Борцы с одиночеством

Ещё минуту назад сомнения не сковывали движений, а теперь даже тяжело моргнуть. Слишком уж красивая вывеска на двери: «Борцы с одиночеством».

Лижэнь часто фантазировал, как станет одним из них, но, оказавшись у двери, ему хотелось сбежать. Он ощущал себя слишком щуплым и липким. Вокруг не было ни тени дерева, ни навеса, чтобы укрыться от палящего солнца. Не было и автобуса, чтобы вернуться домой. Не было вообще ничего, что могло бы помочь.

Дверь распахнул широкий мужчина. Обернувшись, он крикнул:

– Проклятое жульё, столько просить за урны! – тут же мужчина презрительно оглянул Лижэня. – А ну, брысь, щенок!

Лижэнь уже собрался сбежать, но старик, стоявший за прилавком, поманил рукой. Увидев его добрый взгляд, Лижэнь нерешительно замер в дверном проёме.

– Лижэнь, проходи-проходи, не стой в дверях, давай-давай, – старик с роскошной шевелюрой подкупал добротой.

Ещё одно малюсенькое сомнение, и наконец-то Лижэнь шагнул внутрь, в место, о котором слышал от деда столько раз, что даже и не знал, чего ожидать: разочарования из-за того, что всё оказалось не таким, каким рассказывал дед, или радости – от того, что всё оказалось не таким, как он рассказывал.

Свет тысячи солнц разливался по полу, но зачерпнуть его не давали стражи-манекены. Какой-то злой шутник нарисовал им нахмуренные брови и мелкие глазёнки, от которых негде спрятаться. Входящие в бюро, надеялись, что манекены моргнут – и тогда можно будет пройти вглубь зала. Но Лижэнь зашёл так далеко не для ожидания вечности. Он моргнул сам и проскочил вперёд, чем рассмешил старика.

Окружили каскады стеллажей, охраняемые пухлыми стражами-свечами, вооруженными копьями благовоний. Это единственное место во всём Китае, где благовония не курились, а как известно, где приятно дышать, там приятно смотреть. Поэтому Лижэнь изучал витрины.

Под стёклами слева скучали зажигалки всевозможных форм и размеров, разноцветные ткани и ленты.

Под правыми лежали церемониальные деньги, предметы быта, крошечные домишки и машины – всё это сгорит в дни поминок или другие памятные дни. Сгоревшие предметы материализуются у покойного, сделав его сказочно богатым или обладателем новой машины, желанного особняка. Так живые показывали родственнику, что о нём не забыли.

Синие ведра у витрин облепили белые бабочки. Лишь по жёлтым брюшкам Лижэнь понял, что это ирисы – цветы для щедрых родственников, явившихся на похороны с толстыми конвертами юаней.

В бюро было всё, чтобы не чувствовать себя одиноким на том свете. А чтобы не чувствовать себя одиноким на этом, за спиной старика во всю длину стены располагалась особая полка. Погребальные урны горделиво красовались росписями. Одна с лазурным драконом, оплетающим окружность, так приглянулась Лижэню, что он невольно задумался о вечном.

– Дорос до работы в бюро? – нарушил задумчивость старик.

– Да, господин Пэн!

Пэн почесал затылок, бросил взгляд на помощника в дальнем конце зала.

– Просто Чэн, – мягко произнёс он.

– Х-хорошо, Чэн!

Чэн одобрительно кивнул в сторону помощника, расплылся в фирменной улыбке и деловито продолжил:

– Пэн Чэн, хозяин бюро. Чем могу помочь?

Лижэнь испуганно покосился на посетителя и, стараясь не мешаться, шаркнул к помощнику.

– Бойся, они кусаются! – глупо заржал помощник, пнув дверь, за которой скрывалась лестница на второй этаж.

Лижэнь решил не дожидаться сомнений и побежал по лестнице, споткнулся о собственную тень, но вскочил с такой прытью, будто наверху ждала богиня счастья. Хотя в действительности им двигало лишь нетерпеливое желание стать частью мира из дедушкиных рассказов.

