Слово из трёх букв

«Дракончик, прости меня, я тебя очень-очень люблю. Но мне надо побыть одной. Улетела в Тай!».

Как же, любит она. Так любит, что исчезла, не попрощавшись. Внутренний горизонт моментально покрылся облачком досады и ревности. Но даже такая формальная лукавая ласка слегка понизила градус разлуки. Я понимал, что мы навряд ли увидимся в этой жизни. Но грустить было незачем – меня ждала работа и загадочная командировка. В последнем письме был указан адрес предстоящего сборища «флористов», а к билетам приложена фото QR-кода, который надо предъявить при входе. Всё как положено цивилизованному тайному обществу цифровой эпохи. А я грешным делом подумал, что в качестве опознавательного знака придётся предъявлять что-то материальное, похожее на парижский артефакт. Но особо раздумывать по этому поводу желания не было. Безответный прощальный «поцелуйчик» от Лилит ловко пустил мысленный состав по безнадёжной сентиментальной колее. Снова стало невыносимо одиноко и грустно. В голове поплыли соблазнительные сцены невозвратимого прошлого. Пришлось срочно включать красный семафор и садиться к компьютеру.

Вторая глава началась с описания семнадцати священных при-Знаков, по которым можно распознать истинного приверженца философии Ордена. Неизбежная ассоциация с буддистскими предписаниями, должно быть, так или иначе, отразилась в написанных мной десяти абзацах. Среди таких похвальных качеств как отсутствие тщеславия, жестокосердия, сквернословия, раздражительности, зависти и дурного мнения, меня привлёк финальный аккорд добронравных заветов. Он носил пафосное название «Непроизносимый Знак» и в моей интерпретации выглядел следующим образом:

Семнадцатый непроизносимый Знак, согласно заветам основателей Ордена, сам откроется тем, кто будет обладать всеми перечисленными выше качествами. И в этот пронзительный миг последнего всепоглощающего познания достигший высшей ступени розенкрейцер увидит Творца за его непростой работой, ежесекундно создающего этот мир для блага всех существ.

Буддистская «хинаяна», она же Малая колесница, благодаря личным пристрастиям повара, в этом рецепте проступила во всей красе. Как понятно, из текста, просветление в данном случае опирается на предыдущие фундаментальные заповеди. Медитация (правильное намерение, усилие и сосредоточение) не играет никакой роли. Ставка всё время делается на неведомые человечеству знания, которые в совокупности с персональными добродетелями, должны сработать как запал для дальнейшего взлёта к благостным небесам. В прочитанных мной книжках информация о Семнадцатом знаке подавалась не как маркетинговая интрига (что было бы понятно), а как само собой разумеющийся факт. У меня возникло чувство, что этот загадочный пунктик как-то связан с обещанным в Манифесте бессмертием. В одном тексте самых цитируемых авторов (мистика и астролога Макса Генделя) было упоминание о способностях высшего клана розенкрейцеров общаться с незримыми «эфирными» сущностями человеческого и божественного происхождения. Такой впечатляющий духовный блат наверняка предусматривал льготный тариф на пути к личному бессмертию. Если выпадет случай, этот момент обязательно следовало прояснить у более компетентных товарищей.

На подробное описание семнадцати канонов с некоторыми авторскими отступлениями и пояснениями ушло три дня. Согласно своему плану, я подобрался к особо интересующему меня моменту, а именно – к древним предтечам Ордена, а конкретнее – к Гермесу Трисмегисту, давшему имя философскому течению «герменевтика».

Дело в том, что во время строительства моего внутреннего интеллигибельного собора, на его фронтоне то и дело возникала химера этой почтенной сущности, сотворившей легендарные «Изумрудные скрижали». Особенно впечатлила известная цитата: «То, что внизу, аналогично тому, что пребывает вверху. И то, что вверху, аналогично тому, что пребывает внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи». Непомерно ёмкая мысль вместила в себя и Платона с неоплатониками, и Аристотеля, и Заратустру и даже принцип демократического централизма. На самом деле полумифическая личность Трисмегиста вполне могла стать главной закладкой фундамента мерцающего в столетних тайнах Ордена. Эдакой «капсулой времени» с мощной метафизической философской начинкой. И сведений об этом признанном родоначальнике оккультизма в Сети было предостаточно. Мне захотелось немедленно окунуться в виртуальный информационный поток, в котором чуялась по-настоящему крупная рыба. Но близился закат, а завтра нужно было лететь в Питер желательно со свежей головой. На всякий случай я распечатал на отдельном листе все неясные вопросы по пунктам. Привычно отключая внутренний монолог перед сном, я запомнил одежду последнего неугомонного скомороха засыпающего сознания – на нём болталась застиранная рубашка «Wrangler».

