Катится-катится столыпинский вагон… Арестантские рассказы

О СТОЛЫПИНСКИХ ВАГОНАХ И НЕ ТОЛЬКО

«Вагон медленно тронулся с места и плавно покатился по полотну железной дороги, издавая характерные звуки, так полюбившиеся многим ещё в детстве и навевающие романтическую ностальгию», – а неплохое было бы, однако, начало для какой-нибудь мирной истории о курортном романе или, скажем, авантюрного триллера о карточном шулере—катале, промышлявшем по поездам дальнего следования.

Но увы, у нас, горемычных, своя история. Как и свои особенные вагоны. Те самые, приснопамятные вагонзаки, известные в народе как «столыпинские».

Надо полагать, если дух Петра Аркадьевича Столыпина периодически посещает родную для его бренного многострадального тела русскую землю, то он искренне удивляется живучески своего имени.

Но, к сожалению, прочно увековечено его имя не в институтах государственной власти, для которой он радел: вспомнили, покричали, воздвигли памятник, переименовали улицу и… забыли.

Увы. Оно стало нарицательным в уголовном жаргоне, низкопробном тюремном шансоне и обиходной речи заключённых, а также сотрудников ФСИН – уголовно-исполнительной системы. Всё-таки второй век, как никак, спецвагоны для этапирования спецконтингента носят звучное название – «столыпин».

Отчего и почему это название так въелось в столь специфический язык – неизвестно. Надо думать, что отчасти это дань признательности арестантов суровому и деспотичному премьер-министру царя за благое дело – пересадили-таки заключённых из вагонов для скота в мало-мальски человеческие условия.

Хотя и не для арестантов вовсе постарался премьер Столыпин, а ради собственной реформы – для поселенцев на новые земли. Но всё-таки. В итоге кому достались вагоны-то? Вот то-то и оно…

А с другой стороны, за оставшиеся годы монархии, весь советский период и постсоветские десятилетия (да-да, уже десятилетия!) во внутреннем «убранстве» этих вагонов мало что поменялось, как и в способе этапирования зэков.

Ну, подумаешь, не нашлось почти за полторы сотни лет никого разумнее и изобретательнее, чем Пётр Аркадьевич. Ничего. В России-матушке уже никого ничем не удивить. Вот и прижилось название.

Тип планировки столыпинских вагонов такой же, что и у обычных купейных. Одна сторона представляет собой коридор, но с зарешёченными и зашторенными окнами, а другая поделена перегородками на отсеки-«купе», изолированные от коридора решётками-отсекателями и дополнительно мелкоячеистой сеткой (чтоб исключить передачу из одного отсека в другой различных предметов, записок-«маляв», сигарет и т.д.). Дверь в «купе», соответственно, имеет вид распашной решётки в центре отсекателя. Окна в отсеках порой вовсе намертво заварены железными щитами и к тому же зачем-то зарешёчены. Полки-сидения, конечно, не такие мягкие, как в настоящих купе, а где и вовсе жёсткие, голые деревянные, как нары. Но устроены они примерно так же – по паре нижних, по паре верхних (второй ярус) и багажных (третий ярус), которые здесь служат не для чемоданов и рюкзаков, а для живого груза – зэков. Наконец, выдвижные столики (ах, эти милые выдвижные-раскладные столики!) где есть, а где и вырваны с корнем. Вот и весь антураж.

Опроси сейчас широкие народные массы, а кто собственно такой Столыпин? Надо полагать, что результат опроса заставит крепко призадуматься. Или насмешит, но смех этот будет горьким. Саратовцы-то ещё туда-сюда, что-то слышали – земляк, как никак. А в целом, боюсь, кроме учителей истории, музейных работников и любителей исторических романов, лишь единицы смогут обойтись без Википедии.

А поинтересуйся у любого распоследнего сидевшего алкаша или у другого алкаша, ранее караулившего первого, что они знают о Столыпине, так они сразу очнутся, оживятся, разулыбаются беззубыми ртами и закивают, мол, плавали – знаем…

Это так, к слову, о бренности мирской славы, о «благодарной» памяти общества к тем, кто отдал ради его благополучия годы жизни, здоровье, силы и, в конце концов, пожертвовал собой и всем, чем дорожил.

