Шаурмен Битва за вкус

Глава 4 Кузнечный рынок

Будильник зазвенел ровно в семь – навязчиво, требовательно, как коллектор, которому должны. Артем не открывая глаз нашарил телефон на тумбочке, смахнул ненавистный сигнал в беззвучный режим и еще минуту лежал, слушая, как за окном просыпается город.

Где-то хлопнула дверь подъезда. Затарахтел прогреваемый мотор старого «жигуленка». Из соседней квартиры доносился приглушенный голос телеведущей, вещающей про курс валют и очередные политические игры. Жизнь начиналась. Обычная, серая, но отчего-то упрямо продолжающаяся жизнь.

Артем сел на кровати, потер лицо ладонями. Тело гудело после вчерашнего – мышцы спины ныли, правое плечо отдавало тупой болью. Он посмотрел на стол у окна. Там, в светлеющих сумерках утра, поблескивал сталью тесак. На поясе, перекинутом через спинку стула, все еще висели соусники – чесночный, томатный, кисло-сладкий. Вчерашнее показалось сном. Ночным кошмаром, который растворился с первыми лучами солнца.

Но лучи не растворялись. Питерское утро ноябрьское – понятие условное. За окном висела все та же сырая муть, фонари еще горели, но небо на востоке чуть посерело, обещая долгий, хмурый день.

Артем встал, прошел на кухню, поставил чайник. Пока закипала вода, он умылся холодной водой, разглядывая в зеркале свое лицо. Глаза красные, под глазами тени. Но взгляд уже не тот, что ночью. Сейчас это были глаза человека, которому через пару часов вставать к мангалу и кормить людей.

Он вернулся на кухню, налил кипяток в старую кружку с отбитой ручкой, кинул пакетик дешевого чая. Спать хотелось невыносимо. Но рынок ждать не будет. К восьми надо быть там, пока поставщики не разобрали самое свежее мясо.

Артем натянул старые джинсы, теплую толстовку с капюшоном, сверху накинул пуховик – пусть и потертый, но спасший не от одной питерской зимы. Взял большую хозяйственную сумку. Сумка была клетчатая, смешная, но вместительная, как трюм грузового корабля. Артем ее не менял. То ли из-за привычки, то ли из-за той самой боли прошлого, которая теперь стала старым шрамом.

Перед выходом он бросил взгляд на тесак. Рука сама потянулась, но он одернул себя. Днем – только работа. Только ларек. Только запах мяса и соуса. Ночное оружие должно ждать ночи.

Улица встретила привычной сыростью, воздух после квартиры, казался чистым, хоть и пах выхлопами первых газелей и кисловатым дыханием спящих дворов. Артем зашагал в сторону остановки, подойдя к углу, увидел знакомую фигуру.

У подъезда соседнего дома, прислонившись к стене, курил дворник Семеныч. Маленький, сухой, с вечным веником в руках, который он не выпускал даже когда просто стоял. Семенычу было под семьдесят, но он до сих пор каждое утро мел этот двор, ругая всех – и собак, и их хозяев, и погоду, и власть.

– О, Казанцев, – прошамкал он беззубым ртом, заметив Артема. – Живой?

– Живой, Семеныч, – кивнул Артем, замедляя шаг.

– А я слышал, ночью опять шумели у реки. – Дворник хитро прищурился. – Менты приезжали, кого-то грузили в бобик. Твоя работа?

– Семеныч, ты телевизор лучше смотри, да книжки читай – усмехнулся Артем. – крепче спать будешь.

– Некогда мне телевизор смотреть! Дети уехали, жена умерла. Нас дворников мало осталось, а за чистотой в городе должен кто-то следить. – обиделся дворник. – Я много дворов мету. И твой мету, между прочим. Чтоб ты знал.

– Спасибо, Семеныч. Ты на меня не серчай! Заходи ко мне через пару часов, угощу тебя крепким кофе и лучшей шавермой со свежайшим мясом.

