Чаша Лазаря

Глава 9. Глаз Гора

Побитый «фараон» изнемогал от боли и не находил себе места. Каждое движение отдавалось в его теле болью, мышцы ныли, ссадины горели, а сломанные пальцы пульсировали тупой, неотвязной болью. Гюго раздраженно толкнул спящего Вигмара, ибо страдать в одиночку куда труднее.

Грек поднял голову и в первые секунды хотел отлупить нарушителя спокойствия, но, смирив яростную вспышку, вопросительно ждал объяснений. Египтянин дико возмущался, потянул руки вверх и ахнул от боли, словно в плечи впились тысячи игл. После этой жалкой сцены скрюченный Гюго попросил помочь снять со стены гарпун и кинжалы.

Вигмар не верил ушам. Грек принялся стыдить друга, объясняя, что, как ни крути, тот проиграл в честной схватке…

— Я дрался как лев! — возразил проигравший.

— Да, но тебя побили как собаку, — тут же парировал свидетель боя.

«Фараон» сжал кулаки и чуть не завыл от боли, на что грек попросил не скулить и дать ему поспать. Возмутитель спокойствия продолжал нарушать тишину и принялся рассказывать о сне, в котором он увидел спящего себя.

— Слушай сюда, — голос Гюго звучал глухо, с присвистом, каждое слово давалось ему с трудом. — Во сне, глаз Гора с моей ключицы медленно сполз и принял округлую форму. Потом око покатилось по полу, и мне пришлось за ним следовать.

Грек закатил глаза, но египтянин продолжал, не обращая внимания на его скептицизм.

— Оно привело к каюте новоприбывших. На их двери яркими лучами светился крест — так сияло, что глаза заболели. Я зажмурился, а когда открыл их, дверь уже была распахнута.

Вигмар рассвирепел; его жесты и слова были подобны грому и молнии. Грек разошелся не на шутку, обозвав приятеля впечатлительным и жалким навозным жуком, который извалялся в помоях.

Гюго погладил обритое лицо и с еще большим раздражением поднялся. Резко замахнувшись, он напугал Вигмара, но, к удивлению, последнего, стукнул себя в грудь, а греку велел помнить свое место, тщательнее подбирать слова и дослушать до конца.

«Фараон» принялся описывать, как прятал глаза от света, а дверь каюты сама открылась, словно его шаги уже услышали. Покуривая украденную трубку, человек представился Ричардом Чейзом. В большинстве снов управлять ситуацией не составляло труда, но этот Чейз внушал тревогу.

— Он поднял священный для меня Глаз Гора и, словно яблоко, водрузил мне на голову. Я хотел закричать, но не мог — голос пропал. Хотел двинуться, но тело не слушалось. А он только палец к губам приложил.

Гюго говорил, и Вигмар невольно задержал дыхание, пойманный в сети этого странного, пугающего рассказа.

— Потом Чейз сотворил в руках дымовое облако — я носом учуял запах земли и свежих растений, будто мы не в каюте, а в лесу. Он растянул ладони, и между ними вспыхнула молния — ослепительно-белая, с треском, от которого волосы на загривке встали дыбом. Я думал, он разрушит мой тотем, но мы мгновенно переместились в нашу каюту.

— Чейз положил молнию рядом с тобой, — Гюго указал пальцем на Вигмара. — А меня толкнул в гамак, выдохнул в лицо ароматный дым от табака и исчез.

Грек зашагал взад-вперед по скрипящим доскам и с сарказмом возмутился, что великого фараона укротили даже во сне. Философ был недоволен, что его разбудили ради нелепой сказки, полного бреда сотрясенного мозга.

Египтянин сурово посмотрел на друга, велел замолчать, уважительно относиться к знамениям и проводить его к каюте англичан.

Вигмар заметно нервничал, сжимал и разжимал кулаки, будто в той каюте и впрямь могли оказаться молнии. Ладони его вспотели, сердце колотилось, но он старался не подавать виду. После недолгих раздумий он высказался, что не стоит бродить по кораблю после отбоя, иначе «кресты» их накажут.

Вдали заскрипели доски и зазвенели кольчуги. Грек пожалел, что упомянул воинственных монахов. Гюго мигом залег в гамак, после сунул кружку с недопитым пивом и засохший хлеб под подушку.

