Сребреник Иуды

ЛАРИСА РЕЙСНЕР В БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ ЗАСТЕНКАХ

(Триптих Народного художника СССР И. Ледовских «Гражданская война в России»)

Кабинет начальника контрразведки полковника Уварова. Большая комната в три окна, закрытыми темными портьерами, люстра на три рожка, у входа рогатая вешалка, письменный стол с тумбами, на столе телефон, чернильный прибор из многих предметов, покрытых серебряными резными крышечками, две конные статуэтки Блюхера и Веллингтона, победителей Наполеона при Ватерлоо (прадед Уварова в 1812 году был ранен на Бородинском поле), гравированный серебряный поднос с набором чарок (подарок казанского купечества на день ангела)

Сидящий перед столом капитан Неженцев возбужденно докладывал.

-

Сметанин отказывается грузить наш архив! Бронепоезд заполнен штатскими, на

него продают билеты, как на литерный поезд, Николай Васильевич! Сметанин готовится бежать!

-

Вы сказали, что это личное распоряжение командующего? – спросил пузатый

плешивый полковник.

-

Он требует письменного приказа. Уверяет, что ему нужно взять больше боезапаса.

Я полагаю, Николай Васильевич, Сметанин хотел бы загрузить золото, а не боезапас. Он продает места на бронепоезд втридорога! «Генерал Дроздовский» забит штатскими! Я лично видел купца Разуваева с женой и детьми! Нефтепромышленника Саркисова и еще я не упомню всех. Одеты в военную форму, но без погон.

Уваров понизил голос.

-

Бог с ним, с архивом! Для нас места забронированы?

-

Сметанин сейчас царь и бог! Я еле упросил его…

Разговор начальника белогвардейской контрразведки со следователем по особым поручениям был прерван: дверь распахнулась, поручик Петр Маневич втолкнул в кабинет растерзанную женщину.

-

Познакомьтесь, господа! – торжествующе вскричал Маневич, - большевистский

комиссар Лариса Рейснер! На ловца и зверь бежит! Есть Бог, есть!

Уваров тяжело поднялся из-за стола.

-

Наслышаны, наслышаны о ваших подвигах, - сказал он, оглядывая молодую

женщину, одетую простолюдинкой. Заинтересованно вперился в незнакомку и капитан Валериан Неженцев.

-

Это недоразумение, - с достоинством ответила задержанная, стараясь привести

себя в порядок. – Разве такая хрупкая женщина, как я, может быть комиссаром?

Глаза Маневича налились кровью.

-

Николай, Васильевич, с комиссаршей-барышней мы знакомы еще по Петербургу!

Полковник Уваров спросил пленницу.

-

Если вы не комиссар, тогда кто вы у большевиков?

-

Я поэтесса, волею судьбы работаю у них в агитпропе.

-

Где ты там работаешь? – ощерил зубы Маневич. - В какой еще «агитпропе»?

-

В Отделе агитации и пропаганды.

-

Слова-уродцы! – с отвращением клацнул зубами Маневич. – Люди-уродцы!

Ненавижу!

-

И что вы делает в этой «агитпропе»? – спросил Уваров.

-

Пишу стихи. Ставлю спектакли для красноармейцев.

Маневича трясло.

-

Врет! Господин полковник, все врет! Я вам рассказывал, это из-за нее погибла

Матильда и все наши друзья в Петербурге. Она комиссарша, агент ЧК!

В черте города бухали пушки. Канонада не затихала ни на минуту, к ее раскатам уже привыкли. Шестидиймовая батарея отвечала совсем близко, от залпов дрожали стекла в окнах.

Уваров вытер платком двойной загривок.

-

Минуточку, господин поручик. Дайте же мне поговорить с дамой. Вы утверждаете,

милейшая, что вы поэтесса. Что ж, я тоже виршеплетством грешил по молодости, с самим Сологубом был знаком. Не изволите ли продекламировать нам свои стихи?

