Слово из трёх букв

Посвящается моей единственной и последней любви – к самому себе

«Просто я часть мира, которого нет».

Нельзя доводить до крайности пресыщение. Вовремя вырваться из плена удовольствий, не приносящих былую радость, означает избавить себя от многих страданий. «Не только блеск нам мил, И увяданья миг достоин восхищенья!».

Когда-то окружающая действительность полностью вписывалась в его внутренние запросы. События шелестели приятной последовательностью. Иллюзорная упругая реальность податливо прогибалась под достаточно скромные желания. Причудливый круговорот дней и месяцев покорно слагался в яркие полновесные года. Объёмный багаж воспоминаний по ненавязчивому требованию путешественника незаметно сбрасывал в пустоту немногочисленные неприятные моменты.

Он был везунчиком во всех смыслах. Придумав себе довольно любопытную легенду, к которой мы ещё вернёмся, в различных жизненных играх наш герой придерживался, как он сам выражался «умеренно тёмной стороны». Симпатичная в меру модная парадигма означала неуклонное следование своим эгоистическим наклонностям, невзирая на чувства, желания и вкусы окружающих. Но, будучи натурой романтической с чётко выписанными творческими задатками и врожденной тягой к словесной эстетике, он умел облачать свои мелкие пороки в таинственные жреческие одеяния мистических расцветок.

Личная философская доктрина базировалась на ницешанско-раблезианских канонах, топорно подправленных искренней верой в собственную избранность. Однако, пребывая на хрупких мерцающих вершинах полного удовлетворения, он всегда чувствовал пугающую призрачность своего везения. И боялся себе признаться в том, что реакция беспощадно-дуалистичной вселенной будет не только неожиданной, но и до предела болезненной. Так как ускоряющееся время в расчёт можно было не брать, открытым оставался только вопрос силы и направления грядущего удара.

Часть 1. Сны Ясона

Кто понял жизнь, тот не торопится. Избегай суеты.

Предпочитай одиночество и тишину.

Собирай по крупицам красоту мира.

Просыпаясь утром, любуйся и гордись собранной красотой.

Я всегда ценил слова выше, чем дела. Каким-то внутренним чутьём с самого детства понимал, что пословица «Ради красного словца не пожалеют и отца» – это не просто красивая фигура речи. Такой оборот является повсеместным правилом успеха, испокон века работающим на краснобаев. И каким бы ни было наше мироздание – изящным иллюзорным творением, заигрывающим с квантовой механикой, или суровым детищем твердолобых физических законов, грамотно построенные слова всегда опережали или направляли значимые поступки и события. Поэтому хитроумный Одиссей в любых вариациях проживёт дольше воинственного Ахиллеса. В самом начале было Слово – этим всё сказано.

А ещё меня всегда манила неопределённость. Скучный детерминизм диалектического бытия обошёл стороной моё восприятие мира. Уже в начальных классах я стремился угадать, по какой из расходящихся тропок поскачет шумный шабаш очередной школьной перемены. После прочтения определённого количества разных книжек пришло понимание того, что правильно подобранные слова способны помочь в угадывании очередного направления ловко ускользающего бытия. Чуть позже родилась уверенность – грамотно построенные в убедительные высказывания слова не только являются ориентирами грядущего сдвига мироздания, но и становятся энергией этого движения. Грубоватое материальное варево в этом случае причудливо переплеталось с эстетическими вербальными построениями. И от этого факта на душе становилось как-то легче. Потому что колючки собственноручно творимого мира начали вонзаться в мои ментальные внутренности с самого раннего возраста.

Возможно, врождённая тяга к звуковой гармонии обусловила мою привязанность, а позже искреннее, почти фанатичное поклонение красивым фразам. Я постоянно пробовал облачить каждую интересную мысль в узорчатую царственную тогу удачно построенного предложения. При этом многократно, до полного совершенства кроил словесный костюм по строгим классическим лекалам. Многословность и вычурность уже тогда казались мне признаком дурного вкуса. И хотя я был весьма словоохотливым и общительным подростком, всё, что доверялось бумаге, носило чётко выверенный ёмкий характер.