Сигаретный дым прятал людей. Лижэнь прикрыл рот и нос, боясь выплюнуть лёгкие. Он медленно двигался к сгорбленному силуэту.

– Да, да, да… – монотонно повторял тот. А за ним сидел другой, от скуки плюющий в потолок.

Лижэнь ловил каждый звук, каждый стук, сживаясь с причудливой симфонией борцов. Он и не заметил, как перед ним вдруг вырос нежизнерадостный тип.

– Я Юншэн, – протянул он ладонь.

Лижэнь механически протянул руку и почувствовал пренебрежительное прикосновение. «Фе», – подумал Лижэнь и в тот же миг захотел вмазать Юншэну, вызвать на дуэль и потом помочиться на труп.

Лижэнь не слышал бормотания Юншэна – его взгляд приковала живая диковинка. Молодой человек почти не отличался от китайца формой глаз, но волосы! Они были не смоляными, а солнечно-рыжими. Лижэнь впервые видел метиса. Вглядываясь, он гадал, чего же в нём больше западной крови или восточной. Высокие скулы, внушительный греческий нос, мягко очерченные губы, чётко выточенный волевой подбородок – всё это превращало его в аномалию среди китайской обыденности.

Юншэн встряхнул Лижэня и спросил:

– Эй, сопляк, как звать?

Лижэнь вздрогнул, наткнувшись взглядом на клок седины на лысеющей голове – жалкую пародию на гриву Чэна. Вид у Юншэня болезненный: мешки под глазами, как у сердечника, которого вот-вот хватит ударом. Щёки обвислые, да ещё и губы из-за нервов покусаны.

– П-простите! Я нервничаю… Меня зовут Лижэнь, я хочу стать борцом с одиночеством!

Комната наполнилась хохотом, от стен отскакивало эхо фраз:

– Хочу стать борцом!

– Меня зовут Лижэнь!

– Я… простите-извините!

– Откройте окно! – рыкнул раскаленный от жары борец.

– И заткнитесь наконец, га-га-га, га-га-га, тьфу! – вклинился другой, на которого все нелепо покосились, и тогда он поднял над головой телефонную трубку и добавил: – Я всё-таки пытаюсь говорить по телефону.

Грохот смеха оборвался. Скрип окна заполнил тишину. В комнате стало жарче, чем было. Чья-то зажигалка громко высекла – чирк-чирк! – и курящий с наслаждением вдохнул отраву, а после бесшумно выдохнул змеевидную струю, укусившую Лижэня за нос.

– Апчхи!

– Не обращай внимания на этих придурков.

Лижэнь растерянно кивнул.

– Меня, кстати, зовут Гари.

Теперь Лижэню чудилось, будто в Гари нет ни капли восточного и уж точно ничего общего с борцами. Гари и ещё один тип выделялись как горы на фоне деревянных домишек.

Лижэнь странно ухмыльнулся, фантазируя, как однажды за чаем расскажет внукам о приключении этих двоих.

– Точно, Чэн говорил, к нам приедет новенький подзаработать на учёбу, – сухо сказал долговязый мужик с беспристрастным лицом.

Все снова засмеялись.

Лижэнь чувствовал себя школьником, который с опозданием явился в класс, да ещё и красным и потным, словно потерял лицо в попытке не опоздать, а всё равно опоздал.

– Напомни-ка, сколько лет ты зарабатываешь на учёбу? – спросил у Гари второй крепкий парень.

– Ммм… бесконечность перерождений?

Снова хохот. Лижэнь чмокал губами, силясь не разрыдаться.

Лижэнь с сестрой рано потеряли родителей. Отец матери, дед Вэйшэн, забрал детей в деревню. На жизнь им хватало, хотя иногда и приходилось обращаться за помощью к соседям и старосте деревни. Те, видя захудалого мальчонку, конечно же помогали, ведь как-никак, он должен продолжить род.