ß∑£ĔĄÑ

Утренний рейс порадовал пустотой салона дряхлого аэробуса. Обустроившись сразу на трёх креслах, я смотрел в иллюминатор на жутковато красное солнце, и как-то незаметно для себя начал наводить порядок на собственном чердаке. Скоро пятьдесят, достаточно скромные желания потихоньку исполняются, одиночество не в тягость и не в радость, материально запакован по категории «мидл-класс». Да, восторги молодости и зрелости остались позади. То, что раньше радовало и возбуждало, потускнело под патиной физического опыта и девальвации гедонистских целей. Женщины до сих пор мной увлекались, и порой нежелательно сильно. Мужчины не сильно хамили, и не били морду даже за некоторые вызывающие выходки. «Тёмная» драконья мантия изрядно поизносилась, но до сих пор позволяла ловить неосторожную рыбку в мутной воде.

Что касается искусственных возбудителей, то количество потребляемого алкоголя постепенно снижалось, но вместе с этим увеличивалась частота. Одной из ближайших целей было совсем уйти от возбуждающих веществ, которые всё чаще обнажали свой никчемный жалкий остов. Оценку перспективам я давно не давал. Терзающими сомнениями и ущербным моделированием будущего не грешил. Всегда помнил свою любимую притчу, о том, как один тибетский принц поехал к отшельнику советоваться по поводу предстоящей женитьбы. Поставил, так сказать, перед паханом вопрос ребром – стоит или нет впрягаться в такой непонятный блудняк? После традиционного ритуального подката с подношениями, мудрец посоветовал гостю спокойно ехать обратно, так как эту проблему ему решать не придётся. И точно – довольно быстро, несмотря на цветущую молодость и отменное здоровье, принц умер от укуса змеи, и все его треволнения о браке оказались напрасными. Поэтому, как только в какой-нибудь из конструируемых вариантов будущего пробивались побеги ядовитой паранойи, умозрительный мудрец ласково грозил мне пальцем, давая понять, что париться особо не о чем. Всё будет не так, и наверняка пронесёт. Или не пронесёт. И, ради бога, извиняйте, если долбанёт слишком чувствительно.

С учётом моей новой работы, которая с каждым днём нравилась мне всё больше, картина, в целом, складывалась неплохая. Тем не менее, какая-то тревожная тень всё время маячила за любой глубокой мыслью. Это небольшое, но грозное «облачко» не было похоже на космического Хищника Кастанеды. Неуловимые «паразиты сознания» здесь тоже были явно не причём. Постоянный горьковатый осадок в душе свидетельствовал о какой-то новой незаконной пристройке к моему одинокому драконьему замку. И в этой нехорошей пристройке, похоже, уже вовсю работала алхимическая лаборатория, в ретортах которой выращивался какой-то новый шип, способный отравить остаток моей жизни. Именно здесь обтяпывались тёмные делишки, и, скорее всего, именно в то время, когда мне удавалось притормозить или перенаправить поток сознания. Непозволительное самоуправство, что и говорить, но пока что приходилось терпеть и эти душевные неудобства.

Отказавшись от предложенного несимпатичной заспанной стюардессой завтрака, я снова вернулся к оценке неуловимой заусеницы нарастающего недовольства собой. С учётом нарциссического характера моего эгоизма, закованного в надёжные латы гордыни, найти и транклюкировать дерзких алхимиков следовало как можно скорее. Самым простым и эффективным методом поиска была откровенная беседа с близким человеком, способным уловить утончённые душевные стенания и быстренько отлить их в неподвижных словесных формах. Под рукой такого человека в настоящее время не было. Тут мысли снова попытались снарядить страдальческую экспедицию на безлюдную вершину под названием «Лилит». Но недремлющий страж рассудка ловко закрыл турбазу «Тоска по милой» на длительный карантин, оставив затосковавших альпинистов без снаряжения и сухого пайка.