Но, повторюсь – эстетическая составляющая словесного отражения каждой любопытной мысленной вспышки, являлась непререкаемым каноном. И прошло не так много времени, как я научился манипулировать непокорной разбегающейся действительностью с помощью проработанных в мелочах словесных наборов. Чуть позже отточенное ораторское искусство, подарившее мне лидерство во многих социальных группах, стало приносить свои плоды и в виде письменных экзорцизмов. Яркие всполохи регулярных словесных триумфов помогали не замечать бытовую унылость жизненных полустанков.

Понемногу осознавая своё предназначение уникального производителя точных слов, я проникался невольной боязнью и уважением к таким местечковым истинам как «Молчание – золото», «Молчание – щит от многих бед, «В молчании – вся мудрость мира». Так боятся и уважают сильных и отважных противников, закованных в сверкающие безупречные латы. Особенно когда бессловесные враги тихо построились на заре в стройные каре перед твоим расхлябанным болтливым войском. Такое уничижительное сравнение объяснялось просто – в то время я был невысокого мнения о своих словосозидательных способностях. Но это скоро прошло.

Понимая, что мысли невозможно нарядить в приятно читаемые или со вкусом произносимые слова без автоматической грамотности, я с шести лет постоянно и много читал. Сначала через мои детские мозги, отравленные недетскими амбициями, плавно протекла практически вся русская классика. Элегантное чеховское пенсне оставило за собой восхитительный след краткости – сестры таланта. Чопорный медлительный Тургенев взбудоражил сокрытые до времени залежи непомерного романтизма. Проза франтоватого Пушкина читалась с упоительной незаметностью задушевного дружеского рассказа. Лермонтовское обречённое одиночество оставило рубчатый след гладиаторского фатализма, в котором буйный Рим приветствовал очередного бестиария, распявшего растерянного льва на потеху публике. Сложнее было с Достоевским. Фёдор Михайлович никак не приживался в неокрепшем молодом уме. Гораздо позже стало понятно – школьникам этот писатель точно не нужен. Только обретя определённый горький опыт можно было хоть как-то сориентироваться в мрачноватом полубольном сознании пессимистичного каторжника, выплеснувшего на бумагу свои размашистые инфернальные шедевры. Поэтому только к осьмнадцати годам гениальный эпилептик удобно обустроился полным собранием сочинений в моём гостеприимном книжном шкафу.

Запойное чтение выковало твёрдую уверенность, что именно магия слова определяет нашу действительность, придавая окружающим предметам материальную «твёрдость». Более того, не будь слов, то наша личность, которая по ошибке воспринимается как нечто невообразимо ценное и непостижимое, попросту бы не существовала. Пониманию столь непростых для подростка вещей поспособствовал один случай. В один из дней детства старшие ребята во дворе предложили мне «кайфануть». Для этого следовало десять раз энергично присесть, после чего дворовой шаман сильно давил тебе на солнечное сплетение. Отказ означал потерю уважения. Проделав все манипуляции, я послушно потерял сознание, а, очнувшись, на минуту утратил способность к мысленному монологу. Окружающий мир сразу стал неузнаваем, словно меня перенесли на другую планету. Возвращение слов в мою напуганную бессловесностью сущность быстро расставило всё на привычные места. В качестве компенсации испытанного непродолжительного ужаса возникло доказательство важной теоремы – без слов никакого «Я» нет. Так что Священный Грааль нашего сознания отлит из словесного сплава.

На втором курсе университета, куда я спрятал свою расцветающую молодость подальше от глаз военкомата, приключилась серьёзная напасть. Я сильно спотыкнулся о ницшеанского Заратустру. Уже на половине притччитаний (новое слово) что-то внутри перевернулось и начало опасно тлеть. Костёр разгорелся после прочтения «Генеалогии морали», окончательно растравившей открывшуюся душевную «язву». И чтобы обжигающее духовное пламя не погасло, пришлось подкормить его взбунтовавшимся «Антихристианином». Не то чтобы я до этого веровал в христианского бога и прилагаемые к Новому завету моральные ценности. Скорее наоборот – меня тяготил собственный атеизм, произраставший, скорее, из врожденного солипсического эгоизма, нежели из материальной среды чёрно-белого советского быта. Поэтому я готов был отдаться первому же ловцу душ, который убедит меня в силе и правоте моей эгоцентричной напыщенной позиции. И меня быстро подсёк умелый ловец, оказавшийся германским философом-безумцем с удручающе дырявым инвестиционным портфелем жизненных неудач.

