Шаурмен Битва за вкус. часть 1.
- -
- 100%
- +
— У меня свое есть, — Артем похлопал по тесаку, спрятанному под курткой. — Но спасибо.
— Береги себя, Тёма, — серьезно сказал дядя Миша. — Очень тебя прошу.
— Постараюсь.
Машина уехала, оставив Артема одного у ворот порта. Он вошел через дыру в сетке-рабице, знакомой еще со времен его прошлой жизни. Снег пошел сильнее, укрывая следы, залепляя глаза.
Телефон показывал: маячок в двухстах метрах, в старом ангаре номер семнадцать. Артем двинулся туда, стараясь ступать бесшумно.
Ангар семнадцать стоял в глубине терминала, отгороженный от остальных ржавыми контейнерами. Ворота были заперты, но боковая дверь приоткрыта, из щели сочился желтоватый свет. Артем замер, прислушался.
Внутри слышались голоса. Много голосов.
Он мог бы развернуться и уйти. Вызвать подкрепление — хотя кого? Ментов, которые его же и закроют за самосуд? Старых знакомых из тех, кто остался на Литейном? Нет. Это его война.
Он толкнул дверь ногой и вошел.
Пространство ангара было огромным — высокие своды, где-то под крышей клубилась тьма. Посередине горели переносные прожекторы, выхватывая из мрака бетонный пол, заляпанный маслом, и людей. Десять человек в черных масках, с гладкими, облегающими экзоскелетами на руках и ногах, стояли полукругом. В их руках — арматура, цепи, кастеты. Ни огнестрела — умно, чтобы не привлекать внимания.
— А вот и наш герой, — раздался голос из глубины.
Артем выхватил тесак и шест. Голубоватое свечение озарило его лицо.
— Я ищу того, кому принадлежит этот датчик, — сказал он, показывая телефон. — Кто-то из ваших, кажется, неаккуратен с карманами.
— Ты сам неаккуратен, клоун, — ответил передний, здоровенный детина с голыми руками, покрытыми татуировками. — Ребята, примите гостя.
Двое двинулись вперед. Артем не стал ждать — он шагнул навстречу, тесак описал дугу. Первый удар пришелся по руке с арматурой — металл лязгнул о металл, экзоскелет выдержал, но арматура вылетела. Вторым движением Артем ткнул шестом в горло — тот отшатнулся, захрипел.
Но остальные не стояли. Они навалились со всех сторон. Артем вертелся волчком, тесак и шест работали в унисон — рубящие удары тесака, колющие — шестом. Один бандит упал с рассеченной бровью, второй схватился за разбитое колено, третий получил шестом в солнечное сплетение и сложился пополам.
Но их было слишком много. Удары сыпались со всех сторон, экзоскелеты гасили большую часть урона, а каждый ответный удар бандитов был страшен. Артем пропустил удар цепью по спине — позвоночник пронзила боль. Потом кастет пришелся по правой руке — тесак выпал, пальцы хрустнули.
— А-а-а! — заорал Артем, чувствуя, как ломаются фаланги. Рука повисла плетью.
Он попытался отбиваться левой, шестом, но его сбили с ног ударом в колено. Правое бедро пронзила острая боль — кто-то саданул туда арматурой, и нога перестала слушаться. Он упал на колени, пытаясь подняться, но бандиты налетели, скручивая руки за спиной.
— Держи его!
— Смотри, не упусти!
Кто-то схватил его за волосы, задрал голову. И в этот момент он увидел, как из тени выходит фигура. Квадратная, тяжелая, с лысой головой и руками-кувалдами. Лицо пересекал старый шрам — память о тесаке в ту ночь у бани.
Борис «Борщ». Живой. На свободе.
— Ну привет, поварское отродье, — голос у Борща был вязкий, спокойный, как патока. Он остановился в двух шагах, засунув руки в карманы длинного черного пальто. — Не забыл я тебя.
Артем, с трудом разлепляя губы, выплюнул кровь:
— Борщ… ты же был в тюрьме!
— За хорошее поведение вышел, — усмехнулся Борис. — А ты, смотрю, безобразничаешь. Моих братков обижаешь. — Он медленно обошел Артема, рассматривая его, как экспонат. — Ты мне, кажется, забыл, кто хозяин Васильевского острова? Я вернулся. И мы наконец наведем порядок.