Самолёт уже шёл на посадку, когда мне почудилось, что я уловил причину моего периодического проигрыша самому себе. Возможно, иллюзорная временная тележка стала тарахтеть по кочкам завышенных ожиданий. Наверняка, я втайне от себя самого думал к этому моменту достигнуть большего. Переходный возраст от зрелости к старости ещё не начался. Но акселератское сознание непризнанного гения вполне могло подкинуть сюрприз в виде ангедонии – «буржуазной» мозговой болячки, отбирающей кайф от привычных приятных вещей. Ангедония, похоже, становилась болезнью пресыщенного века. Запущенная в 1886 году идея парижского мозгоправа сегодня тотально сокрушала бастионы гедонистов-бездельников, преимущественно баловней судьбы. Потому что у обычных людей, вкалывающих по будням на восьмичасовых галерах, удовольствие связано, прежде всего, с ничегонеделанием. А ожидание очередного стахановского рывка на ненавистном скудно оплачиваемом руднике всегда можно было заполнить благородной пьянкой без особых заморочек. В этом случае изрядная доза дофамина, генерируемая предвкушением разгульных выходных, с лихвой покрывает многолетние неудобства лагерного рабочего режима.

Но моя «высоко духовная натура» требовала более тонкой настройки. Я мысленно перечислил любимые занятия и понял, что дела действительно не так хороши – многие источники кайфа изрядно потускнели. Но тревогу бить пока рано. Женщины, еда и выпивка стали приносить куда меньше удовольствия. Читать и писать я по-прежнему любил. Тяга к хорошей музыке никуда не делась. Что там ещё? Лёгкий ежедневный спорт давно стал навязчивой привычкой, не способной ни радовать, ни напрягать. Стоп! Куда-то исчезло самолюбование во время очередных «тёмных» историй, связанных обычно с интимными интрижками или с зондированием новых поклонников моего творчества. Незаметно упразднились, так называемые «драконьи забавы» с будущими «жертвами». Приятного ощущения, рождаемого инъекцией почитания и восхищения, не возникало давно. Именно такой экстаз в моём случае был самым чистым удовольствием, вдохновляющим на дальнейшее передвижение в хорошо подогнанном жизненном ярме. Так вот что хотели похитить у меня коварные невидимые лаборанты! Решили лишить непризнанного гения главной радости. Мне срочно понадобился слушатель, чтобы всё разложить по полочкам. А лучше собеседница посмекалистее, которая, возможно, будет ждать меня сегодня на закате в «городе, которого нет».

ß∑£ĔĄÑ

Я не люблю Санкт-Петербург. Он давит на меня своей каменной скульптурной тушей бездушного циклопического музея. И хотя с ним связана парочка незабываемых романтических и хулиганских историй, здесь всегда ждёшь какого-то подвоха. И дело тут не в известных исторических пертурбациях. Просто на болотах Невы я как-то много пью и мало думаю. И вообще никогда не пишу, что для меня не свойственно. Поездка в такси по тугим городским пробкам ненароком вынула из памяти следующий забавный случай.

Решив, что настала пора освежить дружеские связи, я договорился встретиться со своим однокашником, обитающим в питерских туманностях. Принимающая сторона – старый друг Арнольд умело прожигал жизнь убеждённого холостяка, имея долю в нескольких процветающих строительных проектах. Мои достижения к тому времени состояли из напечатанного философско-приключенческого романа, половина экземпляров которого обречённо пылилась на складах книжных магазинов. Тем не менее, более или менее нормальные деньги у меня не переводились, так что пять дней, отведённых для реанимации университетской дружбы, должны были пройти под огненными алкогольно-сексуальными салютами. Время для разгула тридцатипятилетних самцов было выбрано со знанием дела – белые ночи, нафаршированные различными фестивалями, концертами, тусовками и прочей мишурой, приманивающей в город невероятное количество бесшабашного народа. Встретив меня в аэропорту, Арнольд сообщил, что он больше двух месяцев не пил, так как тяжело переживал расставание с очередной подругой. И теперь желает наверстать досадное упущение. В то блаженное время алкоголь был моим верным товарищем и по совместительству – музой, так что уговаривать гостя долго не пришлось.