С трудом продираясь сквозь ницшеанские заклинания, разрушающие общепринятые заскорузлые скрепы, я чувствовал, как мои духовные внутренности сочатся свежей кровью от полученных ран и глубоких заноз. Меня не то чтобы коробило от беспощадно точных словесных стрел усатого шизоидного психопата. Многие мантры, касающиеся духовной чистоты и власти, пришлись мне по вкусу. Но воспалённый стиль раскрепощенного мизантропного сознания, украшенного ядовитыми афоризмами, внушал почтительный трепет.

Здесь надо отметить ещё один факт моей биографии, который добавил в расплавленную жгучую смесь перезагружаемого рассудка мощный легирующий элемент. В этот период закончилась моя первая в жизни любовь. Закончилась внезапно и как-то непонятно. Особых страданий по этому поводу я не испытывал, так как сам инициировал разлуку с человеком, который стал мне не интересен ни в сексуальном аспекте ни в своих потугах поспеть за моей стремительной внутренней эволюцией. Но быстро взращиваемая гордыня была уязвлена. Так я впервые познал больно ранящий закон «двойной стрелы». А именно – отталкивая притянутое судьбою, будь готов к ответному страданию от потери уже не нужного. Это своего рода фантомная боль от воспоминаний о приятных альковных моментах. И неизбежная жлобская ревность к будущим кавалерам отвергнутой пассии, присущая всем эгоистичным гордецам.

Стоит сказать два слова о «двойной стреле». Речь идёт о метких афоризмах из утраченного трактата «Искусство любовной войны», написанного неизвестным автором. Фрагменты этого неизвестного литературной археологии труда, который я не раз ещё буду цитировать, случайно попали ко мне во время пребывания на таиландских островах. Возвращаясь к моей угасшей любви, умерщвление которой сопровождалось запойным чтением Ницше, скажу одно. В совпадении этих двух событий проявился упомянутый лермонтовский фатум, приправленный желанием идти до конца в искоренении «моралина» с переходом на «тёмную сторону» мерцающих шахмат мироздания. Так произошла моя первая трансформация, ставшая нулевой точкой отсчёта будущих невообразимых событий. Последующие метаморфозы мировосприятия закинули автора этого повествования в метафизическую пустотную каверну, откуда в данный момент и доносятся эти строки.

«Не стоит пускаться в дальний путь, не имея при себе быстрых ног». «Даже правильная дорога всегда приводит к пропасти». «Искусство забывать есть основа взаимопонимания». «Никогда не смотри по сторонам, не будучи уверенным в существовании мира». «Умение не оглядываться назад спасает от горечи постоянного разочарования».

Примерно такие краткие афоризмы толпились в тогдашней моей голове, вернее в том месте, где протекает мысленная река любого «Я». А ещё в мутном потоке рождались странные стихи, некоторые из которых до сих пор удивляют меня своей наивной самобытностью:

Твёрдо уверившись в неприглядном благородстве своей «тёмной» жизненной миссии, я смело нырнул в преисподнюю экзистенциального омута с его жутковатыми посмертными топями, взбитыми Кьеркегором, Хайдеггером, Мейринком, Рембо и Кафкой. «Смерть Ивана Ильича» надолго стала моей натумбочной и подкроватной книгой. «Тибетская книга мёртвых» застолбила духовный фундамент будущего нежилого комплекса, периодически выпускающего черных воронов с мертворожденными рассказами в сторону ледяных просторов интернета. Надстройкой над сумрачным готическим фасадом моей вавилонской библиотеки стал «Посторонний» Камю. В этом нарочито простом почти библейском рассказе для меня отзвучали последние фанфары человеколюбия. Казалось бы, впору приносить в собственном коммунальном подвале чёрного козла в жертву, чертить кровью пентаграмму и сдаваться на милость Вельзевулу. Но тут «весельчак и чародей» Ницше аккуратно подтолкнул меня к изучению буддизма «Буддизм есть единственная истинно позитивистская религия, встречающаяся в истории…он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем. Столь лестное высказывание дерзкого разрушителя христианской морали заставили отважного путешественника резко свернуть на эту любопытную поляну.