Традиционно в Китае делают ставку на юношу. Ему откладывают деньги на учёбу в университете. Лучшие куски со стола достаются тоже ему. А девочке? Скопить на приданое, выдать замуж да дело с концом. Но тут был исключительный случай. Гуанхуэй выглядела как создание, сотканное из нитей солнца, но забывшее дорогу на небеса.

Вэйшэн не верил, что его дочурка могла породить такое, да ещё и выбрать имя «лучезарная», а потому постоянно приставал к Лижэню:

– Признавайся, вы украли эту девчонку?! Гляди, какая она, а?

Лижэнь спал и видел, что кто-нибудь крадёт Гуанхуэй, и всё же поутру радовался, что этого не происходило. Само солнце не обогревало этот дом, как её улыбка. Она и вправду являлась лучезарной, и Лижэнь быстро смекнул, что к чему.

Дед обещал оплатить учёбу и сделать всё как положено, иначе потеряет лицо. И чтобы не опозорить деда Лижэнь придумал план:

– Дедушка Вэйшэн, отложи треть денег, а я остальное сам заработаю, когда подрасту.

Старик призадумался: а где юнцу заработать-то столько юаней? И всё же на предложение согласился.

Как и все мальчишки в деревне, Лижэнь зарабатывал, чистя конюшню старосты, иногда ходил в районный центр за лекарствами, но этим было не скопить на учебу.

Лижэнь рос, времени до поступления оставалось меньше и меньше. Вэйшэн рассуждал с соседями:

– Конечно, такой доходяга не годится для работы в бюро, но юани там водятся. К тому же, у мальчонки есть голова на плечах, а таких там единицы.

В один из дней, когда Лижэнь вычистил конюшню старосты и не заработал пяти фэней, Вэйшэн решил рассказать о специфике работы в бюро, проверяя, насколько это интересно юнцу.

Лижэнь влюбился в само словосочетание «похоронное бюро», а когда услышал название «борцы с одиночеством», так вообще нафантазировал себе всякое: отважное и неважное, героическое и постыдное, о чём никогда не будет вспоминать.

А теперь эти самые борцы смеялись над его мечтой. Что-то горделивое, доставшееся от деда, взыграло, и Лижэнь закричал, словно собирался голосом сокрушить врага:

– Я посмеюсь, когда заработаю, а вы и дальше будете торчать в этой дыре!

Кто-то саркастически захлопал, кто-то закудахтал. Однако Лижэнь выглядел внушительно, над ним перестали смеяться.

– Гари, возьми новенького и давайте в больничку за телом, – кивнул в сторону двери долговязый, с телефонной трубкой.

– Но сейчас наша очередь! – жалобно проскулил Юншэн, а затем со злобой комнатной собачки метнул взгляд на другого крепкого парня. – Это ты его подговорил, Шэнли!

Шэнли улыбнулся бы так же издевательски даже будь у Юншэня автомат, а сам он был бы приговорён к расстрелу.

– Пойдем-ка отсюда, – Гари потянул за рукав Лижэня.

Лижэнь оглянулся и увидел, как в недрах комнаты вырос великан, чья голова была увенчана дымчатой короной. Под его суровым взором Юншэн скукожился, как жалкая букашечка и заскрежетал что-то под нос. Он скрежетал так долго и неразборчиво, что борцы вновь засмеялись. Тогда-то Лижэнь понял, что они просто так веселятся, чтобы не стухнуть от жары. И всё же, когда смеялись не над ним – было приятно. Сразу захотелось доказать делом, что ему по силам стать борцом с одиночеством. Заслужить уважение. Пусть у него нет: мышц, как у Гари и Шэнли, жёлтых зубов, как у долговязого, или нелепой прядки, как у Юншэня; зато у него есть отлично вращающиеся шестерёнки в голове и сердце, полное энтузиазма.

– Уже убегаете? – поинтересовался Чэн.

– Грузовик на месте? – торопился Гари.

– Нет.

– У конторки обычно один грузовичок, – блеснул знаниями Лижэнь, но его проигнорировали.