Историческая память народа в отношении лучших его сынов, увы, часто бывает недолговечна…

А начать эту главу следовало бы иначе – в соответствии с нашей арестантской ситуацией. То есть примерно так: «Вагон судорожно дёрнулся и пополз по рельсам, издавая тревожный тоскливый скрежет…». Ну как? Пойдет? Колорит поменялся? А интонация? Тогда за дело! Итак…

НИЧТО НЕ ВЕЧНО, НИЧТО НЕ НОВО…

Весна 2014 года. Россия. Железнодорожный перегон где-то в центре Саратовской области.

Вагон судорожно дёрнулся и пополз по рельсам, издавая тревожный стонущий скрежет. Стук колёс был неприятно схож с аритмичным биением больного изношенного сердца умирающего организма.

Столыпинские купе были отчасти пусты, а частью забиты до отказа людской массой. В отсеки раздельно помещали мужчин, женщин, малолеток, бывших служителей Фемиды, лиц с известными порочными наклонностями и т. д.

Поневоле вспоминаются мрачные гулаговские времена, по А. И. Солженицыну, как в такие же «купе» набивали, словно огурцы в банку, аж по двадцать четыре человека! Грубый век, грубые нравы, романтизьму нет. Одно слово – сталинщина…

С тех пор минуло семьдесят лет. Эх, Александр Исаевич, кабы дожили Вы до наших дней, мы бы Вам обязательно рассказали, что и нас, грешных, возят теми же «столыпинами» по двадцать четыре зэка на одно «купе». И неизвестно еще, сколько десятилетий будут возить.

Старые советские ГОСТы в новой России так же живучи, как слухи об отменном качестве советских товаров и услуг. И пересматривать их, похоже, никто не собирается – сами с усами… Автобусы для зэков? Вы с ума сошли? А железнодорожную спецбригаду, конвой и прочих куда девать? Расформировывать? Сокращать? Да там же Зинкин брат в начальниках, а Нинкин сват – в замах по снабжению! А у Зинки муж – в Минюсте, да у Нинки зять в Генпрокуратуре, а сноха – тендерный субподрядчик. А сама Зинка кто? А Нинка? О, вам лучше и не знать… Дешевле оставить всё, как есть, и безопаснее. Эх, Россия-мать…

Да, собственно, какая это проблема? По пять-шесть зэков на нижних полках, по три-четыре на вторых верхних, да по два-три на багажных, в разных комбинациях, как у нас говорят, «по мастям, по областям», кому, где и с кем приемлемо, где захотелось и с кем суждено. Разместились, утряслись и поехали, как само собой разумеется. Ни тебе охов-вздохов, ни ахов-страхов, всё на позитивной волне.

Правда, по ходу этапа всю эту «сборную СССР» рано или поздно «раскидают» по пустующим отсекам. Придёт так называемый «грамотный», то есть сотрудник спецчасти, принесёт личные дела, сопроводительные бумаги. Начнут по одному «вытряхивать» в коридор, сверять данные: «Фамилия! Имя! Отчество!» Именно в восклицательной форме, не в вопросительной. И так далее: год рождения, статья, срок (если уже назначен). Затем начнут сортировать, направляя в тот или иной отсек: первоходы к первоходам, второходы к второходам, подследственные к подследственным, рецидивисты к рецидивистам, тубики к тубикам1 (а до этого момента, значит, можно было вместе держать), петушки к петушкам, гребешки к гребешкам, и т. д.

И тут Вы бы нам, Александр Исаевич, на это укоризненно заметили: «Вот видите, всё-таки в ваше время полегче стало. Нас-то весь этап так и везли, как селёдок в бочке. Или, как вы изволили выражаться – огурцы в банке».

Но мы бы Вам, Александр Исаевич, тут как тут, выложили на это заранее припасённый козырь: хоть убейте, не припомню в Ваших романах такого случая, чтоб через несколько минут после посадки конвоир громко оповестил:

– Мужчины! Просьба к вам – курите пореже. В вагоне женщина с грудным ребёнком и ещё одна женщина беременная. Проявите сознательность!

Ну что скажете? В Ваше время такое было? Вы бы точно не оставили это без внимания. Нечем крыть? Ну то-то же.