— Кто шумит? — во весь голос прогремел часовой, направляя в их сторону пламя факела.

Это был злюка Джо, весьма недовольный ночным поручением. Сэр Алекс, капитан корабля, приказал доставить к нему непутевую парочку — Гюго и Вигмара. Как и следовало ожидать, матросы, повинуясь приказу, зажгли смоляные факелы. Жар от пламени обжигал лица, а едкий дым щипал глаза, заставляя их слезиться. Пламя выхватывало из темноты их испуганные лица. Кровь ударила в виски; жилы на лбу пульсировали от лихорадочных догадок, в чем они провинились. Не выдержав напряжения, матросы переглянулись и почти хором спросили, зачем они понадобились капитану.

Джо сжал челюсти так, что на его худом лице напряглись все мускулы. Угрожающе приблизив факел, посланец процедил, что устанет перечислять все их грешки. Вигмар и Гюго поежились от жара и, переглянувшись, покорно последовали за суровым Джо.

Одежда факелоносца была черной, а на груди и спине нашиты белые кресты. Воинственный монах посмеивался над Гюго и сообщил, что теперь он больше похож на египтянина.

Преодолев лестницу, они поднялись на палубу и направились к капитанской рубке. Джо постучал жилистой рукой. От этих ударов зазвенела кольчуга и задрожала дверь. Это была определенная комбинация стуков. После «музыкального» пароля дверь открылась, и Джо кивнул двум своим подопечным, чтобы их впустили.

Войдя внутрь, все увидели сэра Алекса, который сидел напряженный и скованный. Владелец корабля смотрел на них строгими светлыми глазами. Его тонкие губы подрагивали, а лицо пылало. Гюго подметил, что за время плавания тот изрядно похудел, но все равно оставался массивным.

Сэр Алекс не стал тянуть с очевидным вопросом и спросил, не догадываются ли его подчиненные, зачем он поднял их в такой поздний час. Гюго и Вигмар дружно закивали. Оба волновались и не знали, куда деть руки. В конце концов египтянин скрестил их на груди, а грек принялся теребить шнурок с золотой подвеской в виде молнии.

К удивлению обоих, сэр Алекс с гордостью объявил, что Англия нуждается в их услугах. Показав рукой в дальний угол каюты, капитан сообщил, что по настоятельной просьбе молодые лорды сами введут их в курс дела.

Гюго и Вигмар устремили взгляды туда, куда указывала рука сэра Алекса. За занавеской в креслах сидели два темных силуэта; лишь тлеющий огонек трубки слабо освещал их лица.

Оба мужчины поднялись и отодвинули полупрозрачную ткань. Гюго опустил голову, ибо узнал человека, унизившего его.

Сэр Алекс громко представил лордов: сэра Ричарда Чейза и графа Ренарда Шеро.

Вигмар взглянул на Гюго и приложил немало усилий, чтобы сдержать подступающий смех. «Фараон» толкнул друга в плечо, потом развел подвязанные рваным полотном руки и с вызовом поинтересовался, зачем таким высокопоставленным особам понадобились простые работяги.

Ренард Шеро бросил им под ноги туго набитый монетами мешочек. Мешочек упал с глухим, увесистым стуком, и Гюго тут же наклонился, чтобы осмотреть содержимое. Пальцы его жадно ощупали кожу, нащупывая сквозь нее круглые выпуклости монет.

Ричард Чейз подошел к матросам и вручил им свернутый в трубку пергамент. От него пахло чернилами и воском — запах официальных бумаг, который Вигмар хорошо знал.

Вигмар, родом из Греции, которая, к его сожалению, уже почти вся под пятой османов, но формально еще провинция Византийской империи. Грек был лучше знаком с латинским письмом и принялся читать, с каждым предложением он понимал, что перед ними договор о найме. Читатель вслух предположил, что лорды желают купить их услуги.

Ричард медленно захлопал и, пристально оглядев обоих, утвердительно кивнул. Ренард подтвердил, что Вигмар попал в яблочко и они нанимают их.

Вигмар нервно лепетал, что он лекарь, цирюльник и корабельный писец в одном лице, а Гюго помощник плотника и боцмана. Грек начал проглатывать слова, отчего речь его становилась невнятной. Собравшись с мыслями, он четко отчеканил, что у них есть обязательства перед сэром Алексом, что они подписывали контракт при найме на корабль.

