринимает, и через кого она проходит.

«И пошли своим путем,

Словно странники в ночи,

Не жалея ни о чем.

Но я верю мы умрем,

Чтобы встретиться опять

И по улице пройти

И друг друга не узнать.

И пойти своим путем

Не жалея ни о чем»

Вряд ли Кормильцев, написавший эти строки где-то в далеком дождливом Петербурге, думал о пыльных улицах дачного кооператива «Лесок».

Над нами – тусклые фонари.

Слева – сменяют друг друга заборы дач; за ними – уснувшие садовые домики.

Справа – темный, стрекочущий, зовущий в глубину Сарматский лес.

Но песня была именно про нас. Да, мы еще не раз, спустя годы жизни, будем встречаться, чтобы опять пройти по этой улице словно странники в ночи. А каждый из нас потом действительно пошел своим путем.

Не жалея ни о чем.

7

Улица, тем временем, покинула пределы дачного кооператива, превратилась окончательно в проселочную дорогу и свернула вправо, где лес сменился зарослями камыша. Еще немного, и мы вышли на поляну, ярко освещенную луной. По периметру чернел лес. В самой глубине поляны светлым пятном выделялось трехэтажное здание. Если приглядеться, то было видно, что ни одно окно не светится, напротив – все они, как бойницы старинной крепости, чернели пустотой. В проемах не было ни рам, ни стекол. Между этажами выпирали задуманные как балконы горизонтальные плиты без перил или иных ограждений.

Этот заброшенный недострой был спроектирован как профилакторий или санаторий для бойцов афганской войны. Но когда случилась перестройка, а затем государство, посылавшее бойцов на войну, буквально растворилось, ввести в эксплуатацию практически достроенное здание как-то забыли. За суетой забытья из окон стали пропадать стекла и рамы, из дверных проемов – двери, из стен – медная проводка, из стояков – водопроводные трубы.

Окна профилактория сверху имели форму скругленных арок, что добавляло ему сходства с каким-то зданием в любой арабской стране (можете подставить любую на выбор), хотя и уцелевшим после бомбежки израильской военщиной или американским империализмом, но уже явно непригодным к проживанию. Профилакторий за долгие годы запустения со всех сторон обступили кустарники, высокие камыши, молодые деревца. Некогда он был выплюнут цивилизацией, оставлен людьми на границе заповедного леса, уже наполовину переварен и проглочен природой и скоро, казалось, совсем должен раствориться в чаще как нелепое недоразумение. Отчего-то дикий лес все никак не решался заглотить это железобетонное лакомство. Может, процесс ферментации еще не достиг нужной стадии?

Мы миновали этот советский зиккурат, от которого веяло сыростью штукатурки и гнилью. Обошли тропой какие-то бетонные кубы, утопшие в земле на входе в Сарматский лес, и попали, наконец, в чащу – под густые своды ветвей, скрывших небо и лунный свет.

Добро пожаловать в зону. Именно такие слова сказал мне когда-то Максим Иванович Чеканов на этом самом месте, когда я приехал с ним на дачу, познакомился с Саньком и впервые в жизни очутился в Сарматском лесу.

8

И пошли своим путем, словно странники в ночи.

9

Дневная прогулка по лесу не идет ни в какое сравнение с ночной, пусть и по тому же лесу, и той же тропою. Во тьме все чувства обостряются, все шорохи в ночи слышатся громче и явственнее. Слух старается отделять шелест листьев под ногами от посторонних звуков, что доносятся издалека.

В ясную лунную ночь прорехи в кронах деревьев пропускают свет, который падает на землю и освещает путь. В такую ночь можно вовсе не включать фонарь, но идти в этом случае нужно осторожно, чтобы не споткнуться на пути об острые камни или торчащие из земли корни. Зато через пару минут глаза привыкают и лес уже не кажется столь мрачным – все вокруг становится различимым почти как в сумерках. С фонарем ты движешься лишь в коридоре собственного луча: он может освещать тропу под ногами, но весь остальной лес вокруг потонет во мраке. Поэтому мы, когда ночь выдавалась светлой, обычно гуляли по лесу, даже не включая фонари.