– Лады. Зайду. За одно к Сан-Санычу забегу, в картишки перекинуться и новости узнать. А Рашида ты давно встречал? Ох как он меня последний раз в шахматы обыграл, душа реванша требует!

—У дочки, гостит Рашид после завтра вернуться должен, наш гроссмейстер! – сказал Артем.

– Ох, как вернется этот хитрый азербайджанец, я ему покажу мат в три хода! Ну ладно увидимся Артем, мне пора. – Дворник удовлетворенно кивнул и побрел дальше мести свой бесконечный двор.

Попрощавшись Шаурмен быстро пошел к остановке. Втиснувшись в автобус, набитый людьми, спешащими на работу. Он пристроил сумку у ног, и посмотрел в окно. За стеклом проплывали серые здания, мокрые деревья, лужи в которых отражалось, низкое тяжелое небо. Через двадцать минут Артем был в конечной точке своего небольшого путешествия.

Рынок, в этот час, принадлежал не покупателям. Он принадлежал тем, кто каждый день из года в год хранит душу этого города, дарит настоящий вкус и жизненную энергию из чистых продуктов, выращенных честным трудом. Воздух здесь был густой, сложный, многослойный.

Первый слой – это был даже не запах, а вкус на языке: медный, тёплый, животный дух свежей крови и мяса с ближайшей бойни, привезённого ещё тёплым.

Второй слой – землистый, укоренённый: влажная глина от клубней свёклы, пыльный аромат картофеля в мешках, терпкость луковиц, сладость томатов.

Третий – зелёный и резкий: петрушка, укроп, кинза, издающие свой звонкий, пронзительный запах, перебивающий всё остальное. И поверх этого – симфония звуков: рокот погрузчиков, грохот опускаемых ящиков, хриплые переклички продавцов, шипение шлангов, смывающих с бетона следы вчерашнего дня.

Артем остановился на краю этого кипящего котла жизни, сделав глубокий вдох. Его знали. Здесь ему не нужно было быть героем. Здесь он был обычным покупателем.

Он направился к рядам там ждали его самые лучшие и свежие продукты, то что всего несколько часов назад еще росло в земле, через полтора часа уже будет радовать своим вкусом каждого, кто придет в «душевный лаваш».

Его походка выровнялась, обрела знакомую, деловую целеустремлённость, как только за прилавком, показался знакомый образ.

Фермер Евдоким, старик с лицом, как печёное яблоко, в просмоленном фартуке, раскладывал на прилавке морковь, похрустывающую от свежести. Его глаза, узкие и мудрые, как у старого барсука, заметили Артема первыми. Евдоким приветствовал Артема одобрительным кивком головы, не отрываясь от дела, глухим голосом, как подземный ключ начал разговор:

– Выглядишь, будто через мясорубку прошёл. Опять эти… «энтузиасты» культурного отдыха?

Артем хриплым, но с тенью чего-то, почти похожего на улыбку под маской, голосом отвечал:

– Что-то вроде того… Жизнь кипит… Дай лука, как обычно. И твоей морковки для корейской… чтоб хрустела, как стекло под ногами.

Евдоким доставая из-под прилавка сетку с отборными луковицами, фиолетовыми снаружи и белыми, как снег, внутри:

– Бери! Чеснока возьми, для своего фирменного соуса, огурцов, они нынче заглядение. Сам бы ел, да денег надо.

Артем молча взял сетку, перекинул через плечо. Диалог был исчерпан. За пять лет этот ретуал стал, почти молитвой. Обмен денег на овощи – лишь формальность. Главное было в этом молчаливом признании: «Ты – свой. Ты – часть этого круга жизни».

Дальше – мясные ряды. Здесь пахло по-другому. Алишер, мясник с окладистой чёрной бородой и руками, способными свалить быка, орудовал тесаком у огромной туши. Увидев Артема, он отложил инструмент, вытер ладони о фартук.

Алишер, с глазами, чёрными и быстрыми, как у ворона:

– Эй, лавашных дел мастер! Слух по рынку бежит, что сегодня ночью у малой Невки четыре пацанчика, пытались жир в реку слить, но поскользнулись и себя к фонарю привезали…

Он не спрашивал. Он констатировал. И ждал.

Артем, посмотрел на висящие туши, на их благородную структуру, на тонкую прослойку жира:

– Бывает. Если природу бить, она может и сдачи дать. Мне, как всегда, лопатку. Ту, что на углях не сохнет, а тает.

Алишер, тяжело вздохнув, но в уголке его глаз появляется одобрительная морщинка:

– Как раз такая у меня есть. Держи.

Достав из холодильника большой, красивый отруб, обёрнутый в пергамент. Мясо ярко-красное, с мраморной сеткой жира. Передал его Артему:

– Это – не с фабрики ужасов. Это с частного подворья под Гатчиной. Травка, воздух… совесть. Будет тебе честный дым. И…, понижает голос, спасибо, что проучил того собачника. Век не забудем… А мясо знатное, хоть сам в шашлычники подавайся.

Артем лишь кивнул, взяв тяжёлый свёрток. Оплата и краткое рукопожатие, в котором чувствовалась стальная сила Алишера и уставшая, но твёрдая хватка Артёма. Больше слов было не нужно.

Шаурмен двигался дальше, уже с двумя сумками. Его движения стали увереннее, быстрее. Он щупал помидоры, оценивая упругость кожицы и тот самый «томатный» запах у хвостика, который не подделать. Вдыхал аромат петрушки и кинзы, закрыв глаза. Его пальцы, выбирали самый острый перец – маленький, сморщенный, но с маслянистой кожурой, обещающей ядерный жар.

Это была его месса. Каждый продукт в его руках – не товар, а обет. Обещание земле – что её дар не будет предан. Обещание животному – что его жертва не будет осквернена. Обещание людям – что каждый день в его палатке их будет ждать честная шаверма из лучших и самых свежих продуктов.

Наконец, с полными, оттягивающими плечи сумками, он вышел из шума и гула рядов на тихую окраину рынка.

Остановившись у ларька с кофе, взял стаканчик горячего американо. Пальцы грелись о картон, пар поднимался к серому небу. Рядом суетились люди, куда-то бежали, говорили по телефонам, смеялись, ссорились. Обычная утренняя жизнь большого города.

Артем сделал глоток. Кофе был кисловатый, дешевый. Но грел. И бодрил.

Через час он откроет свой ларек. Зажжет гриль. Разложит мясо, овощи, соусы. И начнется новый день. Новые лица, новые заказы, новые руки с мятыми купюрами. И где-то среди всего этого, возможно, снова мелькнет и силуэт в бежевом пальто…

Артем допил кофе, выбросил стаканчик в урну и пошел к автобусу. Сумка с мясом тянула плечо, но это была привычная тяжесть. Пора вернуться в свое маленькое королевство, отвоеваное у ветра и тоски…

Глава 5 Ольга

Прошло три дня обычной жизни: мясо, соусы, лаваш, лица клиентов, сменяющие друг друга, как кадры немого кино. Артем работал, не позволяя себе вспоминать ни черный «Мерседес», ни девушку с мокрыми глазами, ни то странное чувство, что поселилось в груди после той ночи. Он гнал от себя мысли о ней, как гонят назойливую муху, но муха возвращалась. Особенно по вечерам, когда дождь стихал и фонари отражались в лужах.

Она появилась снова в четверг.

Артем как раз протирал гриль, когда краем глаза заметил знакомый силуэт. Но что-то было не так. Он обернулся и замер.

Девушка шла пешком. Без машины, без водителя, с светлым зонтом. На ней были простые джинсы, высокие ботинки на плоской подошве и объемный серый свитер крупной вязки – такой же мягкий и уютный, каким бывает только хороший кашемир. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Никаких каблуков, никакого пальто за тысячу долларов, никакой брони. Она шла по лужам, уже не игнорируя их, а ловко перепрыгивая, и на губах ее играла легкая, почти робкая улыбка.

Артем вытер руки о полотенце и шагнул к окошку.

– Здравствуйте, – сказала она, остановившись напротив. Голос у нее оказался мягким , но властным, с небольшой ноткой надменности. – Я… можно мне еще одну?

– Здравствуйте, – ответил Артем. – Да, конечно.

Он снова начал готовить, но теперь не молча, а поглядывая на нее. Она не отводила взгляд, стояла под зонтом, засунув одну руку в карман джинсов, и смотрела на его руки, на мясо, на гриль, на все сразу.

– Меня Ольга зовут, – вдруг сказала она.

– Артем, – кивнул он.

– Я знаю. – Она слегка смутилась. – То есть… вы же Артем Казанцев? На ларьке написано.

Артем чуть заметно усмехнулся. На ларьке действительно висела табличка «ИП Казанцев А.С.». Мелочь, а приятно, что заметила.

– А вы, значит, Ольга, – сказал он, ловко нарезая мясо. – Слушайте, Ольга, а почему вы без машины сегодня? Заболел «Мерседес»?

Она засмеялась – негромко, но искренне:

– Нет, просто… – Она запнулась, подбирая слова. – Просто в тот вечер я была… ну, не в себе. А сегодня захотелось прийти по-человечески. Прогуляться. Погода, знаете, располагает.

Она кивнула на серое небо, сочащееся мелкой моросью.

– Располагает к чему? – уточнил Артем, заворачивая шаверму.

– К разговору. – Ольга посмотрела ему прямо в глаза. – Я, если честно, не знаю, зачем пришла. Просто… та шаверма, которую вы сделали в прошлый раз… она была невероятная. Я не могла забыть. И подумала: вдруг это был просто день такой? Вдруг в другой раз будет не так? Надо проверить.

– Научный подход, – одобрил Артем. – Держите.

Он протянул ей сверток. Она взяла, откусила, зажмурилась.

– Нет, – выдохнула она с набитым ртом. – Так же. Еще лучше. Боже, что вы туда кладете?

– Мясо, соус, зелень, – серьезно ответил Артем. – Никакого секрета.

Она засмеялась, и в этот момент сзади раздалось натужное:

– Э-э, молодой человек, я вообще-то тоже живой! Стою тут, мерзну!

Артем отвел голову в строну. За Ольгой стоял мужчина в строительной каске и ватнике, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу.

– Извините, – сказал Артем. – Одну минуту. – Он посмотрел на Ольгу. – Подождёте?!

Она кивнула и отошла в сторону, к стене ларька, где было чуть суше. Пока Артем обслуживал строителя – двойная порция мяса, острый соус, побольше лука, – она стояла и смотрела. Не отрываясь. С любопытством, смешанным с чем-то еще, чему Артем не мог подобрать названия.

Строитель ушел, довольно откусывая заветный теплый конверт. Артем повернулся к Ольге:

– Вы здесь так и будете стоять? Холодно же.

– А вы меня чаем угостите? – спросила она.

Артем задумался на секунду. Чай у него был – дешевый, пакетированный, в пластиковых стаканчиках. Но заварник и кипяток всегда наготове.

– Угощу, – решил он. – Заходите.

Он приоткрыл боковую дверцу ларька – ту, что вела в подсобку, где можно было сидеть, когда не было клиентов. Ольга нырнула внутрь. В ларьке было тесно: мешки с луком, холодильники продуктами, ящик обмотанный изолентой узкий проход. Но чисто и тепло. Пахло специями и жареным мясом.

– Ничего себе, – сказала Ольга, оглядываясь. – А я думала, тут все по-другому.

– Как?

– Не знаю. Грязнее, что ли. А у вас… уютно.

Артем налил ей чай в пластиковый стаканчик, себе тоже. Они стояли друг напротив друга в этом тесном пространстве, и между ними было не больше метра.

– Спасибо, – сказала Ольга, отпивая. – Вы знаете, я все время думала: как можно так готовить? Это же не просто шаверма. Это… – Она запнулась. – Это как произведение искусства, в которое вложили душу.

– А вы думаете, в шаверме бывает душа? – усмехнулся Артем.

– В вашей – бывает, – серьезно ответила она. – Я много где ела. В Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке. В ресторанах с мишленовскими звездами. Знаете, что я вам скажу? Там еда правильная, красивая,вкусная, но… мертвая. А у вас – живая. Как вы этому научились?

Артем помолчал. Никто его никогда так не спрашивал.

– У Рашида, старого азербайджанца, он продал мне эту палатку, поделился секретом чесночного соуса, научил чувствовать продукт. Не резать, а понимать. Не жарить, а дышать с ним в такт.

– Дышать с ним в такт, – повторила Ольга задумчиво. – Красиво сказано.

– Это не я сказал. Это Рашид. Для него это были не просто слова – это была его жизнь.

Она улыбнулась и посмотрела на него так, что у Артема внутри снова что-то дрогнуло. Давно забытое. Очень давно.

Ольга приходила часто.

Сначала раз в три дня, потом почти каждый вечер. Всегда в простой одежде, всегда пешком, всегда с улыбкой. Она заказывала шаверму, садилась на ящик перемотанный изолентой в углу ларька и говорила, говорила, говорила. Оказалось, что она умеет говорить не переставая – о погоде, о книгах, о городе, о людях.

– Почему вы тут стоите? – спросила она однажды. – С вашим талантом можно ресторан открыть. Или сеть. Чтобы вся страна знала, что такое настоящий вкус.

– Нет, – коротко ответил Артем.

– Почему?

– Не мое.

Она не настаивала, но вопросы задавала снова и снова. Где учился? Кто передал рецепты? Почему не хочешь большего? И каждый раз хвалила – искренне, без лести.

– У вас талант, Артем. Настоящий. Вашу шаверму должен попробовать каждый. Это же не просто еда. Это искусство!

– Искусство, – усмехнулся он.

– Вот вы смеетесь, а я серьезно. В тот первый вечер… я была в ужасном состоянии. Не знала, что делать?! А вы дали мне эту шаверму, и я… я вспомнила, что живая. Понимаете? Это дорогого стоит.

Артем понимал. Он молчал, но понимал.

В районе тем временем наступила удивительная тишина.

Последние несколько недель не случилось ни одного серьезного происшествия. Банда Борща, рассосалась сама собой. Мелкие хулиганы, видимо, тоже усвоили урок – фонарный столб у реки стал местной достопримечательностью, о которой шептались. Дядя Миша все реже вызывал Артема по ночам, а если и вызывал, то к приезду «Шевроле» преступники уже были скручены полицией.

Сергей Петрович как-то встретил Артема у ларька, взял шаверму, долго жевал, а потом сказал:

– Тихо у нас, Казанцев стало. Спокойно. Твоя работа?

– Моя работа – шаверму делать, Петрович.

– Ну-ну, – усмехнулся участковый. – Ты главное не расслабляйся. Тишина – она обманчива.

Артем и не расслаблялся. Но в груди потихоньку росло сомнение. А нужен ли он еще? Может, действительно пора успокоиться? Может, она права, и его дело – просто кормить людей, делать их счастливыми через еду!?

Он ловил себя на том, что все чаще думает о Ольге. О ее смехе, о том, как она морщит нос, когда смеется, о ее руках, которые она вечно прячет в карманы, о том, как она смотрит на него – с интересом, с теплотой, с чем-то еще…

Чувство было давно забытым. Он думал, что оно погибло вместе с прошлым. Но нет. Оно просто спало и проснулось.

И от этого было больно.

Потому что Ольга была из другого мира. Это чувствовалось во всем – в манере говорить, в том, как она держит чашку, как поправляет волосы, как называет его на «вы». Она могла прийти в джинсах и свитере, но порода все равно проступала. Такие, как она, не живут с такими, как он. Они приходят, пробуют экзотику – шаверму в ларьке, жизнь простого парня, – а потом возвращаются в свои пентхаусы и загородные дома.

Их отношения обречены. Артем это понимал. Но ничего не мог с собой поделать.

Они пили чай, говорили о жизни, о еде, о Питере. Иногда Ольга приносила книги – читала вслух отрывки, пока он готовил. Иногда просто сидела молча, глядя, как за окном ларька зажигаются фонари. Ноябрь кончался. Наступал декабрь.

Глава 6 Искушение в царстве голода

Тем утром Артем проснулся от странным ощущением. День не обещал быть примечательным, но что-то говорило об обратном. Он подошел к окну и увидел, первые декабрьские снежинки кружились в воздухе, лениво, неуверенно. Они ложились на мокрый асфальт, на крыши машин, на голые ветки деревьев и тут же таяли, оставляя после себя только влажные разводы. Но сам процесс завораживал. Город преображался, становился мягче, сказочнее.

Артем оделся, вышел. Снег щекотал лицо, таял на губах. Настроение было хорошим, несмотря ни на что. Сегодня пятница, Ольга обещала прийти вечером.

Он дошел до ларька, открыл замок, включил гриль. Запахло жареным мясом, чесноком, уютом. За окном все падал и падал снег, и Артем поймал себя на мысли, что улыбается.

Вот так бы и жить. Тишина, работа, Ольга по вечерам, снег за окном. Без ночных драк, без тесака, без боли.

Он нарезал мясо, разложил соусы, подготовил лаваш. Ждал первых клиентов. И тут краем глаза заметил движение.

Черный автомобиль медленно, почти торжественно, подъехал к ларьку и остановился прямо напротив входа.

«Ягуар». Дорогой, длинный, с идеально тонированными стеклами. Не «Мерседес», но из той же оперы. Из той же вселенной, где живут люди в бежевых пальто с пустыми глазами.

Мотор заглох. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом снега.

Открылись сразу обе передние двери.

Из машины вышли двое.

Мужчины лет сорока в отлично сидящих кашемировых пальто и дорогих замшевых полусапожках. Они пахли – морозным воздухом, дорогим парфюмом и чистотой.

Первый (обращаясь к Артёму с вежливой, не до конца растаявшей улыбкой): Артём Казанцев? Простите за беспокойство.

Артём, не отрываясь от протирания стола, бросил короткий взгляд. Рука непроизвольно сжала тряпку чуть крепче.

Добрый день, что будите заказывать? – спросил Артем.

Второй мужчина (голос мягкий, бархатный): Мы не по поводу меню. Наш общий знакомый, Владислав Корлович Кольб, просил передать искреннее восхищение вашим… подходом к делу. Он ценит мастеров.

Имя «Владислав Карлович Кольб» повисло в воздухе, как стук ножа о разделочную доску. Артём наконец поднял голову, убрал тряпку.

Мы не знакомы. И мастер я небольшой. Шаверму делаю! – удивился Артем, столь неожиданному повороту событий.

Первый (кивая, как бы соглашаясь):

Именно поэтому он и просит о встрече. Как коллега. Он часто говорит: «Настоящий профи виден в деталях». А о вашей шаверме ходят легенды.

Лесть, подкреплённая точными, непубличными деталями, была хуже угрозы. Они изучали его.

Второй (делая шаг вперёд, но не переступая порог ларька – важная грань):

Владислав Карлович понимает, что вы человек занятой. Он не предлагает ресторан или офис. Он предлагает экскурсию. На своё основное производство. Чтобы вы видели – он тоже начинал с малого. И чтобы вы могли, оценить масштабы и… возможности. Машина ждёт.

Фраза «машина ждёт» не была предложением. Артём посмотрел на свои руки, запачканные в жире и зелени. На лопатку, висящую на крючке. Он мог отказаться. Но сильное любопытство начинало жечь его изнутри.