Согласно буддистским палийским канонам, застряв в колесе перерождения, в следующей попытке можно вытянуть три билета будущей жизни. А именно – стать страстным божеством-дэвом, воинственным задиристым асуром или человеком со случайно выбранными условиями рождения. По местным кармическим понятиям подлинного счастья во всех вариантах мало. Так как асуры и дэвы, несмотря на свою трансцендентальную природу, также продолжают вращаться в сансаре. При этом смерть дэва или асура может привести к повторному рождению в аду, чего по понятным причинам не хотелось бы.

С обычными людьми на этой карусели было всё более или менее ясно. Хочешь увеличить шансы соскочить с паровоза страданий с его обжигающей топкой желаний – веди праведную жизнь, не охмуряйся веществами, не обижай живность. А заодно постоянно пробуй остановить нескончаемую трещотку мозга в собственной голове. В целом, перечисленные способы, ведущие к просветлению, или, как минимум, к личной духовной свободе, сильно перекликались с христианскими заветами. Главное отличие было в рекомендательном характере всех наставлений и в определённом эгоизме персонального исправления кармы, который при должном усердии может сработать в так называемой Малой колеснице. Так именовалась упрощённая версия Большого колеса, в которой не обязательно заботиться о нуждах всего страдающего стада. Достаточно самому вырваться из круга перерождений с помощью праведной жизни и медитаций.

Не углубляясь во все тонкости, после прочтения канонов «Мадджхиманикая», я сразу понял, что перерождаться в человеческом теле мне не охота. Адские мучения павшего сладострастника, незавидная доля большинства животных и, возможно, безмятежное счастье неодушевленных предметов, тоже не вписывались в мои молодецкие запросы на будущую жизнь. А в том, что она наступит, не было никаких сомнений. Потому что быстротечная иллюзорность так называемой действительности настигла меня лет в двадцать. В набирающей с годами скорость временной реке зацепиться за что-то конкретное не светило. Оставалось принять многократность рождений, гармонично сочетающуюся с очевидной условностью всех феноменов.

Хвастливые заносчивые асуры, будучи взбунтовавшимися титанами, славились своим гневливым хулиганским характером, не укладывающимся в примиренческие клише моего эмоционально-разболтанного, но вполне пацифистского характера. Оставалось надеяться на рождение в виде божества-дэва. По недостоверным сведениям, эти сущности общаются между собой, в основном, с помощью созданных собственноручно иллюзорных форм. А иногда для собственного удовольствия демонстрируют разнообразные видения и в нижних мирах. Подобный волшебный синематограф идеально вписывался в предпочтения такого человеческого паучка как я, занятого плетением кружевных слов. Потому как словесные манипуляции тоже рождали иллюзии, способные производить сильное впечатление на чувствительных читателей. Возомнив себя Птицеедом Голиафом, паучок прилежно нёс на алтарь разбухающей гордыни очередную порцию самоудовлетворения в виде публикации нового эссе или новеллы в своём блоге. Но все достигаемые литературные успехи варились в недопустимо узких кругах и умах. Поэтому очень скоро растущая внутри тёмная материя стала требовать более масштабных сатурналий.