— Не позволю, — прохрипел Артем, дергаясь в руках держащих.
— О, какой горячий парень, — Борщ наклонился, заглядывая в глаза. — Надо бы тебя остудить. Ребята, окуните его пару раз в водичку. Пусть остынет.
Его потащили волоком по бетонному полу. Артем пытался упираться здоровой ногой, но его держали крепко. Дверь в дальнем конце ангара открылась, и ударил холод — настоящий, январский. Снаружи была набережная, и внизу, метрах в трех, чернела полынья. Ледяная вода Малой Невы.
— Не надо… — начал Артем, но его не слушали.
Двое бандитов подхватили его под мышки, двое — за ноги, раскачали и бросили в воду.
Удар был таким, что мир перестал существовать. Холод сжал тело, как стальной обруч, вышиб воздух из легких. Артем ушел под воду с головой, и ледяная тьма сомкнулась над ним. Он барахтался, пытаясь выплыть, но сломанная рука не слушалась, а нога отказывалась работать. Его выдернули за волосы в тот момент, когда он уже начал задыхаться.
— Достаточно? — спросил Борщ сверху, с набережной. — Или добавить?
Артем не мог ответить — он кашлял, выплевывая ледяную воду.
— Добавить, — сказал Борщ.
Его снова окунули. На этот раз он успел набрать воздух, но холод был хуже огня. Казалось, кровь превращается в лед, глаза заливает темнота. Его держали под водой долго — очень долго. Секунды растянулись в вечность.
Вытащили, когда он уже перестал дергаться. Артем лежал на снегу, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. Зубы выбивали дробь, дыхание сбивалось.
Борщ опустился перед ним на корточки. В свете прожекторов его лицо казалось высеченным из камня.
— Слушай меня, повар. Я не убью тебя так просто. Это было бы слишком легко. Я сломаю тебя. Сначала отниму все, что у тебя есть. Ларек твой сожгу. Друзей твоих… — он усмехнулся, — ну, тех немногих, что у тебя остались, тоже заставлю страдать. Ты мне заплатишь за все, что причинил мне. А когда я наиграюсь с тобой, как кот с мышонком, вот тогда скормлю тебя своим псам.
Он выпрямился, поправил пальто.
— А пока загорай. Может, до утра не окочуришься — будет повод продолжить.
Борщ развернулся и пошел к машине. Бандиты потянулись за ним, оставив Артема одного на снегу, у самой кромки ледяной воды.
Он лежал, глядя в небо. Снежинки падали на лицо, таяли на губах, смешиваясь с кровью. Тело перестало дрожать — наступило странное, почти спокойное оцепенение. Он знал, что это значит: организм сдавался.
Перед глазами поплыли образы. Светлана — ее растерянное лицо у голой стены, где должна была быть дверь. Лиза— та девушка с веснушками, студентка Политеха, которая зажмурилась от удовольствия, откусывая его шаурму. Ольга из кофейни «Капля», с ее вечным вопросом «обычный?». Виктор — дядя Миша, который только что просил беречь себя. Гиви — сосед по ларьку, вечно ругающийся на холод.
Ты не справился! Ты их всех подвел, с этими мыслями Артем потерял сознание и провалился в бесконечную бездну. Лишь небольшие лучики света, как маленькие светлячки начали кружить в его сознании.
Глава 14 Душа
Сознание возвращалось медленно, как вода, сочащаяся сквозь треснувший лёд. Сначала пришёл звук — ровное пиканье кардиомонитора, приглушённые голоса за дверью, шарканье тапочек по линолеуму. Потом запах — стерильный, чуть сладковатый, с примесью хлорки и лекарств. И наконец — свет. Мягкий, утренний, он просачивался сквозь неплотно задёрнутую штору, ложась золотистыми полосами на больничное одеяло.
Артем открыл глаза. Потолок был белым, высоким, с трещинкой в углу. Он лежал на спине, тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Правая рука — в гипсовой лонгете, левая — перебинтована, в плече тупая боль. Ноги тоже не слушались, особенно правая, которую что-то сдавливало. Он попытался пошевелиться — и замер, когда рёбра отозвались резким уколом.
— Не дёргайся, — голос прозвучал тихо, но в нём слышалась знакомая нотка. Артем повернул голову.