– Пожалуйста, большой Чэн, попроси Куна подъехать к больничке.

Чэн, как и любой босс, услышав в свой адрес «большой» так заулыбался, что попроси Гари его воткнуть себе в спину нож, он бы сделал это.

– Конечно-конечно! Не подведи, Лижэнь, – подмигнул Чэн.

Мужчина в дверях прокричал «сумасшедший» вдогонку локомотиву Гари и тут же поперхнулся смехом, увидев крохотный вагончик Лижэня. Состав остановился у велосипедов, караулящих за углом. Солнце ласкало их сталь, шины пухли от скуки, им не терпелось пуститься в дорогу.

– Быстро крутишь педали? – словно угрожая, спросил Гари.

Мальчишки в деревне любили велосипеды, а Лижэнь предпочитал ходить пешком. Скакать на брюзжащем демоне и управляться с ним – то же самое, что укрощать буйвола, – невыполнимая задача.

– Н-нет…

– Тогда запрыгивай и держись крепко, я прокачу тебя с ветерком, детка! – Гари так уверено сказал это, что Лижэнь очухался, лишь когда осознал, что бюро уже давно позади.

Гари остервенело крутил педали, теребил звонок, метал ругательства с такой скоростью, что Лижэнь не успевал запоминать новые. Он боялся упасть, а потому крепко-накрепко вцепился в багажник. Затем набрался смелости и выглянул из-за спины, чтобы увидеть, как перепуганные велосипедисты разъезжаются в разные стороны. Лижэнь поперхнулся воздухом и едва не свалился, но Гари криком привёл его в чувство.

– Не помирай там! Лучше расскажи, почему тебя зовут по фамилии?

Лижэнь растерялся, ему никто не задавал подобных вопросов. Он пытался понять, шутит ли Гари, ведь для любого, кто видел Лижэня, очевидно: ему не исполнилось и двадцати лет, чтобы выбрать второе имя, которое донесёт до могилы. Имя Чжэнь, означающее «гром», ему не подходило, да и не нравилось, а какое выбрать новое, он ещё не решил.

– Меня зовут Чжэнь, но мне не нравится моё имя… Гари!

– Я оставил имя Гари, в память о покойном отце, – он зарычал, как монстр. – С дороги, а то поубиваю вас всех, нерасторопные мешки с дерьмом!

Крик сменился свистом ветра, Лижэнь на секунду расслабился, но Гари вновь кричал:

– Куда вы её тащите, Лин?

– На экскурсию.

– Да ты издеваешься!

Второй санитар немо наблюдал за перепалкой.

– А ты не издеваешься? Ещё и притащил сюда какую-то вешалку! Что с тобой, кричалка Гари? – подтрунивал Лин.

Внутри Лижэня бурлила злоба. Одно дело, когда «вешалкой» его обзывали: дед, сестра, соседи, староста… Но санитар с тупой мордой! Нет, не сегодня. Лижэнь с минуты на минуту собирался стать борцом с одиночеством, и в своём воображении не мог представить, что Гари или Шэнли стерпели бы подобное. Нужно только сделать вдох, а потом…

– У него есть имя, твою за ногу!

А потом удивиться тому, что Гари не нужен никакой вдох.

– Да! – прикрикнул Лижэнь.

– Ладно, Лин, ответь: почему нельзя забрать девчонку?

Гари, как заправский щипач, выудил пачку сигарет из нагрудного кармана Лина, тот нелепо фыркнул на него.

– Потому что её отец заплатил, а знаешь, кто он? – устало пробурчал Лин.

И тогда Лижэнь понял, что Лин не злобный, а просто смертельно умотался.

– Хватит меня гипнотизировать! Покури, расслабься?

– Я не курю… – стыдливо ответил Лижэнь.

Даже мёртвая вернулась к жизни ради пренебрежительной смешинки «ха-х».

– Это дочь комиссара, – Лин отмахнулся от дыма.

– Шэнли оторвёт руки этому идиоту! – прогремел Гари.

– Да ладно тебе, в первый раз что ли? – злорадствовал Лин.