А у нас ещё один козырёк имеется в запасе. Накануне правительство объявило аж целых три (!!!) амнистии подряд! Одна, так называемая, «экономическая», вторая – в честь двадцатилетия Конституции Российской Федерации и третья – по случаю всемирной сочинской олимпиады. Целых три акта прощения от имени государства для преступивших черту закона! Небывалое дело в новейшей истории России. Не то, что при Сталине…

До сих пор интересно, что ж такого могла натворить мамашка того ребенка? Полгорода, что ли, перерезала? Да как пить дать, наркотой прибарыжила и всего делов… Ну и простили б её! Амнистировали бы, раз такое дело. Конечно, если она, скажем, серийная убийца, маньячка, у которой руки по локоть в крови, террористка-смертница, то отпускать, конечно, ни под каким соусом нельзя. Но в этом маловероятном случае неизбежно возникает вопрос: «А какого… у нее ребенок на руках делает? Если она кровожадный зверь, то и своё дитя может того…»?

Вот давайте рассудим чисто формально, по логике и без эмоций. Ребёнок совершал какое-либо преступление? Не совершал. Пока единственный его грех – первородный. Логично? Логично. Пожмём друг другу руки, как в рязановской новогодней картине. Обвинение ему под роспись предъявляли? Нет. Не предъявляли – он не умеет читать и писать, не держит ещё ни авторучки, ни даже собственную головку. Приговор ему в суде выносили? Нет. Логично? Пока логично. Пожали… Он (или она, я не выяснял), находясь в таком нежнейшем возрасте, подлежит уголовной ответственности? Нет. Не подлежит согласно Уголовному кодексу. А это документ, между прочим! Безусловно, логично.

А по тому же Уголовному кодексу, не говоря уже об упомянутой нами Конституции и массе федеральных законов, данный младенец, являясь полноправным гражданином страны, наделён, в том числе, правами на презумпцию невиновности, на уважение, на неприкосновенность, в конце концов на защиту здоровья. Логично? Логичнее некуда.

А что наделали наши блюстители и стражи закона? Да просто взяли и, поправ основной закон, весь свод других законов государства, права человека и ребёнка, по щучьему веленью и своему хотенью, незаконно, преступно лишили свободы заведомо невиновного малолетнего гражданина России, посадив его в клетку тюремного вагона по соседству с убийцами, извращенцами, насильниками и наркоманами!

Это по логике. По факту же соседи-преступники искренне жалели этого ребёнка, по-человечески сочувствовали его матери, и ни за что бы их не обидели, в отличие от тех, кто всю эту петрушку устроил.

Конечно, получи эта история огласку, судебные крючкотворцы дали бы полный расклад о законности и обоснованности их действий и бездействий: и почему эту мамку не амнистировали, и почему не изъяли на время ребёнка, не доставили его с помощью социальных служб и органов опеки в дом малютки при учреждении, куда этапируют его мать, и все прочее…

В общем, в любом случае обосновали бы так, что будь здоров и не горюй. Спрятались бы за баррикадой из бездушной нормативно-правовой макулатуры. И всем доказали бы, что их поступок мотивирован законом, справедливостью, моралью и гуманностью!

Так-то оно так. И обосновали бы, и доказали… Только это ничего не поменяет. Факт останется фактом: в век нанотехнологий грудного младенца «зарядили» на этап столыпинским вагоном!

Согласен: чья бы корова мычала… Кому-кому, но не мне изображать мать Терезу. Однако, если уж так повелось, что каждая собака у нас выдаёт себя за духовного учителя всего человечества, то почему бы и зэку не потявкать? Как говорится, собака лает – ветер носит. И караван идёт…

Мне просто интересно стало. Арестованных за взятки крупных чиновников на допросы вовсю раскатывают спецэтапами в комфортабельных микроавтобусах, оборудованных под автозаки2. Я это видел своими собственными глазами. Значит, такая возможность реально имеется. А мать с ребёнком и беременную бабу погнали этапом по железной дороге в зассанном арестантском вагоне! В железных клетках! С многочасовыми проволочками! Это как понимать?