Рейснер неожиданно запела - хрипловатым, задушевным голосом.

Как родная меня мать провожала,

как тут вся моя родня набежала!

Ой куда ты, паренек, ой куда ты,

не ходил бы ты, Ванек, во солдаты.

В Красной Армии штыки, чай, найдутся,

без тебя большевики обойдутся.

Голос ее брал за душу. Настало молчание. Откашлявшись, молодая женщина сказала.

-

Я сегодня не в голосе, господа, уж простите. Как вы сами видите из этой песни, от

имени матери я агитирую простого крестьянского парня против войны на стороне Красной Армии.

Офицеры переглянулись. Полковник Уваров в сомнении поджал губы. Маневич вскипел.

-

Не верьте ей, Николай Васильевич! Она актриса! – поручик схватил Рейснер за

локоть. - Зачем ты пробралась в Казань, говори! Ты шпионка! Рейснер! Это немецкая фамилия! Большевики – агенты Германии! Ты вдобавок еще и немецкая шпионка! Зачем ты пришла в Казань? Золото вынюхивала? Отвечай!

Пленница с достоинством отстранилась.

-

Вы делаете мне больно, оставьте! Комиссары заставили меня! Они держат в

заложниках моего отца! Если я не вернусь, его расстреляют!

Уваров прокашлялся.

-

Голубушка, с какою все же целью большевики послали вас в Казань? Уж конечно

не для сбора фольклорного материала…

-

Троцкий велел любой ценой разузнать, что происходит с золотым запасом царской

империи. Но я не собиралась ничего докладывать. Да и что я могла узнать? От кого? От моего вояжа в Казань нет никакого толка. Я это говорила, но разве комиссары послушают…

-

Троцкий здесь? – оживился Уваров.

-

Да, он прибыл на фронт.

-

Что он предпринимает? Когда назначен штурм?

-

Я знаю об этом только понаслышке. К наступлению готовятся в ближашие дни.

-

Золотишко Троцкого интересует! – сказал подостывший Маневич.

-

Как ваше имя-отчество? – спросил Уваров.

Пленница вскинула голову.

-

Лариса Михайловна Рейснер, последняя поэтесса серебряного века, возлюбленная

Николая Гумилева, личный друг Блока и Ахматовой.

-

Лариса Михайловна, вы понимаете, что по законам военного времени мы можем

расстрелять вас без суда и следствия как большевистскую шпионку? У нас есть все основания не верить вам. Петр Алексеевич видел вас среди высшего руководства большевиков Петрограда. Что общего с ними у вас, поэтессы, дворянки?

С пленницей внезапно произошла перемена. Она выпрямилась и вскинула голову. Офицеры словно бы впервые увидели, какая красивая женщина стоит перед ними. Виолончельный голос наполнил комнату.

-

Ветер веет, где хочет, господа. В Красной Армии тоже наш народ – бедный,

забитый, безграмотный. Я делаю для него, что умею, – пишу стихи. Я бы присоединилась и к вам, но ведь ваше дело проиграно, господа, признайте это. Народ не с вами! Вы – старая, умирающая Россия, а я полна жизни, я – чайка, я парю над миноносцами и морскими пучинами, над ревущими валами революции. О, такой жизни я и хотела – неистовой, благословенной и великой, громокипящей, как революция! Нет лучшей жизни, нет доли лучшей!

Офицеры переглянулись.

-

Уведите, - велел Уваров. Посмотрел на Маневича. – Петр Алексеевич, вы ее

задержали, вам ею и заниматься.

Маневич кивнул. Вошел конвой.

В дверях Рейснер обернулась.

-

Хочу вас предупредить, господа: все, кто меня обижают, погибают мучительной

смертью. Для вашего же блага, отпустите меня, прошу вас.

Валериан Неженцев вздернул бровь.

-

Вы угрожаете нам местью «товарищей»?