Гари слез с велосипеда. Он рычал и выдыхал дым, как дракон, не пополнивший коллекцию блестяшек. Он бы взмыл в небо и плевался огнём, если бы не мешались велосипед и Лижэнь, который выглядел как перепуганный щенок. Несколько затяжек и тягостных мгновений спустя на улицу выкатилась толстушка-медсестра и крикнула:

– Девушка умерла!

Борцы переглянулись, улыбнулись и разве что не запрыгали от счастья. Они не слушали, какой там адрес, им было достаточно самого факта. К тому же они находились у машины, которая поедет к телу. Второй санитар кивнул на носилки.

Гари улыбнулся и сказал:

– Мы поедем с вами.

– Тогда заплатишь двойную цену, – пыхтел Лин.

– Да твоя мать не заплатила бы двойную цену! Дам сверху полсотни.

– Он согласен, пойдем, – не дал лишней секунды на размышления второй санитар.

Если бы не носилки, то Лин пожал руку Гари, но вместо этого он одобрительно кивнул.

Гари занёс Лижэня и велосипед, как игрушки в машину. Водитель следил за Гари в зеркало заднего вида, копошившегося, как у себя дома.

– Вы перестали возить волшебные пилюльки? – сдерживал слёзы Гари.

– Повозишь таких, а потом глядишь: пилюльки-то тю-тю!

– Они ими торгуют вчёрную, – пояснил шепотом Гари.

Водитель перестал надзирать, закурил, и замычал развесёлый мотив.

– Ты посиди, а я пойду узнаю адрес и позвоню Чэну.

Гари влетел в холл больницы, не заметив выходящих санитаров. Они поудобнее разместились в машине, а затем вышвырнули велосипед. Лижэнь не успел возмутиться, потому что Лин крикнул водителю:

– Трогай!

Лижэнь схватился за поручень и прокричал:

– Но, Гари!

– Что нам твой жадный Гари? – алчно улыбнулся Лин. – Он предложил жалкий полтинник, а с других я стрясу две, а то и три сотни!

– Но зачем вам понадобился я?

– Для веселья!

Лижэнь не понимал, что в этом весёлого.

Скрипучий смех санитаров не был ответом. Он был оглушительно громким, так что в какой-то момент Лижэнь перестал его вовсе слышать. Он чувствовал себя отрезанным от мира. Крохотным, окруженным стенами собственных мыслей, которые надвигались, оставляя меньше пространства, чтобы думать. Под таким давлением не думалось ни о чем, кроме печально-очевидного.

Минхунь как явление не искоренится, пока живым снятся сны. Особо впечатлительные рассказывали, будто к ним во сне являлся призрак умершего и требовал себе партнёра, чтобы скоротать бесконечность одиночества. И если его не слышали, то с того часа всё шло наперекосяк: половина урожая погибала, скотина помирала, даже молнии били в дома, оставляя после себя пепелища.

И когда казалось, что бедам не будет конца, родственники отваживались устраивать свадьбу для покойных, – ведь, как известно, семейные призраки по ночам в гости не захаживают.

Стены мыслей давили на мозг. Лижэню вспомнился случай, о котором рассказывал дед.

В бюро пришёл новенький, тоже из деревни. Борцы велели ему провести церемонию минхунь, мол, все новенькие так проходят обряд посвящения.

Парень согласился.

Он готовил тела для церемонии, а руки у него дрожали, как на морозе, даже ленты повязать нормально не смог. Всё перепутал: мужчинам вяжут белую на правую руку, а женщинам на левую. Парень жутко нервничал, стоял над мертвецами иступлено пялился, словно в деревеньке не жил, где на заднем дворе схоронить могли. Неожиданно покойница прыгнула на него. Крику было! Проснулся и будущий муж покойной, оказавшийся живым.

Вэйшэн смехом давился, вспоминая, как парень сердце в пятки себе загнал. Его нашли далеко от конторы. Валялся на земле, глаза испуганные, заикался: «П-призрак, п-призрак», – в общем, посвящение прошёл и чудом заикой не остался.