Светлана сидела на стуле у кровати, подперев щёку кулаком. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но на губах блуждала слабая улыбка. На ней был тот же свитер, что и в тот день у сыроварни, только теперь он выглядел помятым, а волосы собраны в небрежный хвост.
— Наконец-то пришёл в себя, наш герой-одиночка, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то среднее между облегчением и укором. — Что же ты такой неосторожный?
Артем облизал пересохшие губы.
— Сколько…
— Вторые сутки, — Светлана подвинулась ближе. — Если бы не дядя Миша, ты бы замёрз насмерть.
— Дядя Миша? — Артем попытался приподняться на локте, но рука не удержала, и он снова упал на подушку.
— Лежи уже. Да, дядя Миша. Он ко мне приехал, сказал, что ты в беде. Мы на месте были через час. А ты там… — она запнулась, и Артем заметил, как дрогнули её губы. — Ты уже лежал без сознания. Побитый. Замерзший. Если бы не он…
Она не договорила, отвернулась к окну. Артем молчал, глядя в потолок. В памяти всплывали обрывки: ледяная вода, хруст пальцев, лицо Борща над ним.
— Я видел светлячков, — сказал он вдруг.
Светлана повернулась, нахмурилась.
— Ох, как тебе по башке настучали. Какие светлячки зимой? Успокойся. Тебя сильно поломали. Два ребра, четыре пальца, колотые раны в плече и бедре, переохлаждение. Врач сказал, ты чудом выжил.
Артем кивнул, потом, преодолевая боль, спросил:
— Ты… ты видела, кто это был?
Светлана помолчала, потом тихо сказала:
— Нет. Мы нашли тебя одного. А что, ты помнишь?
— Борщ вернулся.
Светлана побледнела. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.
— Не может такого быть. Борис ещё два года должен отбывать заключение. Я уточню, но… это странно.
— И его братки, — продолжил Артем, чувствуя, как слова даются с трудом, — только у них были… кибернетические протезы. И костюмы какие-то. Они меня просто размазали.
Светлана смотрела на него, не веря. Потом медленно покачала головой:
— Откуда у братков Борща кибернетические протезы? Они же обычная шпана. С ножами и кастетами. Артем…
— Не знаю, — перебил он. — Но я видел их так же, как и тебя.
Светлана замолчала, обдумывая. На лице её проступило выражение, которое Артем уже видел — там, у голой стены, где должна была быть дверь в квартиру её бабушки.
— Мне это всё не нравится, — сказала она наконец. — Люди пропадают, и никто о них не помнит. Гопники в кибернетических костюмах. Глава банды, который выходит раньше срока и сразу начинает творить бесчинства. — Она встала, одёрнула свитер. — Надо во всём разобраться.
Артем попытался кивнуть, но шея слушалась плохо.
— Ты поправляйся, — Светлана взяла со столика свой рюкзак. — Я наведу справки. Позвоню в колонию, узнаю, как Борщ мог оказаться на свободе. И про эти протезы… есть у меня один знакомый, который в таких вещах разбирается.
— Будь осторожна, — сказал Артем.
— Это ты будь осторожен, — она уже была у двери, но обернулась. — Герой.
Дверь закрылась, и Артем остался один. Лекарства понемногу отпускали, боль возвращалась, пульсируя в пальцах, плече, рёбрах. Он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, чтобы не тревожить сломанные кости.
Не знал, сколько прошло времени — минута или полчаса, — когда дверь палаты бесшумно приоткрылась и в щель просунулась светлая голова.
— Дяденька? — голосок был тонкий, детский. — Вы живой?
Артем приоткрыл глаза. В палату, озираясь, вошла девочка лет семи-восьми. Короткая стрижка, большие серые глаза, на щеке — пластырь. На ней была розовая пижама с единорогами и разноцветные носки, слишком большие, сползающие с ног. Артем узнал её. Это была Лена — дочка дяди Миши. Он видел её однажды, когда заезжал к таксисту домой за каким-то инструментом.
— Лена? — голос его прозвучал хрипло. — Ты что здесь делаешь?
— Я тут лежу, — девочка подошла ближе, встала на цыпочки, рассматривая бинты и гипс. — У меня ангина. А вы чего такой весь перебинтованный? Недовольный гость побил? Вы невкусно что-то приготовили?