Ренард замотал головой и уверил, что все вопросы уже улажены, а потери будут восполнены в ближайшем порту.

Грек, выдержав паузу для изучения договора, продолжил набивать цену. Спустя минуту споров туго набитый серебром мешочек оказался в руках матросов, и было условлено, что второй они получат с золотом по окончании дела.

Обсудив все за и против, Вигмар долго уговаривал упрямого друга. Гюго с ненавистью смотрел на Ричарда, ему претила мысль, что этот человек будет им помыкать, но полученное серебро и обещанное золото в мешке весило куда больше его гордости. Так же загадки странного сна требовали ответов. В конце концов идея попрощаться с сухарями и скудным пайком склонила чашу весов к положительному ответу.

Они оба взяли перо и, не жалея чернил, расписались. Перо скрипело по пергаменту, оставляя корявые, но необратимые подписи. Грек не мог скрыть радости, но Гюго оставался внешне беспристрастен, пока Вигмар не начал исполнять элементы народных танцев.

Капитан дал команду охране вывести их наружу, и они уже на палубе оба затанцевали, не обращая внимания на сурового Джо. Плясуны не могли поверить такой удаче и шепотом отсылали сэра Алекса прямиком в его родные края.

Глава 10. Девушка на холсте

Дул восточный утренний ветер, и на небе не было ни облачка. Ричард встал рано, одевшись как можно теплее и укутавшись в плащ, вышел на палубу, которую драил недовольный Гюго. Чейз каждое утро начинал с бодрящего бокала вина и вглядывался вдаль, тщетно ожидая увидеть сушу.

— Дожили, — ухмыльнулся Гюго, не прекращая тереть шваброй мокрые доски.

Ричард заметил, что часть его ядовитых зубов была обмотана медной проволокой, а кисть по-прежнему перевязана. Ссадины на костяшках Гюго еще не зажили, и при каждом движении он морщился, но старательно делал вид, что боль его не беспокоит. Завязался натянутый диалог, от которого было мало проку. Чейз поинтересовался насчет больной руки, а Гюго солгал, что чувствует себя лучше.

Ричард попросил египтянина рассказать про нательные рисунки и что они для него значат. Гюго снова осклабился и отвечать не торопился. Он провел здоровой рукой по татуировке на груди, будто проверяя, на месте ли его боги. Сновидец знал, какие рычаги нажать, и упомянул Глаз Гора, который он вернул ему во сне.

Улыбка с лица «фараона» мгновенно исчезла, и по спине у него пробежали мурашки. Напряжение сковало тело; он почувствовал, как сердце забилось чаще. Кровь прилила к лицу, залив щеки неровным, пятнистым румянцем. Гюго размышлял, как этот фокусник узнал про ночное видение.

Спрятав растерянность, «фараон» вслух предположил, что Ричард, «раб креста», успел поговорить с Вигмаром. Гюго разразился угрозами, что за такую вредную болтливость молния окажется у грека в заднем проходе.

Ричард усмехнулся и поправил, что он друг креста, а не раб. Он не собирался конфликтовать и вселять в собеседника еще больший страх. Вместо этого Чейз сказал, что рисунки не наделяют владельца мощью, но внутренняя сила в Гюго определенно есть.

Неожиданная похвала польстила «фараону», и у него возник интерес: что же достопочтенный лорд вкладывает в понятие внутренней силы?

Ричард верил сновидениям и прощал Гюго манеру общения — ведь египтянин уже часть плана и нужен в походе. Размышляя над вопросом, Ричард продолжил тешить его самолюбие, предположив, что в нем есть стержень, который еще никому не удавалось переломить. Излишняя осторожность и недоверчивость матроса сменилась легким уважением, и он поблагодарил собеседника за то, что его наконец-то воспринимают всерьез.

Ричард, облокотившись на ограждение палубы, произнес, что любой человек заслуживает того, чтобы его услышали. Соленый ветер трепал его волосы, и на миг он сам удивился своим словам — так легко они слетели с языка, хотя внутри все еще клокотала прежняя боль.