Купив изрядное количество элитного зелья, мы двинули в жилище Арнольда, оказавшееся богатой двухъярусной квартирой на Литейном проспекте. Дальше началась пиратская попойка в стиле «рок-н-ролл жив, а я уже мёртв». В синем тумане появлялись и исчезали какие-то наяды и сирены. Какой-то жуткого вида огромный мужик в золотых цепях приволок две упаковки «гиннеса» и большой пакет веселящей травы. А потом всё время пытался показать татуировку на своём главном достоинстве, доказывая с пеной у рта, что он – правнук Достоевского. Позже выяснилось, что это был генеральный директор крупного строительного пула, ненароком забредший в наш озверевший от синевы шалман. Ночью в разбушевавшийся вертеп вломился сосед с кухонным молотком, грозивший разнести вдребезги орущую акустику. Но был быстро успокоен стаканом чистого джина и жаркими поцелуями какой-то незакомплексованной ведьмочки. На третий день Арнольд с помощью непонятно откуда появившейся молоденькой девчонки в дредах и фенечках какими-то нечеловеческими усилиями организовал «квартирник», на котором очень сильно отыграл патлатый фронтмен – гитарист довольно известной рок-группы. По-моему, в один из смутных дней вошла прогулка по Неве на скоростной лодке с шампанским и тремя упитыми вдрызг студентками. Затем в глубинах алкогольного тумана прорисовались две массажистки, которых Арнольд забрал прямо из массажного салона на дом. Но вместо анонсированной оргии на сцене возникли пьяные «мужские откровения» на кухне. Недовольным телесным искусницам пришлось по-вдовьи скоротать белую ночь в разных комнатах, пока два вечных студента горячо обсуждали вечные вопросы вселенского масштаба. Главный сюрприз принёс пятый день. Наконец-то выспавшись и протрезвев, я обнаружил, что лежу на бесконечной кровати в люксовом гостиничном номере. Из большого окна виднелось синее море, а чуть ближе – пыльная аллея с кривыми пальмами. Рядом с моим плечом сопела какая-то растрёпанная женская голова. Оказалось, что завтракать придётся в ресторане отеля города Сочи, куда мы вчера вечером прилетели с Арнольдом по просьбе двух милых барышень – депутаток какого-то литературного шабаша. Это уже был явный перебор. Но хорошо, что не в Египет. Наскоро попрощавшись со всеми присутствующими и отсутствующими, я доволок своё измученное нарзаном тело в аэропорт и улетел в Симферополь. А когда добрался в свою берлогу, то на три дня превратился в каменную безмолвную статую.

Но в этот раз всё должно было быть иначе. Ожидание чего-то полезного, а может и приятного, возникло уже по дороге в гостиницу. Заселившись в очень приличный отель, вместо того, чтобы идти завтракать, я неожиданно заснул на вместительной двуспальной кровати. Но прежде чем уснуть, отписал Ирине и Иштвану, что я на месте. И получив от обоих краткое «Ok», отключился почти на три часа.

Слёт любителей редкой флористики был назначен на восемь вечера с местом сбора у «львов» на причале прогулочных кораблей. За окном прихорашивался под неярким солнышком молодой сентябрь. После лёгкого завтрака в отельном ресторане, я решил пройтись до Летнего сада, где организовать скамеечный привал для неспешной дегустации очередного вброса моего давнего конкурента – модного успешного писателя. Уверенность в неизбежности скорого заката «бумажной книги» заставляла меня часто покупать разные причудливые новинки, из которых мало что дочитывалось до конца. Параллельно продолжалось многолетнее терзание классикиа – в своём планомерном захвате мировой литературной мысли я недавно дошёл до авторов Южной Америки. На очереди дома меня ждал роман Мигеля Отера Сильвы, который был выбран из-за душевного названия: «Когда хочется плакать, не плачу». Не исключено, что на выбор повлиял ядовитый дым незаконной алхимической лаборатории, производившей, как выяснилось, в моём мозгу опасные смеси из неудовлетворённости и одиночества.

Если хочешь быстро отогнать неприятные мысли – съешь подряд два вкусных больших яблока. При отсутствии оных сочный фруктовый декокт просто поднимет тебе настроение. Это моё личное открытие, применение которого никогда не давала сбой. Русский и библейский эпос были правы в отношении этого неприхотливого плода. Несомненно, кроме всяких жизнеутверждающих микроэлементов из микромиров, в румяном или желтовато-зелёном хрустящем шаре присутствует метафизический заряд оптимизма. Причины и происхождение этого сгустка положительной энергии мне не интересны. Будда не особо интересовался мироустройством и никогда не отвечал на вопросы о происхождении вселенной. Избавление или уменьшение страданий – это главная цель, которая вполне достойна продолжения в каждом из нас. Поэтому если вкусное сочное яблоко поднимает тебе настроение, не надо спрашивать, откуда и зачем. Просто пойди на поводу этой маленькой радости и улыбнись навстречу новому дню. Рекомендую улыбаться внутренне, так как в российских широтах одинокий улыбающийся человек, сидящий на отдалённой скамейке, может вполне схлопотать по рогам.