Артем невольно усмехнулся, хотя рёбра тут же напомнили о себе.
— Нет. Неудачно на лыжах покатался. С горы упал.
— А-а-а, — протянула Лена с пониманием, которого в её возрасте быть не должно. — Папа тоже так говорил, когда в подворотне побили. А на самом деле его дядьки с битами поджидали.
Артем промолчал.
Девочка покопалась в кармане пижамных штанов и извлекла на свет конфету. Фантик был ярко-жёлтый, на нём нарисован светлячок с зелёным хвостиком.
— На, скушайте, — она протянула конфету Артему. — Светлячок. Она даёт сил. Мне мама всегда говорит: съешь «Светлячка» — и всё наладится.
— Спасибо, — Артем взял конфету здоровой рукой.
— Вы поправляйтесь, — сказала Лена серьёзно. — Этому городу нужны защитники. И смелые люди. Такие, как во время блокады. Чтобы тьме противостоять.
Артем поднял бровь.
— Кто тебе такие слова сказал?
— Бабушка, — Лена пожала плечами. — Она говорит, если все будут сидеть и бояться, то город пропадёт. А город наш — живой. Он только ждёт, когда его защитят. Ну, я побежала, а то медсёстры ругаются.
Она выскользнула за дверь так же бесшумно, как и вошла.
Артем посмотрел на конфету, потом на закрытую дверь. Положил «Светлячка» на тумбочку, рядом с графином воды. Какая-то странная девочка. И слова какие-то странные, совсем не детские.
Он закрыл глаза, но уснуть не успел — через сорок минут дверь открылась снова.
— Артём? — Ольга из «Капли» стояла на пороге, держа в одной руке огромный букет хризантем, в другой — пакет, от которого вкусно пахло выпечкой. — Что с тобой произошло?
— Ольга? — Артем попытался улыбнуться. — Ты откуда?
— Светлана позвонила, сказала, ты в больнице. — Ольга поставила цветы на подоконник, пакет — на стул. — Говорит, машина сбила. Это правда?
— Да, — Артем отвел взгляд. — Какой-то самосвал.
— Ужас! — Ольга присела на край стула, лицо её было встревоженным. — Надо срочно писать заявление. Ты запомнил номера? Водителя? Особые приметы? Где это произошло?
— Было темно, — Артем чувствовал, как ложь тяжелеет на языке. — Меня сбили сзади. Я практически ничего не помню.
— Артём, но так нельзя оставлять! — Ольга всплеснула руками. — Ты чудом остался жив! Надо, чтобы полиция…
Она не договорила — в дверь постучали, и в палату вошли двое.
Первый был высоким, поджарым, в старом, но безупречно чистом плаще. Седая щётка волос, пронзительные голубые глаза, нос с горбинкой. На плече — потёртый кожаный планшет. В руках — дымящаяся трубка с дешёвым табаком.
Вторая — женщина лет сорока с небольшим, строгая, в безупречном брючном костюме. Никакого макияжа, только часы-хронограф на тонком запястье. Взгляд цепкий, оценивающий.
— Ольга? — спросил мужчина, оглядев посетительницу. — Вы родственница?
— Нет, я… подруга.
— Тогда, пожалуйста, подождите в коридоре. Нам нужно поговорить с Артёмом.
Ольга бросила тревожный взгляд на Артема, но спорить не стала. Взяла пакет, сказала: «Я потом зайду» — и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
Мужчина присел на стул, который освободила Ольга, женщина осталась стоять у окна, сложив руки на груди. На несколько секунд в палате повисла тишина, нарушаемая только пиканьем кардиомонитора.
— Ну что, Шаурмен, — сказал мужчина, выпуская клуб дыма в потолок. — Давно не виделись.
Артем внутренне подобрался. Голос был спокойный, даже будничный, но от него по спине побежали мурашки.
— Капитан Дедов, — узнал он.
— Он самый. Егор Егорович, если по-простому. А это — старший лейтенант Сорокина. Она у нас по особым поручениям.
Женщина кивнула, не улыбнувшись.
— Что-то тебя сильно помяли, — Дедов оглядел бинты и гипс. — Рассказывай, что произошло.
Артем знал, что с этим человеком лучше не врать. Капитан Дедов был старой закалки, такие видели в своё время и не такое. И если он здесь, значит, информация уже дошла до нужных ушей.