Изученные буддистские наставления, безусловно, были правы в одном – нескончаемый бардак нашего неуправляемого мозга является причиной душевных и физических страданий. Но заниматься укрощением этого дикого коня в двадцать пять лет не хотелось. Тем более, что никаких гарантий многолетние медитации не давали. Да и низменные желания к тому времени переполняли внутренние закрома, то и дело выплёскиваясь наружу. Работа над силой духа велась в рамках цепной книжной реакции. Я подбирал следующую книгу по скрытой или явной рекомендации автора предыдущей. Иногда просто шёл по библиографии понравившегося писателя или философа. И, конечно же, сам, то и дело «удивлял» окололитературный мир собственными опусами. Что касается материальных целей – они как-то достигались сами по себе, ещё раз подтверждая многолетнюю убежденность в непременном собственном везении. В этом разрезе мне пришлась по душе философия Дао, выражающаяся в пассивном ожидании подаяний судьбы без резких движений. И я готов был терпеливо ждать до тех пор, пока по реке проплывёт если не труп врага, то хотя бы охапка бесхозных «коинов». И действительно – периодически мне отламывались неплохие денежные куши. Так что моя «материальная биография», возможно, и представляет собой определённый интерес, но только с точки зрения поклонников моей личной максимы: «Кто не работает горбом, тот вкусно ест и сладко пьёт».

Возможно, я слишком поверхностно коснулся понятия «тёмная сторона», на которой планировалось сыграть собственную жизненную партию. Я хотел стать ницшеанским человеком с некоторыми дополнениями, который чётко описан следующим почти математическим определением:

«…удачный человек приятен нашим внешним чувствам тем, что он вырезан из дерева твёрдого, нежного и вместе с тем благоухающего. Ему нравиться только то, что ему полезно.…что его не губит, делает его сильнее… он удостаивает чести, выбирая, допуская, доверяя. Он не верит ни в «несчастье» ни в «вину»: он справляется с собою, с другими, он умеет забывать, – он достаточно силён, чтобы всё обращать себе на благо».

Выработать умение обратить неприятную ситуацию себе во благо стало главной задачей периода созревания. Для этого пришлось самостоятельно разработать несколько тренингов, позволяющих в критических сюжетах охлаждать эмоциональный накал и на скорую руку договариваться с гордыней о временном уходе в подполье. Одновременно приходилось всесторонне оценивать сложившуюся ситуацию на воображаемой шахматной доске в поисках оптимальных непростых решений. Здесь пригодилось буддистское напутствие о наблюдении со стороны за действиями ума и направлениями мыслей. Особо хорошо работала Саббасава сутта «О всех загрязнениях». Вот уж где доступно растолковано о том, кто виноват и что делать. И вообще многие труды буддистко-индуисткой культуры рассматривались мной как корректируемый мануал, которым, по сути, они и являлись. Взять ту же «Книгу мёртвых Бардо Тхёдол», в которой по полочкам разложено, как следует обращаться со свежим трупом, и от какой печки танцевать вылетевшей из кадавра душе.

Тёмные доспехи моих внутренних воинов, которые готовились к сражениям за превосходство слова над делом, красились композитной духовной краской, базовым ингредиентом которой являлась пресловутая гордыня. В её состав входила изрядная доля эгоизма, несколько шкаликов разборчивой похоти и небольшая порция мизантропии. Вся эта смесь заваривалась в звонком пустотном котле отсутствия большинства моральных принципов. По сути, я разрешил себе всё, кроме «не убий» и «не укради». Поэтому с некоторой долей серьёзности стал именовать себя «рыцарем тёмной стороны Луны». Тёмное – это не совсем чёрное и не всегда плохое, – говорил я себе. А забота о мнении окружающих возникала только в случае искреннего восхищения мной и моими творениями. Тем более, что к тому времени небольшим тиражом был издан первый роман, благосклонно принятый нетребовательными провинциальными читателями.

Время быстро таяло в бодрой увлекательной скачке поначалу днями, а затем и месяцами. Количество прочитанных и перечитанных книг росло, а вокруг сгущались кризисные тучи среднего возраста. Осколки девичьих сердец постоянно скрипели под моими ногами. Время от времени ощущались весьма болезненные удары от остывших ко мне подруг. Вера в собственную исключительность подкреплялась бодрым ростом количества любителей созданного мною чтива, обитающих в виртуальном мире. Хотя сам я понимал, что публикуемые опусы представляют собой довольно незрелое писательское блюдо, украшенное продуманно подобранным гарниром из удачных философских фраз, колких шуток и абсурдных метафор. Но монетизация шла своим чередом – во всяком случае, нужды в деньгах я не испытывал. И следуя принципу срединного пути, всё время успешно балансировал между приемлемой аскезой и бесшабашным гедонизмом.