И ещё деталь. Лишь первоходы, вроде меня, поразились присутствию в «столыпине» грудного младенца. А конвоиры, старые зэки и осуждённые женщины нисколько этому не удивились! Похоже на то, что это далеко не единичное явление, а, напротив, нечто обыденное, в системе! Вот то-то и оно…

Впрочем, нет у меня такой задачи – облаивать кого-то по-собачьи. Я пишу то, что видел сам и то, что знаю наверняка. Пишу для народа, который имеет полное право знать всё, что происходит в стране, в её закоулках, открытых и закрытых микросферах, микромирах и субцивилизациях.

Когда я, отставив на время лом и лопату, взял в свою натруженную мозолистую руку писательское перо, то поклялся быть предельно искренним перед моим читателем. И держу своё слово. У меня от читателя нет никаких секретов. И всё, о чём я пишу, очень нетрудно при желании проверить. Повторяю – при желании, которое вряд ли у нынешних бюрократов возникнет.

Интересно, а как бы в то тёмное и дремучее солженицынское время отреагировал на подобную выходку Сталин, если б узнал? Чует моё сердце, всыпал бы мерзавцам для начала «берёзовой каши», а затем, следуя их же принципам морали, законности, справедливости и гуманности, усадил умников вместе с их отпрысками к нам на столыпинские нары. Конечно, не из жалости к тому ребёнку, нет, и не из чувства сострадания к его мамке. А из-за того, что кое-кто подзабыл, для чего ему вручили диплом юриста и вверили государственный пост, а проще говоря – зажрался, охамел и оборзел настолько, что разучился думать головой…

Благо, не в царское времечко живём. Тогда ведь государев чиновник дорожил своей репутацией настолько, что мог и на дуэль вызвать, и немедля за шпагу схватиться, и пулю себе в лоб пустить. Тем более дворянин, впитавший понятие чести с молоком матери.

Время идёт своим чередом. Благородство и честь уже не в той цене…

ДАМЫ ПРИГЛАШАЮТ КАВАЛЕРОВ

– Гражданин начальник3! – звонкий женский голос словно пронзил общий гомон столыпинского вагона, – Гражданин начальник, а подойдите, пожалуйста, к нам!

Обращение, вежливое по форме, содержало, однако, нотки недовольства и нетерпения.

– Что? Говорите! – откликнулся конвойный, не двигаясь с места.

– Ну, подойдите, пожалуйста. Неудобно же кричать на весь столыпин.

– Не могу подойти. Позже. Ждите.

– Гражданин начальник! Мы тоже не можем, – настаивал женский голос, в котором уже слышался иной тон – требовательный. – Мы не можем ждать. Понимаете, мы уже пять или шесть часов в дороге.

– И что? Я при чём?

– Как что? Поймите – мы ведь женщины всё-таки, нам… в туалет надо…

– Пока нельзя.

– Почему?

– …

– А когда будет можно?

– Вам всё скажут, – бесстрастный голос конвойного, выработанный за годы службы, выдавал, тем не менее, досаду человека, который всё прекрасно понимает, сочувствует, но помочь не может.

– А когда скажут?

– Не знаю.

– А вы узнайте!

Конвойный промолчал.

– Гражданин начальник, вот вы мужчина и не знаете, как трудно женщине в дороге. Войдите же в наше положение!

Вероятно, банальная скука и настырное желание дамочки настоять на своём были гораздо сильнее естественной нужды – она явно «работала на публику». И охранник, видимо, это тоже понимал. Шум в вагоне затих – всем стало интересно, чем это закончится.

– Гражданин начальник!

Тишина.

– Гражданин начальник, ну почему вы молчите?

Ответа не последовало.

Из клеток вагона послышались смешки и шутливые комментарии по поводу недержания, памперсов и тому подобного.

Конвоир, понимая, что его аргументы не только не действуют, но и могут стать предметом для насмешек, предпочёл игнорировать глас вопиющей.

Выдержав паузу, дамочка апеллировала к нам, в мужское «купе»:

– Мальчишки! Мужики! Поддержите хоть вы нас, раз среди сотрудников настоящих мужчин нет…

Тут, как будто ожидая этого призыва, по продолу4 пророкотал вальяжный баритон:

– Ну, правда, начальник. Зачем женщин мучаете? Надо порешать. Вот, скажи, тебе самому-то не стрёмно? Просьба у баб положняковая: законная и обоснованная. А ты игнорируешь.