Поэтому Лижэнь думал, что похищение – обряд посвящения. Чтобы он смог гордо носить звание «борец с одиночеством». Не могло же быть такого, чтобы в первый же день он вляпался в такую скверную историю? Но смотря на лица санитаров он не сомневался, что похищение происходило взаправду. А если это правда, то Лижэнь не знал, как выпутаться из этого положения. Он не крепкий, как Шэнли или Гари. Не быковатый, как помощник у двери. Он обычная вешалка для мысли, что это обряд посвящения.

– Это посвящение? – осторожно спросил Лижэнь.

– Это похищение, – как в дурном сне засмеялся водитель и вдавил педаль так, что машина заурчала от удовольствия.

Скорая летела по трассе со скоростью мыслей Лижэня.

«Не может же быть, чтобы меня похитили посреди белого дня? Эта шутка, розыгрыш! Лица, правда, у них на шутовские не похожи, но точно же шутят…

А Гари?

Как он найдёт эту машину? А если она поедет не по адресу?

Что же мне делать?

А настоящий ли адрес? И зачем меня похищать? Минхунь? Да в Китае что ли мало умирает парней?

А если сказали так: «Нужен похожий на вешалку, выдадим его за нашу доченьку». Дочка там небось размером с бегемота! Кинули клич по Китаю, а жадный до юаней Вэйшэн откликнулся ради Гуанхуэй. Ну конечно же, как иначе!

Вэйшэн такой: «Столько-то юаней», и даже глазом не моргнул. И всё закрутилось…

На велосипеде до больницы меня довезли, показали место, где жизнь закончится. То-то думаю Вэйшэн был уверен, что скоплю на учёбу. А в бюро меня сразу на смех подняли.

И что мне с этим делать? Что мне теперь с этим делать…»

Водитель ударил по тормозам, мысли заглохли.

Обычно, когда появлялась хоть секунда тишины, дед осыпал голову Лижэня рассказами и незаметно время близилось к полуночи. Теперь казалось, что все истории какие-то неинтересные, вымученные, да и словам деда больше не хотелось верить. Тем более, если старик продал под обряд. С другой стороны, если дед не продал, а просто похитили?

Лижэнь беспомощно засмеялся.

– Не рыпайся, – Лин придавил его рукой, но как-то не по злому, а по-приятельски, будто это всё-таки посвящение.

Санитары вернулись с телом на носилках. Лижэнь никогда не находился так близко к покойнику. Гнилостный запах закрался в ноздри и вытянул из желудка всё, что туда складировалось целое утро.

Лин за шкирку высунул голову Лижэня в задние двери и сказал:

– Понабирают.

– Да ладно тебе. Сигаретку? Ах, да, ты же…

Лижэнь сел подальше от покойника, и когда желудок перестало крутить, захотел заглянуть под простыню. Он видел мёртвых только в деревне и то издали. Второй санитар поймал заинтересованный взгляд и молниеносно сдёрнул простыню.

Лижэня не стошнило. Он пялился на девушку, ведь прежде никогда не видел таких красавиц. Правда пахло от неё не цветочными ароматами, а гниением.

Второй санитар схватил мёртвую за челюсть, как куклу чревовещателя, и принялся говорить загробным голосом:

– Чмокни меня в губки, красавчик! Муа-муа! – другой рукой он схватил Лижэня за загривок. Тот жалко побарахтался из стороны в сторону, но не смог выскользнуть.

Губы девушки оказались в считанных миллиметрах от губ Лижэня. Мир перевернулся. Зазвенело в ушах. Мёртвая и носилки придавили санитаров. Если бы Лижэнь не лежал кверху задом, то непременно бы сам схватил покойную за голову и потребовал поцелуя от санитара. Лин же требовал от водителя что-нибудь сделать, но старик не понимал, что можно поделать с перевернутой машиной! Только когда в какофонии криков Лижэнь распознал голос Гари, то стало понятно, почему вообще машина оказалась перевернутой.