Рейснер ответила обыденно.

-

Если вы обречете меня на смерть, никто из вас не доживет до Яблочного Спаса.

-

Смерть от пули не страшна, – сказал бравый Неженцев.

Пленница обвела господ офицеров потяжелевшим взглядом.

-

Вы умрете не от пули…

-

Уж не вы ли, пифия, знаете, от чего мы умрем? – фыркнул Неженцев.

Тягучий голос пленницы сделался заклинательным.

-

Вы, капитан, и вы, полковник, - вы оба будете сварены заживо!

От нее вдруг изошла такая волна леденящего внушения, что офицеры онемели. Первым очнулся Маневич.

-

Толубеев, - шикнул он на старшего конвоя, - уводи!

-

Истеричка! – Уваров вновь утер загривок платком.

Капитан Неженцев оглядывал сослуживцев в легком восторге.

– Господа, да она просто авантюристка! Княжна Тараканова! Таких всегда являлось в избытке в смутные времена.

Маневич скрипнул зубами.

-

Она из актерствующих. Ей мнится вслед за Шекспиром, что жизнь театр, а

люди в нем актеры. Вот она и ставит среди нас свои спектакли! Я уже рассказывали, как она предала в ЧК самых лучших людей Петербурга, цвет нации!

-

В это все же, знаете ли, трудно поверить! – покрутил плешивой головой Уваров.

-

С таким ангельским личиком и такое масштабное злодеяние! – чмокнул губами

Неженцев.

-

Она способна на все, говорю вам!

Полковник Уваров погасил в пепельнице сигарету.

-

Вы ее прямо какой-то инферналкой выставляете, Петр Алексеевич! Самому

Достоевскому такие дамы не снились. Да нет, глупая виршеплетка увлеклась революцьенными идеями и попала, как кур в ощип.

Маневич начал ходить по кабинету.

-

Таких виршеплеток надо уничтожать в первую очередь! Именно такие поэтессы

своими виршами ведут в бой «товарищей»! Без таких, с позволения сказать, «Ларис» товарищи – тупое быдло, не способное к самоорганизации и осмысленным действиям. Вырезать «Ларис» беспощадно, под корень – авантюристок, евреек, проходимок. – Маневич во внезапном прозрении хлопнул себя по лбу. - Она жидовка! У нее семитские черты, я только сейчас это понял!

-

Только что ты называл ее немкой! – засмеялся Неженцев. - Антисемитство –

религия черной сотни, а мы, слава богу, российские офицеры!

Маневич ахнул кулаком по столу.

-

Довольно чистоплюйства! Либеральщина нас погубила! Во всем виноваты

жиды! Почитайте «Иудейскую войну» Флавия! Целый Рим обрушился на них, стер с лица земли вместе с Иерусалимом и храмом, и что же? Где тот Рим? А евреи повсюду! На наших глазах гибнет третий Рим – Россия! И все от их руки. Крапивное семя! Кто все эти комиссары? Жиды! Троцкий? Бронштейн! Откуда он взялся? Как выполз? Не было его нигде и вдруг – жид во главе Думы Петрограда, во главе огромной армии красного быдла! Как это возможно?! Не могу понять! Я все больше уверяюсь, что эта Рейснер - еврейка и действует заодно с Троцким и большевиками! Моя жена погибла из-за нее! Есть Бог, есть, и Он привел ее прямо в мои руки!

Полковник Уваров достал из тумбочки стола бутылку николаевской водки, разлил по серебряным чаркам, стоящим на серебряном подносе, подаренном ему казанским купечеством на день ангела.

-

Да полноте вам кипятиться, Петр Алексеевич. Расстреляйте ее и дело с концом.

Неровен час, красные перейдут в наступление и спасут «поэтессу». Недаром она нам пальчиком грозила.

Маневич резко склонил голову к груди.

-

Будет исполнено, господин полковник

Офицеры выпили за спасение России.