Голос принадлежал Генке-Татарину – старому каторжанину, как он сам себя называл. При этом он выразил общий настрой мужской части этапа – остальные солидарно и возмущённо загудели.

Генка к этому времени ровно половину жизни: двадцать пять лет из своих пятидесяти, – провёл в местах и столь, и не столь отдалённых. Таких, как он, зэки называют вездеходами. В общем, как тюремного опыта, так и простой житейской мудрости ему было не занимать. Поэтому он и взял на себя роль рупора для выражения общего мнения.

Служака-конвойный процедил своим холодным, непроницаемым тоном:

– Во-первых, осужденный, не «ты», а «Вы». Во-вторых, я свои обязанности знаю и их выполняю.

Генке того-то и надо было.

– А-а-а, – протянул он, – вот, значит, как. Обязанности? Ну, да. Обязанности – это святое, базара нет. Но понимаешь, начальник, обязанности обязанностями, но все мы люди: сегодня мы здесь, ты там, а завтра ты здесь, мы там. Земля круглая, мир, бля, тесен…

– В смысле!? Что значит – я там? Земля круглая? Вы что, мне угрожаете, осужденный?

– В смысле это значит, что мне, бля, без смысла трёх минут хватит, чтоб тебе, начальник, бля, так бобину5 нагреть, что ты, бля, охуеешь!

– Осужденный! – повысил голос конвоир. – Матом не ругайтесь! И я сказал – не «ты», а «Вы»…

– А ты меня на мат не провоцируй! – Генка намеренно продолжал тыкать и материться с явным намерением вывести конвойного из себя, действуя по заранее намеченному плану. – Вот кто тебе, начальник, сказал, что…

– Кто провоцирует?! – грубо, но уже не так уверенно рявкнул «начальник», перебив Генку.

– Ты провоцируешь! Не перебивай, во-первых, не имей такой привычки, – спокойно и дидактично поучал его Генка своим раскатистым баритоном. – А во-вторых… Во-вторых, весь столыпин, если чё, докажет, что ты провоцируешь: перерекаешься, грубишь и незаслуженно оскорбляешь…

– Кого я оскорбляю? – опять перебил конвоир, заметно теряя самообладание.

– Я говорю – не перебивай, не имей такой привычки. – Генка продолжал уверенно и невозмутимо гнуть свою линию. – Вот кто тебе, начальник, сказал, что я осужденный? У меня что, на лбу, бля, написано? Может, я пока ещё следственный? Может, приговор в законную силу ещё не вступил? Может, меня суд оправдает? По закону я пока числюсь невиновным! А значит, что я такой же гражданин, как ты! Вот за что ты меня осужденным обозвал? А? Ты ж меня сейчас при всех в виновные определил. А по какому-такому праву? Ты что – судья? Выходит, что ты меня первым оскорбил, а я тебе адекватно ответил. Да что ты можешь мне сделать? Рапорт отпишешь? Да я сейчас тут такой кипиш6 подыму! И все, как один, скажут, что это ты во всём виноват. А оно тебе надо?

Возникла напряжённая пауза, которая длилась с полминуты. Разрядил её сам же Генка. Он, сменив гнев на милость, миролюбиво поинтересовался:

– Ты кто, часовой что ли?

– Да. Часовой, – прозвучал ответ также спокойным, но уже упавшим, как бы немного подавленным голосом конвойного.

– Ну, так бы сразу и сказал, чё орать-то? Эх, начальник! Мы ведь ругаться-то больше не будем?

– Не будем.

– Ну вот. Тогда иди, скажи своему старшому, что мужики вот-вот закипишуют – надо сортир организовать. Для женщин, главное. Мы-то и в колыбахи7 поссым, а они-то так не сумеют – ты сам прикинь! – и разразился гомерическим хохотом.

Шутка всем понравилась, а смех был до того заразительным, что его подхватили сначала в мужских отсеках, потом в женских, и в итоге – по всему вагону.

Часовой, пробурчав что-то маловразумительное, но теперь уже в добродушном и примирительном ключе, направился в сторону тамбура.