Гари орал так, будто вёл несколько разношерстных армий в бой: английский, китайский мат, и Лижэнь не был уверен, русский? Сложно сказать, к какому языку относилось слово «ueputalo», но Лижэню оно так понравилось, что он запомнил его.

Задние двери машины скорой помощи были оторваны двумя чудовищами. Они выволокли санитаров из машины и принялись мудохать ногами.

– Жадные твари! – этой фразой Шэнли сопровождал каждый удар.

– Денег больше захотелось? – брызгал слюной Кун, оставаясь за рулём.

– Амбициозного Лижэня захотели похитить?

Доподлинно не установлено говорил ли Гари всерьёз и говорил ли это вообще.

– Чего валяешься, Лижэнь? Давай, поднимайся, пинай этих уродов по яйцам.

Лижэнь смотрел снизу-вверх на большого злого Шэнли, протянувшего ему руку. Он взялся за неё, почувствовал, как кровь прилила к ногам и дико зарычал.

– Не надо… – молили санитары, пытаясь закрыть область куда пинали борцы.

Лижэнь не слушал их мольбы.

Он пинал их не потому, что хотел сделать больно, хотя жадные до юаней санитары это заслужили. Он пинал их потому, что чувствовал себя худшим внуком в мире. Как он мог подумать такое про дедушку Вэйшэна?

Зеваки-велосипедисты хлопали и смеялись. Примчались стражи закона; казалось, не будь там лишних глаз они бы присоединились бы к избиению.

– Грузим девчонку. Поможешь? – спросил Гари у Лижэня.

Лижэнь почувствовал прилив сил. Ещё бы! Если бы парни не считали его одним из борцов, то не попросили бы о помощи. Борцы удивились силе Лижэня, который сам погрузил девчонку на носилки и затащил в грузовик.

Борцы шутили, но обессиленный Лижэнь их не слышал. Он лежал рядом с покойницей, изучал застывшую бровь.

Уезжая из деревни, он не думал, как скоро соскучится по деду, который всё-таки не продал его. И даже лучезарная сестрёнка казалась ангелом, но не ветхозаветным, сами понимаете, увидь он такого, то через несколько часов непременно поселился бы в одной палате с десятью Наполеонами и не факт, что среди них не нашлось бы настоящего.

И вновь Лижэнь смотрел на дверь бюро. Только теперь он без сомнений открыл её.

Гари похлопал по плечу и спросил:

– Как поездочка?

– Такого посвящения в борцов ещё ни разу же не было, да? – наивно спрашивал Лижэнь.

– Ещё бы! Ты видел, как мы всех подговорили, чтобы ты порадовал старика Вэйшэна? – давился смехом Чэн.

– Посвящение? – закрыв лицо ладонями, смеялся Кун. – Долго же из тебя будет выходить деревенская наивность, парень. Посвящение!

– Да пошли вы! – в сердцах выкрикнул Лижэнь.

– Тише-тише, а то так скоро превратишься в городского, – продолжал Кун.

– Даже больше, так ты станешь похож на борца с одиночеством, – с особой почтительностью произнес Чэн.

Шэнли и Гари потрепали Лижэня по голове. Кун ткнул кулаком в плечо.

Чэн смотрел на борцов, как на собственных детей, но на сердце было неспокойно. Если такое произошло в первый день, то что будет через месяц?

– Грядут перемены… – пророчески изрёк Чэн, а после вернулся за прилавок и уставился на дверь в ожидании нового посетителя.

Модель и Лижэнь

Машины дымились от злости, когда мимо проезжали чёртовы велосипедисты – дзинь-дзинь! – они теребили звонки в попытках спугнуть серость понедельника, с каждым годом становившуюся всё прилипчивее. Они не прекращали, словно от трезвона неоновые вывески зачихают красным и оживят людей, плетущихся по тротуарам к повороту, где их проглотит серость. Лижэнь плыл мимо людского потока. Если его план воплотится в жизнь, он больше никогда не будет бояться этого поворота.