— Борщ вернулся, — сказал Артем прямо.
Дедов поднял бровь. Сорокина достала блокнот, начала записывать.
— Борис «Борщ» Ковалёв? — уточнила она.
— Да. И его братки. Только они изменились. У них были экзоскелеты, кибернетические протезы. Руки, ноги — всё усилено. Я с таким раньше не сталкивался.
Дедов медленно затянулся, выпустил дым.
— Опять этот Борщ, — сказал он задумчиво. — Как десять лет назад, всё никак не угомонится. Надо проверить, где он сейчас.
— Уже проверила, — Сорокина подняла глаза от блокнота. — По официальным данным, Ковалёв Борис Сергеевич отбывает наказание в ИК-5, срок до конца следующего года. Условно-досрочное не предоставлялось, побегов не зафиксировано.
Артем нахмурился.
— Я видел его своими глазами. Он говорил со мной. Приказывал окунуть меня в воду.
— Верим, — Дедов поднял руку. — Только это значит, что либо у нас в документах ошибка, либо… — он посмотрел на Сорокину, — либо кто-то очень влиятельный помог ему выйти раньше.
— Или подменили, — тихо сказала Сорокина.
Дедов бросил на неё быстрый взгляд, но комментировать не стал.
— Про кибернетику, — продолжил он, — мы слышали. На черном рынке появились новые игрушки. Кто производит, откуда берутся — пока глухо. Нет ни исполнителей, ни производств, ни зацепок. Но то, что они есть, мы уже знаем. Ты не первый, кто с ними столкнулся.
— Ещё кое-что, — Артем помолчал, собираясь с силами. — Вы про сыроварню слышали? На Малом проспекте. Исчезла владелица, исчезло само помещение. Соседи ничего не помнят. Как будто её никогда не было.
Дедов и Сорокина переглянулись. На этот раз в их взглядах Артем прочитал не удивление — тревогу. Настоящую, неподдельную.
— Только не это, — тихо сказал Дедов, и трубка в его руке дрогнула.
— Что «это»? — спросил Артем.
Сорокина медленно закрыла блокнот.
— Артём, — голос её был ровным, но в нём проступила какая-то новая, жёсткая нота, — нечто подобное уже происходило. Десять лет назад. Как раз тогда, когда ты появился. Тогда опасность удалось сдержать. Или мы так думали.
— Возможно, все эти годы зло только набиралось сил, — добавил Дедов. — Ждало своего часа.
— Что за зло? — Артем приподнялся, забыв о боли. — О чём вы говорите?
Дедов помолчал, потом встал, прошёлся по палате. У окна остановился, глядя на серое небо.
— Мы сами не знаем, — сказал он наконец. — Не знаем, что это. Но есть один человек, который… скажем так, держит руку на пульсе. Полковник Лавров. Виктор Сергеевич. В отставке, но у нас консультантом числится. Он знает больше, чем мы все вместе взятые. У него архивы, связи, память. Он нас предупреждал, что зло может вернуться.
— Вы с ним уже встречались, — добавила Сорокина. — Несколько лет назад. Он тогда заходил к тебе в ларек.
Артем наморщил лоб. Смутно, очень смутно, он помнил пожилого мужчину в дорогом костюме, который заказывал двойную шаурму без лука и говорил странные вещи о том, что «городу нужен баланс».
— Он знает, что было десять лет назад? — спросил Артем.
— Знает, — кивнул Дедов. — И если захочет, расскажет. Но это не точно. Он человек… осторожный.
— А пока, — Сорокина подошла к кровати, — поправляйся. И как только выпишут — зайди к нам в отдел. На Литейный, дом 4. Спросишь Дедова. Нам нужно серьёзно поговорить.
— О чём?
— О том, что происходит в городе, — сказал Дедов, задвигая трубку во внутренний карман. — О пропавших людях. О кибернетике. О Борще. И о том, кто стоит за всем этим.
Они уже были у двери, когда Артем окликнул их:
— А Полковник… он что, тоже считает, что всё это связано?
Дедов обернулся. Глаза его были усталыми, как у человека, который слишком долго смотрит в темноту и уже не надеется увидеть в ней свет.
— Он боится, что это только начало.
Дверь закрылась. Артем остался один.
Через минуту в палату вернулась Ольга с пакетом.