По рогам мне не хотелось, а погожий сентябрьский денёк был и впрямь хорош. В красочно оформленном недешёвом фолианте знаменитый своей одиозностью писатель вовсю старался прочистить мне извилины конспиралогическими теориями о могущественных рептилоидах, зверствующих над остатками человечества с помощью мозговых имплантов. Воинственный футуризм проедал аллегорическими миазмами каждую страницу насквозь. Местами было забавно отслеживать внутренние метаморфозы самого автора, который с головой кидался в опасный гендерный омут, а затем гордо взмывал в судьбоносные библейские эфиры. Во всяком случае, с фантазией у состоятельного распорядителя слов было всё в порядке. Интересно, какие сны ему снятся после таких головокружительных фантазийных препараций? И отдаёт ли он отчёт, что любые создаваемые воображением миры, принявшие вид литературного произведения – это всегда опасная забава. Тем более, если речь идёт о сюжетах, виртуозно украденных из параллельных вселенных или являющихся воспоминаниями посмертных скитаний в Бардо. Быть литературным демиургом вообще опасно для здоровья. А зарабатывать на этом большие деньги, плодя при этом обширные ментальные пространства, населенные жуткими чудовищами, может оказаться себе дороже. Настоящий творец романа никогда не знает, чем закончится следующая страница. Литературный труд по плану, если речь идёт о художественной работе, всегда связан с риском рождения неинтересного суррогата с предсказуемым сюжетом. Роман следует не писать, а придумывать или на худой конец – припоминать. Только в таком горниле может выплавиться по-настоящему достойное чтиво, периодически забрасывающее вдумчивого читателя в глубины неисследованных «чёрных дыр» собственного сознания.

С удовольствием читая красивый бред о пессимистичных перспективах гуманоидной расы, я время от времени отвлекался для того, чтобы полюбоваться смарагдовой травой, насыщенный цвет которой моментально перевёл стрелки моего мысленного перегона на «Изумрудные скрижали» Гермеса Трисмегиста. Место для раздумий было подходящим. Итак, мы имеем имя быстроногого красноречивого бога, покровителя наук, искусств и торговли. С большой долей вероятности имя «Гермес» было добавлено гораздо позже древнеегипетского периода в целях адаптации рассматриваемой персоны под греческий божественный пантеон. В Древнем Египте Трисмегист почитался как Тот – божественная сущность, отвечавшая за развитие письменности и занимающая должность «переводчика» с языка богов. Мудрый хранитель знаний Тот (ещё одно мощное слово из трёх букв) стал родоначальником герменевтики, эзотерики, магии и алхимии. Почитался многими отцами христианской церкви как языческий проповедник грядущего пришествия Христа. Однако, ускоренное изучение письменных подтверждений подобной версии, вскрыло ожидаемый факт. Отцы церкви, как всегда, проявили себя в качестве умелых рерайтеров, подогнав отдельные фразы герменевтических трактатов под нужные мысли богословского влияния.

Имя Гермеса Трисмегиста часто мелькает рядом с именем Александра Македонского, который, по слухам, был первооткрывателем «Изумрудных скрижалей», отославшим копию трактата своему учителю Аристотелю. С уже известной мне философско-нравственной платформой розенкрейцеров труды Триединого связывает концепция необходимости радикальной реформации человечества в направлении ключевых нравственных ценностей. Но больше меня заинтересовала тяга бога-ловкача к алхимии и магии, из которых в своё время отпочковалось физика, химия и врачевание. Благодаря купленным на Озоне книжкам, я был в курсе, что подавляющее большинство известных розенкрейцеров были знаменитыми лекарями, художниками, изобретателями, магами, астрологами и алхимиками. И не просто знаменитыми знахарями и экспериментаторами, а действительно необычными людьми, оставившими впечатляющее культурно-духовное наследие всем последующим поколениям. Так что этот рудник следовало разработать со всей старательностью. Потому что никто другой из богов Египта, Вавилона и античной Греции на роль мистической предтечи Ордена не подходил.