– Сейчас всё будет, – провозгласил для всеобщего сведения Генка-Татарин и, понизив голос, подмигнул нам. – Учитесь, первоходы.

– Спасибо, мальчишки, – послышался голосок всё той же неугомонной дамочки.

Нет, ну, какой молодчага этот Генка! Лихо это он так всё раскидал, виртуозно, ничего не скажешь. И то понятно – всё ж таки полжизни на нарах…

МАШИ, ДАШИ, ЛЮБОЧКИ И САНЬКИ

Словно маститый актёр, сорвавши шквал аплодисментов после блистательного бенефиса, Генка-Татарин довольно развалился на сидении и, жмурясь, вытянул ноги. Этим он потеснил соседей, то есть нас, и мы, уважительно уступая, «уплотнились» насколько было возможно. Как-никак, а надо ж было воздать «гвоздю программы» хоть какое-то подобие почестей…

Часовой-конвоир тем временем доложил что-то другому сотруднику, который находился в конце вагона вне зоны видимости от нас.

Очень скоро в вагон вошли несколько сотрудников конвоя в своих неизменных пятнистых сине-бело-чёрных камуфляжах и вооруженные резиновыми дубинками, наручниками и прочей амуницией. Уж не кипиш ли пришли подавлять?

Но нет. Раздался резкий командный голос, видимо, начальника смены или его помощника – тот самый, что в начале «рейса» взывал к сознательности по поводу ограничения курения по известным уже причинам. На этот раз он провозгласил вожделенное для большинства невольных пассажиров:

– Кому в туалет – готовьтесь!

В вагоне пошло оживление. Особенно активизировались мужские «купе». Но вовсе не оттого, что им приспичило в туалет. Они забеспокоились в предвкушении поглазеть на молодых женщин, которых по очереди будут выводить мимо их отсеков. Ведь основную массу этапируемых арестантов составляли молодые ребята возрастом чуть более двадцати. Кто год, а кто и более не видел вблизи девушек – истосковались. Даже такой визуальный контакт был им за счастье. Да и друг перед другом повыделываться надо – как же, дело молодое…

И вот, звучно и призывно лязгнул ключ в замке засова, и первую барышню повели по продолу. Ей оказалась та самая инициативная дамочка, которая затеяла весь этот спектакль.

– Привет, мальчишки, – кокетливо пропела она на ходу, оказавшись гибкой, молодой, привлекательной женщиной, по-видимому, неунывающей и неугомонный – душой любой компании. – Спасибо за поддержку! Давайте знакомиться. Я Надя.

Арестанты: парни и мужчины – одобрительно загудели, как пчелиный рой, заёрзали, положительно оценив и внешние данные, и наряд: пушистый домашний халатик яичного цвета, а главное – бойкий характер и предложение познакомиться. Да уж, с такой явно не соскучишься!

Вернувшись из уборной в своё «купе», она принялась комментировать, к пущему восторгу зэков, дальнейшее дефиле своих соузниц:

– А это наша Любочка-Малыш, – по продолу просеменила миниатюрная цыганка-лилипутка.

– Барыга… – вынес свой вердикт Генка-Татарин.

– М-м-да-а… – разочарованно замычали ребята – не впечатлились увиденным.

Любочка и сама была не в восторге от этих «смотрин» – состроила презрительно-высокомерную рожицу.

Не сводя глаз с проходняка, парни одновременно гомонили вполголоса, обсуждая разные неординарные события, которые случались (или якобы случались) с ними на воле, до тюрьмы. Они вспоминали свои «подвиги» на личном фронте, расписывая, кто как мог, достоинства и недостатки бывших подружек. Причём, как это обычно бывает, чем моложе был рассказчик, тем обильнее и богаче были его истории о собственных любовных похождениях. Отдельной и очень актуальной темой стала также перспектива заочных знакомств по прибытии в зону: легально по переписке, через газеты, и тайно – по интернет, который в лагерях под запретом. Каждый пытался выказать свои познания, опытность и смекалку. Однако, не прекращая галдёж, все они жадно смотрели на продол, жаждая увидеть там свой идеал красавицы, соответствующий их вкусам и запросам.