Гюго не отступал и продолжал забрасывать вопросами об их задачах и мотивах найма. На что получал ответ, что всему свое время и обо всем узнает позже. Ричард призвал подчиненного не волноваться и, сменив тему, порекомендовал обращаться к нему, если вдруг приснится странный сон, который потребует толкования.

К Гюго вернулся страх, и он вновь вспомнил про Глаз Гора. Заметив смятение матроса, Ричард тихим голосом продолжил, что трактовка снов — его увлечение.

Тут раздался громогласный голос сэра Алекса. Капитан любил проверять работу подчиненных и возмущался, почему палуба до сих пор не блестит как следует. Сэр Алекс, кивнув головой, поприветствовал Ричарда и уставился на Гюго.

Ричард, чувствуя ответственность, решил вступиться и напомнил капитану, что Гадти Гюго теперь в его подчинении. Сэр Алекс незамедлительно ответил, что корабль под его началом и порядки должны соблюдаться. Он также настаивал, что при его командовании на судне будет чистота. Следовательно, «фараон» закончит драить палубу и поставит свою «метку» в журнале.

Оспаривать правила в чужом монастыре смысла не было, и Ричард согласился, что сэр Алекс абсолютно прав. Чейз понимал, что авторитет капитана нельзя подрывать на глазах у команды, иначе это аукнется позже.

Ветер немного стих, и хмурый Гадти Гюго удвоил усилия, хоть и роптал, но продолжал наводить чистоту. Швабра скрипела по доскам в такт его негромкому ворчанию, и соленые брызги то и дело летели ему в лицо.

Выдраив палубу, «фараон» обратил внимание, что Ричард принес небольшой столик. На нем стояли глиняные стаканы и тарелки, в которых лежало несколько палочек. Египтянин подумал, что лорд наверняка проголодался, но далее аристократ достал деревяшку, обмотанную тканью.

Вновь раздался голос капитана, который приказал суровому Джо спуститься в трюм и принести бочонок вина. Джо в свою очередь подозвал Гюго и повторил приказ. Матрос утвердительно кивнул, не отрывая взгляда от Ричарда. Долго это продолжаться не могло — нужно было торопиться.

Возвращаясь обратно и кряхтя от боли в руке, Гадти увидел на холсте очертания леса и девушки. Боль на миг отступила, вытесненная удивлением. Первая мысль была именно такая. Подчиненный отправился в рубку сэра Алекса, где тот задержал его, как показалось, на целую вечность и отпустил с целым списком заданий.

Выслушав все наставления, Гюго вышел наружу и мотался по всему кораблю, передавая записки и приказы, тратя время на разговоры с командой, перекусы и игры в кости. Каждый раз, возвращаясь к своим обязанностям, он ловил себя на мысли, что снова и снова ищет глазами тот холст.

На обратном пути матрос увидел заходящее солнце и что художник заканчивает рисовать. Косые лучи заката золотили паруса и палубу, а в воздухе разливался густой, медовый свет.

Взор привлек холст с образом молодой девушки в осеннем лесу. Она была написана вполоборота и вытягивала руку, словно приглашая следовать за собой. Казалось, она вот-вот схватит тебя и увлечет вглубь полотна.

Гюго замер, забыв, куда шел и зачем. Время для него остановилось.

Девица улыбалась — не кокетливо, а по-доброму, будто делилась радостной тайной. Ее карие глаза смотрели прямо на тебя, живые и полные доверия. Маленькие янтарные сережки ловили свет, они были теплые и солнечные, как и ее улыбка. Русые волосы растрепал легкий ветер, и они будто замерли в движении, а с мягких губ словно готово было слететь теплое и нежное слово. Солнечная улыбка отражала все светлые чувства, застывшие в этом мгновении.

Ее босые ступни осторожно ступали по ковру из желтых и рыжих листьев, и кожей будто ощущался их хрупкий шелест. На ней были выбеленные ночная рубашка и накидка — удивительно нежный и домашний наряд, словно девушка вышла из уютной комнаты прямиком в лесную сказку.

В блеске ее глаз читалось озорное намерение — как у ребенка, затеявшего шалость. Взгляд ее устремлен чуть дальше, в сторону еле видного ручья, что лишь угадывался среди деревьев. И наконец приходило понимание: она зовет не просто пройтись по лесу, а искупаться в той холодной осенней воде, пока золотая пора не склонилась под зимней стужей.