Собираясь в обратный путь, я подумал о предстоящем мероприятии и встрече с Ириной. Всё происходившее вокруг парижского приключения с «инопланетным» талисманом становилось всё интереснее. Однако, воодушевляющей радости предвосхищения, характерной для моей романтической натуры, в нынешнем спокойном равнодушии не ощущалось. И самое странное, что обычный драконий взгляд с похотливой поволокой не обрисовывал в памяти образ довольно привлекательной харизматичной Ирины. Хотя, как я сам себе признался, симпатичная собеседница в сложившейся ситуации будет весьма кстати. В неуместном спокойствии проявлялись некоторые признаки ангедонии. Видимо, мои коварные невидимые алхимики, готовящиеся извести все удовольствия под ноль, работали не покладая рук.

Стряхнув с джинсов налетевшую мелкую листву, я поднялся. По аллее шла группа китайских туристов с гигантскими фотоаппаратами. Половина из них была в медицинских масках. Шествие напоминало перемещение изолированной группы обреченных больных в бесполезный изолятор. И в этот момент меня накрыло. Мир вокруг вдруг стал чёрно-белым. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Липкая паутина невыносимой тоски окутала мозг. Ощущение отчаяния длилось не более десятка секунд. Но даже пара мгновений вмещает в себя целую вечность, если заглядываешь в чёрную щель пустоты мироздания. Моментально пришло понимание, почему кальпа называется Днём Брахмы. Вместе с ним появилась твёрдая уверенность в точности пророчества Иштвана. Солнечный осенний денёк, через минуту вернувшийся в моё кино, невинно улыбнулся ярко-зелёной травой и безоблачно-синим небом. Умышленно оставленная книжка со страшной пастью рептилоида на обложке осталась лежать на скамейке. Теперь я точно осознавал, что не хочу знать, что нас всех ждёт впереди. В моём романе действие заканчивалось вместе с написанной строчкой. Всё остальное было сокрыто в благостном тумане неведения.

ß∑£ĔĄÑ

К пристани я подходил точно к назначенному сроку. Издали виднелось небольшое скопление ничем не примечательных граждан. Некоторые ожидающие, несмотря на преклонный возраст и частое покашливание, уютно курили в сторонке. Если бы не таблица с весёлыми разноцветными буквами: «Слёт любителей редкой морской флористики», то можно было подумать, что я ошибся адресом. Табличку держал пожилой мужчина, одетый в потёртый турецкий свитер челночных времён. И вообще вся публика производила впечатление какого-то махрового «совка». Я пожалел, что надел белую рубаху с логотипом известного бренда. К ней прилагались такие же недешёвые часы и туфли, купленные в центре Рима в нетрезвом состоянии за какие-то неприличные деньги. Моя вызывающая пижонистость тут же была оценена несколькими любопытными взглядами неприметно одетых мужчин и игривой улыбкой милой старушки в пенсне, стоявшей ближе всех к лестнице. Старорежимная такая старушенция. Только чепчика не хватает. Странный народец подобрался, очень странный.

Как я уже догадался, «флористический банкет» будет проходить на прогулочном кораблике, который ровно без пяти восемь услужливо выдвинул трап. С парапета в корабельное чрево медленно потянулась вереница джентльменов и леди, которая сильно напоминала очередь за советской варёной колбасой. На входе всем раздавали наушники, видимо, для аудиогида. Я пристроился в хвосте и вскоре оказался на верхней палубе, которая на удивление выглядела совсем не по-советски. Вокруг накрытых тяжёлыми зелёными скатертями столов гордо возвышались чуть ли не рыцарские стулья явно антикварного происхождения. Расставленная по персонам металлическая посуда напоминала античную утварь. В хрустальном графинчике на каждом столе стояло по одной розе. Я сразу отметил, что розы были трёх необычных цветов – зелёные, сиреневые и голубые. На дальнем отдельно стоящем столике с одним стулом бросалась в глаза крупная алая роза. Каждый столовый натюрморт был увенчан двумя бутылками с вином. Символики креста нигде видно не было. Хотя фоном играла «Крейцерова соната» Бетховена. Это вполне могло сойти за музыкальный розенкрейцерский символ.