— Ну что? — спросила она, ставя пакет на тумбочку. — Они сказали, кто тебя сбил?
— Я дал им описание, — Артем старался говорить спокойно. — Сказали, что займутся.
— Слава богу, — Ольга выдохнула. — А то я уж думала… Ладно, не будем о плохом. Ты есть хочешь? Я принесла.
Пакет оказался полон. Артем увидел знакомую упаковку — пышки от Пузакова, румяные, посыпанные сахарной пудрой. Рядом — пластиковый контейнер, в котором угадывались хинкали, и ещё один — с хачапури. От всего этого вкусно пахло, и Артем вдруг осознал, что голоден так, будто не ел несколько дней.
— Ольга, ты волшебница, — сказал он, принимаясь за пышку.
— Это не я, это Гиви. Я зашла к нему, сказала, что ты в больнице, он сразу собрал. Сказал: «Передай Артёму, пусть ест, сил набирается. Без него мой ларек пустой стоит».
Артем усмехнулся. Пышка была мягкой, тёплой, таяла во рту. Хинкали — сочными, с чёрным перцем и кинзой. Хачапури — тягучим, сырным. Он ел и чувствовал, как с каждым куском в тело возвращается тепло, уходит слабость, уходит боль.
Ольга сидела рядом, молчала, смотрела, как он ест. Потом вдруг сказала:
— Ты знаешь, я вчера смотрела новости по телевизору. Говорят, в городе опять странное творится. Люди пропадают. Какие-то банды с непонятным оружием. А полиция только разводит руками. И мне почему-то подумалось… — она замолчала, отвела взгляд.
— Что подумалось?
— Что хорошо, что есть такие, как ты.
Артем перестал жевать.
— Такие, как я?
— Ну, которые… не проходят мимо. Которые защищают. — Ольга пожала плечами, будто смутившись собственных слов. — Ладно, я пойду. Завтра загляну. Вызовут врача — скажи, что нормально себя чувствуешь.
Она ушла, а Артем доел хинкали, вытер руки о салфетку и откинулся на подушку. Спать не хотелось. Внутри, вопреки сломанным рёбрам и загипсованной руке, поднималось какое-то странное, давно забытое чувство. Будто он мог всё. Будто сил было больше, чем нужно.
Он посмотрел на тумбочку. Там лежала конфета «Светлячок», которую принесла Лена.
— Глупости, — сказал он вслух, но конфету взял.
Фантик хрустнул, разворачиваясь. Конфета оказалась ириской, тягучей, сладкой, с привкусом мёда и ванили. Артем съел её, запил водой из графина.
Полежал немного, прислушиваясь к себе.
Ничего. Обычное больничное затишье.
Он закрыл глаза и, сам не заметил как, провалился в сон.
---
Сон был странный.
Он снова видел себя — той ночью, у ангара. Лежал на снегу, избитый, замерзающий. Над головой кружились снежинки, где-то далеко выла сирена. Тело не слушалось, сознание угасало.
И тогда перед глазами начали проплывать образы. Светлана у голой стены. Алина с её веснушками и зажмуренными от удовольствия глазами. Ольга с вечным «обычный?». Дядя Миша, ругающийся на пробки. Гиви, заворачивающий хинкали в бумагу. Лена в розовой пижаме с единорогами.
Они проплывали перед ним, живые, настоящие, и Артем вдруг подумал, что не сделал для них ничего. Не достроил, не дописал, не договорил.
«Я ещё не закончил», — подумал он. — «Я не могу умереть здесь, в снегу, как собака».
Он потянулся к шесту-вертелу, который валялся в двух метрах. Левая рука — единственная, которая ещё слушалась, — скользила по снегу, замерзая, теряя чувствительность. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
Пальцы коснулись холодного металла — и в тот же миг шест полыхнул ярким голубым светом. Тепло разлилось по руке, по плечу, спустилось к груди. Артем почувствовал, как внутри, глубоко под сердцем, загорается маленький огонёк.
«Я ещё не закончил», — сказал он себе, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Шест вибрировал, пульсируя в такт биению его сердца. Свет становился ярче, разгоняя тьму вокруг. Артем почувствовал, как отступает холод, как к сломанным пальцам возвращается чувство — сначала боль, потом движение. Сломанные фаланги хрустнули, вставая на место. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать.