Удивительное подземное путешествие Барона Трампа.

Удивительное подземное путешествие барона Трампа

Ингерсолл Локвуд

Иллюстрации Чарльза Говарда Джонсона

Перевод и редакционная подготовка совместно отработаны Игорем Скакуном и нейросетью «МИР».

Рабочая редакция. Полная сверка перевода с оригиналом ещё не завершена.

Впервые книга опубликована в 1893 году в Бостоне издательством Lee and Shepard. В оригинальном издании указан копирайт 1892 года.

Аннотация

Юный барон Трамп и его верный пёс Булджер отправляются на поиски мира внутри мира. Старинная рукопись ведёт их в подземные царства, где живут прозрачные люди и другие удивительные народы. Каждая встреча становится испытанием смекалки, смелости и дружбы.

«Удивительное подземное путешествие барона Трампа» — фантастическая повесть американского писателя Ингерсолла Локвуда, впервые опубликованная в Бостоне издательством Lee and Shepard в 1893 году; в оригинальном издании указан копирайт 1892 года. Книга с иллюстрациями Чарльза Говарда Джонсона соединяет приключенческую фантастику, сказочную условность, юмор и сатиру на человеческие привычки и общественные порядки.

В мифологическом прочтении путешествие в глубины Земли напоминает древний сюжет о нисхождении героя в иной мир: покинув привычную жизнь, он проходит испытания и возвращается с новым опытом. Подземные народы становятся своеобразными зеркалами человечества, а дорога барона — образом познания неизвестного и внутреннего взросления. Верность Булджера можно прочитать как символ дружбы, чутья и здравого смысла, помогающих герою там, где одного рассудка недостаточно. Это возможная интерпретация произведения, а не установленный тайный замысел автора или доказательство пророчества.

Биографическая заметка о Вильгельме Генрихе Себастьяне фон Трумпе, обыкновенно именуемом маленьким бароном Трампом

Поскольку Фомы неверующие, кажется, находят особенное удовольствие в том, чтобы выскакивать при каждом удобном случае, точно чертики из коробочки, пожалуй, стоит заранее предупредить их возражения и доказать, что барон Трамп был настоящим бароном, а вовсе не бароном, существовавшим только в чьем-то воображении. Род его происходил от французских гугенотов де ла Тромп, которые после отмены Нантского эдикта в 1685 году нашли убежище в Голландии. Там глава семьи принял имя ван дер Трумп, подобно многим другим французским протестантам, переделавшим свои фамилии на голландский лад. Несколько лет спустя, по приглашению бранденбургского курфюрста, Никлас ван дер Трумп стал подданным этого государя и приобрел обширное поместье в Померании, вновь изменив фамилию — теперь уже на фон Трумп.

«Маленький барон», прозванный так за свой крошечный рост, родился во второй половине семнадцатого столетия. Он был последним прямым потомком своего рода, хотя его двоюродные родственники и поныне принадлежат к известным померанским дворянским семьям. Путешествовать он начал в невероятно раннем возрасте и наполнил свой замок такими диковинными предметами, собранными в самых отдаленных уголках света, что простодушные крестьяне стали видеть в нем наполовину знатного господина, наполовину волшебника. Отсюда и множество мифов и фантастических рассказов об этом неутомимом страннике. Дату его смерти установить с уверенностью невозможно; однако вот что можно сказать: среди портретов померанских знаменитостей, висящих в штеттинской ратуше, есть изображение человека маленького роста, с головой, чересчур большой для его тела. На нем какая-то диковинная одежда, а в левой руке он держит причудливую фигурку из слоновой кости, вырезанную с необычайным искусством. Широкое лицо дышит умом, большие серые глаза светятся добродушным и вместе с тем насмешливым выражением, неизменно привлекающим внимание. Правая рука покоится на спине собаки, сидящей на столе и смотрящей прямо перед собой с таким достоинством, что сразу понятно: она знает, что позирует для портрета.

Если посетитель спрашивает у проводника, кто этот человек, ответ всегда один:

— А, это маленький барон!

Но какой именно маленький барон — вот в чем вопрос.

Почему бы ему не быть знаменитым Вильгельмом Генрихом Себастьяном фон Трумпом, обыкновенно именуемым «маленьким бароном Трампом», вместе с его удивительной собакой Булджером?

Глава I

Булджера чрезвычайно раздражают фамильярность деревенских собак и наглость домашних кошек. — От этого страдает его здоровье, и он умоляет меня вновь отправиться в путешествие. Я охотно соглашаюсь, ибо читал о мире внутри мира в затхлой старинной рукописи ученого дона Фума. — Прощальные беседы со старшим бароном и милостивой баронессой, моей матерью. — Приготовления к отъезду.

Булджер, дорогие друзья, был совсем на себя не похож. Глаза его потускнели, и, когда я с ним заговаривал, он лишь вяло помахивал хвостом. Говорю «вяло», потому что мне всегда казалось, будто другой конец Булджерова хвоста прикреплен прямо к сердцу. Вместе с бодростью духа пропал и аппетит: он почти ничего не делал, кроме как обнюхивал изысканные кушанья, которые я перед ним ставил, хотя я старался соблазнить его жареной куриной печенкой и подрумяненными петушиными гребешками — двумя его любимыми блюдами.

Очевидно, его что-то тяготило, но мне и в голову не приходило, что именно. По правде говоря, это было такое, чего я меньше всего на свете ожидал бы обнаружить в его мыслях.

Возможно, я и раньше разгадал бы причину, если бы как раз в ту пору не был чрезвычайно занят — настолько, что почти никому не уделял внимания, даже моему дорогому четвероногому молочному брату. Вы, быть может, помните, дорогие друзья, что ум у меня необычайно деятельный; стоит мне увлечься каким-нибудь предметом, и сам замок Трамп мог бы загореться и пылать до тех пор, пока не обуглились бы ножки моего стула, прежде чем я услышал бы шум и суматоху или даже почуял дым.

Случилось так, что в пору Булджеровой хандры старший барон благодаря любезности своего давнего школьного товарища стал обладателем рукописи пятнадцатого века. Принадлежала она перу не кого иного, как знаменитого мыслителя и философа, ученого испанца дона Константино Бартоломео Стрефолофиджегуанериусфума, более известного в ученом мире под именем дона Фума, и называлась «Мир внутри мира». В этом труде дон Фум выдвигал удивительную теорию: есть все основания полагать, что недра нашего мира обитаемы; что, как известно, этот громадный земной шар не сплошной, напротив, во многих местах он полый; что много-много веков назад на его поверхности происходили страшные потрясения, заставившие жителей искать убежища в огромных подземных чертогах — столь огромных, что они вполне заслуживают названия «мира внутри мира».

Эта книга с ее измятыми, изорванными, потемневшими от времени листами, источавшими запах сводчатой усыпальницы и изъеденного червями сундука, обладала для меня особой притягательностью. День напролет, а нередко и далеко за полночь я сидел над ее затхлыми, заплесневелыми страницами, совершенно забыв о нашем поверхностном мире; мысленным лотом я измерял те подземные глубины, а воображением посещал их, видел их обитателей и прислушивался к их речам.

Пока я предавался этим занятиям, Булджер больше всего любил устраиваться на причудливо расшитой кожаной подушке, которую я привез с Востока в одном из путешествий и теперь положил на ближнем к окну конце рабочего стола. С этого наблюдательного поста ему были видны весь парк, терраса и подъездная аллея, ведущая к крытому крыльцу. Ничто не ускользало от его зоркого взгляда. Он часами сидел там, развлекаясь наблюдением за появлением и уходом самых разных людей — от разносчиков безделушек до знатнейших особ нашего края.

Однажды я заметил, как он вдруг спрыгнул с подушки и негромко зарычал от неудовольствия. Я не придал этому особого значения, но, к моему удивлению, на следующий день примерно в тот же час все повторилось.

Теперь мое любопытство было по-настоящему возбуждено. Отложив затхлую рукопись дона Фума, я поспешил к окну выяснить причину Булджерова раздражения.

И вот тайна открылась! Под окном стояло с полдюжины беспородных дворняжек, принадлежавших арендаторам баронских земель. Глядя вверх, они лаяли, прыгали и всячески старались выманить Булджера на улицу порезвиться. Нужно ли уверять вас, дорогие друзья, что такая фамильярность была ему крайне неприятна? Их бесцеремонность переходила все границы его терпения.

Я позвонил слуге и велел прогнать собак. После этого Булджер согласился снова занять свое место у окна.

Наутро, едва я устроился для долгого чтения, Булджер вдруг влетел в комнату; глаза его метали искры, зубы были сердито оскалены. Схватив полу моего халата, он довольно свирепо дернул ее, что означало: «Отложи книгу, маленький хозяин, и следуй за мной».

Я повиновался. Он повел меня вниз по лестнице, через переднюю в столовую, и тут новая причина его неудовольствия стала совершенно очевидна. Вокруг серебряной тарелки, на которой ему подали завтрак, расположились старая полосатая кошка и четверо котят: все они преспокойно вылизывали и вылакивали его еду. Подняв на меня глаза, он издал резкий жалобный вой, словно хотел сказать: «Вот, маленький хозяин, полюбуйся! Разве такое не выведет из терпения даже святого? Удивительно ли, что я несчастен, когда со мной происходят столь неприятные вещи? Говорю тебе, маленький хозяин, этого не вынесет ни одна живая душа!»

Я был с ним вполне согласен и сделал все, что мог, чтобы утешить моего несчастного друга. Но каково же было мое удивление, когда, вернувшись в комнату, я велел ему занять место на подушке, а он отказался повиноваться!

Случай был необыкновенный и заставил меня задуматься. Он заметил это, радостно залаял и бросился в мою спальню. Через несколько мгновений вернулся, неся в пасти пару восточных башмаков, и положил их к моим ногам. Снова и снова он исчезал и каждый раз приносил какой-нибудь предмет одежды. Вскоре на полу передо мной лежал полный восточный костюм. Поверите ли, дорогие друзья: это был в точности тот самый наряд, который я носил во время последнего путешествия по далеким странам, когда мы с ним потерпели кораблекрушение у острова Гогула, страны Круглотелых! Что все это означало? Разумеется, следующее:

«Маленький хозяин, неужели ты не можешь понять своего дорогого Булджера? Он устал от этого скучного и безрадостного существования. Ему надоели все возрастающая фамильярность соседских дворняжек и наглость кухонных кошек со всеми их семействами. Он умоляет тебя порвать с этой жизнью грез и бездействия и ради чести Трампов вновь подняться и отправиться в путь».

Я наклонился, обнял дорогого Булджера и воскликнул:

— Да, теперь я понимаю тебя, верный мой спутник! И обещаю: прежде чем эта луна станет полной, мы снова повернемся спиной к замку Трамп и отправимся искать врата в мир внутри мира, описанный доном Фумом.

Услышав это, Булджер залился самым безумным лаем и принялся носиться из угла в угол, словно в его сердце вдруг вселился дух озорства. Посреди этих неистовых скачков негромкий стук в дверь заставил меня воскликнуть:

— Тише, тише, добрый Булджер, кто-то стучит! Тише, говорю тебе!

Это был старший барон. С серьезным видом и величавой поступью он приблизился и сел рядом со мной на диван.

— Добро пожаловать, почтенный отец! — воскликнул я, взяв его руку и поднеся к губам. — Я как раз собирался тебя разыскать.

Он улыбнулся, затем спросил:

— Ну, маленький барон, что ты думаешь о мире внутри мира дона Фума?

— Думаю, милорд, — ответил я, — что дон Фум прав: такой мир должен существовать. И с твоего согласия я намерен отправиться на поиски его врат без лишнего промедления — как только моя дорогая мать, милостивая баронесса, найдет в сердце силы расстаться со мной.

Старший барон немного помолчал, затем прибавил:

— Маленький барон, как бы ни страшила нас с твоей матерью мысль, что ты вновь покинешь надежную защиту этого древнего крова, чья поросшая мхом черепица укрывала столько поколений Трампов, мы все же не должны быть себялюбивы. Упаси Небо, чтобы подобное чувство побудило нас удерживать тебя! Честь нашего рода и твоя слава исследователя необыкновенных стран в дальних уголках земного шара требуют от нас мужества. Поэтому, дорогой мой мальчик, собирайся и вновь отправляйся на поиски чудес. Карта ученого дона Фума послужит тебе надежным и верным советчиком. Помни девиз Трампов, маленький барон: Per Ardua ad Astra — через трудности к звездам. Путь к славе усеян ловушками и опасностями. Но меня всегда будет утешать мысль: если твой острый ум окажется бессилен, безошибочный инстинкт Булджера укажет тебе дорогу.

Когда я склонился поцеловать руку старшего барона, в комнату вошла милостивая баронесса.

Булджер поспешил подняться на задние лапы и лизнул ее руку в знак почтительного приветствия. Слезы подступали к ее глазам, но она сдержала их и, обвив мою шею любящими руками, стала осыпать поцелуями мои щеки и лоб.

— Я знаю, что все это значит, дорогой сын, — прошептала она с самой печальной из улыбок, — но пусть никто никогда не скажет, что Гертруда, баронесса фон Трамп, помешала своему сыну приумножить славу фамильного герба. Ступай, ступай, маленький барон, и да возвратит тебя Небо невредимым в наши объятия и к нашим сердцам в назначенный им час.

При этих словах Булджер, слушавший разговор с настороженными ушами и блестящими глазами, издал долгий радостный вой, затем вскочил ко мне на колени и покрыл мое лицо поцелуями. Покончив с этим, он выразил свое счастье оглушительным лаем и новой чередой совершенно безумных прыжков. Это был один из счастливейших и самых гордых дней его жизни: он чувствовал, что немало поспособствовал окончательному укреплению моей решимости вновь отправиться в путешествие.

И вот по коридорам замка разнеслись топот торопливых ног и громкий гул взволнованных голосов; и внутри, и снаружи то шепотом, то в полный голос я слышал один и тот же возглас:

— Маленький барон снова собирается покинуть дом!

Булджер бегал туда и сюда, осматривая все вокруг и следя за приготовлениями. Его радостный лай звенел всякий раз, когда из какого-нибудь укромного места извлекали знакомую ему вещь, служившую мне в прежних странствиях.

Раз по двадцать на дню моя нежная мать приходила ко мне в комнату, чтобы еще раз дать добрый совет или повторить важное предостережение. Мне казалось, что я никогда прежде не видел ее такой спокойной, такой величавой и такой милой.

Она очень гордилась моей громкой славой, как, впрочем, и каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в замке. Не уедь я вовремя, меня буквально уморили бы своей добротой, а Булджера — сладкими пирогами.

Глава II

Таинственные указания дона Фума. — Мы с Булджером отправляемся в Петербург, а оттуда в Архангельск. — Рассказ о нашем путешествии до Илыча на Илыче. — Возница Иван. — Как мы продвигались на север в поисках врат в мир внутри мира. — Угроза Ивана. — Недоверие Булджера к этому человеку и прочие обстоятельства.

Согласно рукописи ученого дона Фума, врата в мир внутри мира находились где-то на севере России — судя по всем признакам, полагал он, на западном склоне Северного Урала. Однако точнее определить их местоположение великому мыслителю не удалось. «Люди тебе скажут» — эта таинственная фраза снова и снова встречалась на заплесневелых страницах удивительного сочинения. «Люди тебе скажут». Ах, но какие же люди окажутся достаточно сведущими, чтобы сказать мне это? Этот мучительный вопрос я задавал себе во сне и наяву, на рассвете, в полдень и на закате, при крике петуха и в безмолвные ночные часы.

«Люди тебе скажут», — говорил ученый дон Фум.

«Ах, но какие люди скажут мне, где найти врата в мир внутри мира?»

Прежде для путешествий я выбирал одежду наполовину восточного покроя — за ее живописность, легкость и теплоту. Однако теперь, когда мне предстояло несколько месяцев пересекать Россию, я решил облачиться в русский национальный костюм. Я свободно владел русским, как и двумя десятками других языков, живых и мертвых, а такой наряд позволил бы мне передвигаться без необходимости вечно предъявлять паспорт и без того, чтобы назойливые попутчики непрестанно прерывали ход моих мыслей. Для меня это было очень важно: мой ум обладал необыкновенной способностью самостоятельно решать любую поставленную мною задачу, лишь бы какая-нибудь нелепая помеха внезапно не сбила его с пути. Так, однажды я уже почти открыл вечное движение, когда милостивая баронесса вдруг отворила дверь и спросила, давно ли я стриг ногти на больших пальцах ног: она заметила, что я продырявил несколько пар своих лучших чулок.

Я выехал из замка Трамп примерно в середине февраля и путешествовал днем и ночью, чтобы добраться до Петербурга к первому марта: я знал, что в первую неделю этого месяца оттуда отправятся казенные обозы к Белому морю. Мы с Булджером были совершенно здоровы и в превосходном расположении духа; дорожная усталость нисколько нас не тяготила. Едва прибыв в русскую столицу, я обратился к императору с просьбой разрешить мне присоединиться к одному из казенных обозов, и разрешение было милостиво даровано. Несколько дней мы двигались почти прямо на север и наконец достигли берегов Ладожского озера. Его мы пересекли на санях по льду; несколько дней спустя таким же образом переправились через Онежское озеро. Затем снова поехали сушей, пока не достигли Онежского залива. Его мы тоже пересекли по льду и прибыли на одноименную станцию, где остановились на день, чтобы дать лошадям заслуженный отдых. Оттуда мы направились прямо через снежные поля в Архангельск, важный торговый город на Белом море.

Здесь путь казенного обоза заканчивался. Проведя несколько приятных дней в казенном доме, я простился с начальником обоза и отправился дальше в сопровождении лишь верного Булджера и двух слуг, предоставленных мне императорским уполномоченным.

Отъезд из замка Трамп.

Теперь мой путь лежал вверх по Двине до Сольвычегодска; оттуда я продолжил путешествие по замерзшей Вычегде до казенного поста в Яренске, а затем мы повернули прямо на восток, и наши выносливые маленькие лошадки дотащили нас до живописного селения Илыч на реке Илыч. Здесь пришлось оставить сани: снег словно по волшебству исчез, открыв зеленые поля, уходившие вдаль; майское солнце за несколько дней усеяло их цветами и цветущими душистыми кустарниками. В Илыче мне пришлось отпустить двух верных казенных служителей, сопровождавших меня из Архангельска: здесь они достигли самой западной точки, до которой им было поручено доехать. Я очень к ним привязался, да и Булджер тоже, и после их отъезда мы оба впервые по-настоящему почувствовали себя чужаками в чужой стране. Однако мне удалось нанять возницу по имени Иван, показавшегося вполне надежным. За хорошую плату он обязался отвезти меня еще на сто миль к северу.

— Но дальше ни шагу, маленький барон! — упрямо заявил он.

Теперь я действительно находился у предгорий Северного Урала: скалистые гребни и заснеженные вершины были отчетливо видны.

Не раз с томительным желанием я поднимал глаза к этим диким краям, окруженным отвесными стенами и утесами, косматыми от ощетинившихся черных сосен. Тихий таинственный голос шептал мне в душе, что где-то, ах, где-то в этой грозной глуши я однажды найду врата в мир внутри мира! Несмотря на все мои старания, Булджер сразу невзлюбил Ивана, а Иван — его; если бы договор еще не был заключен и деньги не были уплачены, я поискал бы другого возницу. Впрочем, это было бы неразумно: у Ивана имелись две превосходные лошади, что я определил с первого взгляда, и, кроме того, он прекрасно за ними ухаживал. На каждой станции он растирал их досуха и не помышлял о собственном ужине, пока они не были напоены и накормлены.

Тарантас у него тоже был почти новый, крепко сработанный и снабженный мягкими одеялами — словом, настолько удобный, насколько вообще может быть удобна повозка, у которой вместо рессор лишь две длинные деревянные жерди, протянутые от оси к оси. Правда, они слегка пружинили, но я заметил, что Булджер не особенно любил ехать в этом странном экипаже, громыхавшем и подскакивавшем на горных дорогах, и часто просил позволения выпрыгнуть и бежать следом пешком.

Наконец Иван доложил, что все готово к отъезду. Мне хотелось покинуть Илыч на Илыче как можно тише, но проводить нас вышла вся деревня. Одна лишь Иванова родня — отец, мать, сестры и братья, жена и дети, дядья, тетки и десятки двоюродных братьев и сестер — составила бы население небольшого городка. Они кричали нам вслед и махали платками; Булджер лаял, а я улыбался и приподнимал шапку со всем достоинством, подобающим Трампу. Так мы наконец и выехали из Илыча на Илыче: Иван на козлах, а мы с Булджером сзади, прижавшись друг к другу, как два брата, каковыми мы и были, — два сердца, бьющиеся в одном ритме, два ума, занятые одной мыслью: какие бы беды ни случились, какое бы внезапное нападение ни грозило, тайная опасность или открытая атака, мы будем вместе стоять и вместе падем!

Много-много раз, пока Ивановы лошади медленно ползли по длинным подъемам горной дороги, а я лежал на широком мягком сиденье тарантаса, подложив под голову свернутое одеяло, я ловил себя на том, что невольно повторяю загадочные слова дона Фума:

«Люди тебе скажут! Люди тебе скажут!»

Дороги были так круты, что иной раз мы не проходили и пяти миль за день. В другие дни приходилось останавливаться на несколько часов, чтобы Иван мог укрепить подковы, смазать оси или сделать что-нибудь еще необходимое для повозки. Продвигались мы медленно — да, очень медленно и утомительно; но какое значение имеют число и величина трудностей для человека, твердо решившего выполнить задуманное? Разве аисты или дикие гуси принимаются подсчитывать тысячи миль, отделяющие их от дальнего дома, когда приходит пора повернуть головы к югу? Разве бурые муравьи останавливаются, чтобы сосчитать сотни тысяч песчинок, которые им придется пронести по длинным коридорам и извилистым ходам, прежде чем они зароются достаточно глубоко и спасутся от зимних морозов?

Много было Трампов, но ни один еще не вскидывал руки с криком: «Сдаюсь!» Неужели я стану первым? «Никогда! Даже если это будет означать, что мне больше не увидеть дорогого старого замка Трамп!»

Однажды утром, когда мы зигзагами взбирались по особенно скверному участку горной дороги, Иван вдруг обернулся и, даже не сняв шапки, крикнул:

— Маленький барон, сегодня я проеду последнюю милю из сотни. Если хочешь дальше на север, нанимай другого возницу. Слышишь?

— Молчи! — строго сказал я: этот человек прервал чрезвычайно важный ход моих мыслей.

Булджер тоже возмутился его дерзостью, зарычал и показал зубы.

— Но, маленький барон, рассуди по совести, — продолжал Иван уже почтительнее, снимая шапку. — Мои-то ждут меня домой. Я отцу обещал… Я послушный сын… Я…

— Нет, нет, Иван, — резко перебил я, — придержи язык, чтобы он не повредил твоей душе. Так знай: я говорил с твоим отцом, и он обещал, что при необходимости ты проедешь со мной еще сотню миль, но с условием, что я заплачу тебе вдвое. Так и будет, а сверх того твоя голубушка получит хороший подарок.

— Маленький барон, суровый ты хозяин, — захныкал возница. — Придет тебе прихоть — и прикажешь мне в Великанский колодец прыгнуть, только чтобы посмотреть, есть у него дно или нет. Святой Николай, спаси меня!

— Нет, Иван, — мягко сказал я, — жестокость мне неведома, хотя признаю, что справедливость порой кажется суровой. Но ты рожден служить, а я — повелевать. Провидение сделало тебя бедным, а меня богатым. Мы нужны друг другу. Исполняй свой долг — и найдешь меня справедливым и внимательным. Ослушайся — и узнаешь, что эта короткая рука может дотянуться от Илыча до Петербурга.

Иван побледнел от моей скрытой угрозы. Но я счел нужным ее высказать: мы с Булджером уже почуяли измену и неповиновение в этом грубом человеке, чьим хорошим качеством была любовь к лошадям. Сам я всегда придерживался правила: широко открывать глаза на все доброе, что есть в человеке, и закрывать их на его недостатки. Но, несмотря на ласковые слова и доброе обращение, едва мы миновали отметку в сто миль, Иван сделался еще угрюмее и мрачнее.