-

Фу, устал, - откинулся на стуле Неженцев, - сегодня в «Астории» цыганы. Поедете, господа?

Уваров выдохнул водочный дух.

-

Мне доложили, они медведя с почестями похоронили…

-

Если бы Петруша его не шлепнул, мишка до сих пор бы плясал…

Уваров и Неженцев расхохотались. Маневич криво улыбнулся.

-

Зря я его шлепнул. Скормил бы ему эту Рейснер.

Неженцев поднялся

-

Петр, ты со мной?

-

У меня дело, - Маневич застегнул верхнюю пуговку мундира.

-

Ну, это быстро, шлеп-шлеп и в дамки! Так я тебя жду!

Поручик Петр Маневич осушил третью чарку за упокой души рабы божьей Ларисы и вышел из кабинета. Голоса спускающихся по лестнице Уварова и Неженцева затихли за поворотом.

На ходу Маневич проверил, заряжен ли револьвер, миновал часовых на лестничных площадках, спустился в подвал. В караульной окликнул вахмистра Толубеева с ключами, с ним прошел по казематам, приказать открыть камеру под номером семнадцать, где на топчане сидела продрогшая женщина с распущенными волосами.

«МЕНЯ ВОКЗАЛ РОДИЛ»

Подъем в больнице в семь, отбой в десять. С утра все больные шли к раздаточному столику в конце коридора, на котором стояли одноразовые стаканчики с написанными фломастером именем больного и таблетками.

Виктор высыпал на язык содержимое стаканчика, проглотил, показал открытый рот санитару. От выпитых таблеток Виктор тупел. Правда, стихли и «достававшие» его голоса. Он часто размышлял, для чего он появился на Казанском вокзале, а теперь сидит взаперти и не может выйти на волю? Какая-то высшая сила то выпускала его на волю, то заключала под стражу. Ага, понял он, это мне показывают кусок жизни, а потом дают время обдумать. А что он должен обдумать? Этого он понять не мог. За событиями его жизни не стояло никакого смысла.

По коридорам заторможенно бродили понурые люди в пижамах. Лица у многих были нормальными, но были и откровенные дауны. Возле аминозанового кабинета стояла очередь за уколами. Из кабинета доносились вскрики укалывааемых и брань медсестры. Пациенты дурки были убогими, а вот Ксения была красивой и умной, но ее забрали и больше не показывали, чтобы Виктор тосковал по ней.

После Ксении вторым по важности вопросом было - откуда он, Виктор, взялся. Он спросил об этом соседа по палате с тем же диагнозом «атипичной амнезии». Санитар Семенов таких людей называл «нулями», а Вовчика обзывал «Вовчик-нулевчик».

Вовчик высказал предположение, что они с Виктором жили и раньше, до того, как потеряли память. Вовчик объяснил, что он, например, раньше, чем потерял память, «родился». На вопрос, а как «люди родятся», Вовчик ответил, что все рожаются, то есть выползают из женщин. Но ведь мы такие большие, сказал Виктор, оглядывая себя и Вовчика, как же мы в женщине можем поместиться? Вовчик сказал, что в женщинах мы помещаемся маленькими детьми. А как мы из женщин вылезаем, спросил Виктор, они нас выкакивают? Нет, ответил Вовчик, лично он вылез из тела женщины через то, откуда писают.

Это было совсем уже дико! Виктор никак не мог поверить в такой нелепый способ появления на свет. Гораздо проще было рождаться, как он, - взрослым и в одежде. Вылезать из женщины, голым и маленьким, наверняка было еще страшнее, чем появиться на вокзале большим, в кроссовках и куртке.

По мере принятия лекарств и проживания в закрытости и покое он понял, что Жизнь дала возможность отдохнуть здесь и обдумать, чтобы прийти к выводам. Никто здесь на него не нападал, как на вокзале. Только врачи мешали, все время осматривали и задавали вопросы, на которые у него не было ответов.