Пожиная скромные плоды духовного самовоспитания, я, тем не менее, постоянно ждал какого-то неведомого события, способного перевернуть мою неплохую налаженную жизнь. Повелителю букв нужен был Знак, подтверждающий правильность выбранной «тёмной» стороны. Другими словами, в ближайшем будущем должна была приключиться какая-нибудь яркая метафизическая мутация моей личности, а затем – и радикальное изменение порождаемой этой личностью реальности. Чтобы, как поётся в известной песне: «На палубу вышел, сознанья уж нет…» И при этом чтобы много-много «счастья для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!» Знай я в то время, чем обернутся мои горделивые чаяния и порывы, то, пожалуй, предпочёл бы громкой славе Мюнхгаузена судьбу безвестного садовника Мюллера.

С желаниями, уж коли не довелось их извести под корень, надо быть осторожнее. Эту локальную истину все любители несбыточных мечтаний всегда читают или произносят с саркастической понимающей улыбкой. Мол, не знаю, как там у вас, а мои желания, если бы сбылись, то я бы так зажил – мама не горюй. Пребывая в данный момент в состоянии между небытиём и сумраком, я ответственно заявляю – исполнение заветных взлелеянных желаний влечёт за собой сильное искажение иллюзии, принимаемой за внешнюю действительность. В результате вы остаётесь не просто у разбитого корыта, а наедине с липким отвращением к себе и ко всему вызванному из тьмы кордебалету. И хорошо ещё, если ваши сбывшиеся желания прогнут поле ноосферы локально без отягчающих последствий. Иначе можно такую получить на ночь сказочку – лучше и не спрашивай.

Начиная с седьмого класса, женщины всегда подпитывали мою ненасытную вампирскую гордыню. Пережив в раннем пионерском детстве несколько романтических неудач, я понял, что внешность, рост и даже наглость не играют ключевой роли в победах над робкими нимфетками. Понятие «харизма» в то время отсутствовало. Однако, мои кумиры – красивые слова никогда не подводили. Тем более, что годам к двенадцати я знал наизусть с десяток трогательных стихотворений и даже пытался что-то петь на гитаре. Но самое главное преимущество в погоне за сладким и невинным в то время призом заключалось в сочетании публичного лидерства и проникновенного уединённого романтизма. Когда при дневном свете ты со своими острыми словечками нравишься многим пугливым газелям, атаковать понравившуюся особь в полумраке укромной скамейки не составляет особого труда.

В цифровую эпоху очаровывать дам стало намного сложнее. Конечно, «старая школа», сохраняя девственную верность традициям серебряного века, до сих пор положительно реагировала на подлунный романтизм с томной декламацией стихов, песни под гитару и прочую атрибутику постсоветского флирта. Но в молодёжной среде быстро сформировалось хищное зубастое племя «инстасамок». Дерзкие практичные гражданки, постоянно любуюсь собой, пропадали в гламурных спортзалах и бесконечных кофейнях. И сразу расставляли точки над «и», которое уже при втором свидании трансформировалось в первую букву главного женского фетиша современности – iPhone последней модели.

Достаточно быстро в женском общественном сознании произошла если не революция, то мощная трансформация, спровоцированная трансферингом, ретритами и бодрыми эскадронами доморощенных гуру. Бородатые молодцеватые шаманы с мудрыми глазами и тихой проникновенной речью завораживали будущих «жён олигархов», каждая из которых думала, что этот волшебный воз приедет именно за ней. Йога стала такой же необходимой составляющей женского образа, как в допотопные времена сурьма, ртутные белила и ягодный сок. Лучшим другом девушки становился вибратор. В альковных утехах обе стороны тщательно и неумело копировали шаблоны порноиндустрии.