Еще ему сильно надоедала заведующая. Она писала диссертацию про стертых людей и изводила Виктора вопросами.

С нею его допрашивал и профессор Пасхавер, тот, который был на ток-шоу Андрея Махалова во время захвата. Профессор упирал руки в боки и смотрел на Виктора так, словно собирался его купить.

-

Нуте-с, как ведет себя наша знаменитость? – спрашивал он Ингу Никодимовну.

-

Все нормально, Александр Яковлевич. Вот только Виктор слышит «голоса»…

-

Как Жанна дэ Арк?

-

Виктор спрашивает, не шизофрения ли это?

-

Ну что же, похвально. Пациенты уже сами себе ставят диагноз. Впрочем, это

обнадеживает, критика сохранена. Что вообще такое шизофрения? Я, например, разделяю мнение Ван Дюзена, что шизофрения представляет собой гиперболизированную форму фундаментальной тенденции ума показывать себя своему носителю в виде образов. Грубо говоря, ум не может быть запечатанным, быть вещью в себе, он может существовать и проживать свое бытие, только являясь сам себе в виде образов. То есть ум - это вынесение во внешний мир нескончаемого внутреннего диалога. Иными словами можно сказать, что ум творит мир из своего собственного содержимого. С той только разницей, что заболевший человек перестает различать вывернутый наружу мир своего ума от мира реального. Это и называется параноидальным бредом.

-

Александр Яковлевич, я объясняла Виктору, что его «голоса» не есть посторонняя

и опасная сила, а на самом деле это проявление функции его сверхэго и бояться ее не надо.

Профессор Пасхавер пояснил.

-

Понимаете, Виктор, так называемые «голоса», являются не внедрившимися извне в

наш ум бесами, они суть автономные части нашей психики, обладающие волей, личностью и характером. Об этом прекрасно знали бабки-ведуньи, в Ярославле я у одной Прасковьи Федоровны записал: «Э-э, милый, да на тебе порча земляная! Ну, что порча, поговорим?» И порча отвечает бесовским голосом, все в шоке, а бабка таким образом устанавливает контакт с больной частью личности. Так вот, личность человека состоит из «я» второго плана, они получили название «суб-личностей», но я предпочитаю русифицированный вариант «подличности». Именно их вы воспринимаете как «голоса».

Инга Никодимовна воспользовалась паузой в речи профессора.

-

Александр Яковлевич, мне кажется, я начинаю понимать, почему Виктор взял в

заложники телеведущего. Потеряв память, Виктор лишился прежней личности, то есть того фильтра, который глушил «голоса» вторичных подличностей, и потому он стал не только хорошо слышать «голоса», но даже видеть их. Так запретная часть его психики явилась ему в облике леопарда.

-

Ягуара, - поправил Виктор.

-

Ягуара. Дикие кошачьи, а также бойцовые собаки часто символизируют в

сновидениях убийственный гнев. Гнев-агрессия контролируется Высшим «Я». Контролер, Высшее «Я» - это холодная, властная, деспотическая личность, которая держит все инстинктуальные энергии человека в клетках, с помощью Страха, который выполняет при них роль Стража. Виктор рассказал, что телеведущий Андрей Махалов вызвал его раздражение тем, что всеми командовал, прерывал, перебивал, ведь так, Виктор?

-

Да.

-

Так вот, ведущий на ток-шоу исполняет роль Контролера, Высшего Я. В вашем

сознании, Виктор, Андрей Махалов ассоциировался с деспотом-контролером, вы, можно сказать, впервые встретились с одним из отражений своего высшего «Я» лицом к лицу. И ваша агрессия, ваш Ягуар вырвался из клетки и набросился на того, кто вас подавлял. Александр Яковлевич разработал интереснейший метод, позволяющий вступать в контакт с теми частями личности, которые создают проблему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.