Гадти Гюго замер и перевел взгляд в глубину леса. Среди стволов и уже почти голых ветвей можно было разглядеть птиц и белок. Их присутствие делало природу настоящей, дышащей, а девушка была частью этого леса, и все его обитатели приняли ее.

Он почувствовал, как к горлу подступил странный ком. За всю свою жизнь Гюго видел много женщин, размалеванных, доступных. Но такой — никогда. Эта была не для утех. Эта была… другая.

Подсматривающий боялся прервать момент, запечатленный Ричардом. В материальном уме «фараона» промелькнула мысль включить эту картину в стоимость их найма, и переданный образ девушки на холсте не покидал Гюго еще долгое время.

Он стоял так долго, что солнечный луч успел сползти с паруса и погаснуть за горизонтом. А Гюго все смотрел на холст, и в груди его, там, где под татуировкой скарабея билось жестокое сердце, вдруг шевельнулось что-то давно забытое. Что-то, чему не было места в его жизни. Может быть, нежность, тоска или первое за многие годы смутное желание чего-то большего, чем драки, деньги и дешевое вино.

Глава 11. Вигмар Афинский

Грек незаметно от часовых пробрался в трюм. В нос ударил тяжелый, спертый запах сырости, гнилого дерева, прогорклого масла и чего-то тошнотворного. Пальцы нащупывали путь по скользким от плесени доскам. Продвигаясь на ощупь, он искал желаемое. Воображение рисовало разные ужасы, да и реальность предлагала паутину, гнилое дерево, склизкие и неприятные наслоения. Глаза постепенно привыкли к темноте, и пальцы продолжили искать выпивку для ужина.

Сделав дело, Вигмар двинулся обратно по скрипучим доскам. Каждый шаг отдавался громким, предательским скрипом, и греку казалось, что сейчас весь корабль проснется и сбежится на этот шум. Шмыгнув носом, воришка учуял дым потухшей свечи и прижал к телу присвоенный шероховатый бочонок. Сердце зачастило; казалось, его биение было слышно. Грек сжал в руке золотую подвеску так, что след от молнии остался на ладони.

Взяв страх под контроль, Вигмар в приказном тоне крикнул прячущимся в темноте людям зажечь свечу. Послышалась возня и шепот. Из непроглядной тьмы раздался тихий голос, умолявший Вигмара говорить тише, дабы не разбудить сурового Джо.

Грек поклялся Зевсом, что сейчас заорет, и Джо будет вынужден выпороть всех кнутом.

— Нет! Мы поделимся, — ответил мужчина.

— Мы?

— Да. Рыжий Марк и краснокожий Нучото.

— А, дети Марса и Солнца. Вас ловили, трубку отбирали, а вы продолжаете…

При упоминании трубки Нучото зажег свечу и поднес огонь к лицу грека. Пламя выхватило из темноты лицо с широкими скулами, орлиным носом, глубоко посаженными черными глазами, в которых плескалась ярость. В глазах краснокожего читалась ненависть. Будто дикая кошка, Нучото быстро сократил дистанцию и оказался возле Вигмара. Грек сжал кулаки, готовясь выбивать перья из головы обидчика, но смугло-красные черты лица черноволосого воина смягчились. Нучото приблизился к самому уху Вигмара и шепотом посоветовал ему не умничать и уходить.

Марк поддержал друга, обвинив философа в тех же грехах и добавив, что не ему их учить.

Тем временем заскрипели доски, давая понять, что кто-то начал спускаться. Сердце Вигмара ушло в пятки. Вигмар тут же задул огонь у Нучото и оттеснил его к стене, где стоял Марк.

Следующим гостем оказался пьяный сэр Алекс, который, пошатываясь, направился прямо к бочкам. От него разило перегаром так сильно, что даже в темноте можно было определить, где он проходит. Капитан зачерпнул в кувшин вина и, пару раз споткнувшись, удалился, так никого и не заметив.

Нучото выругался на родном наречии — его косы зацепились за доску. Пока краснокожий выбирался из ловушки, Вигмар крикнул рыжему Марку и велел им убираться отсюда как можно скорее.

Рыжий сделал шаг вперед и тут же осекся, услышав, как доски вновь заскрипели. На этот раз это был недовольный Гадти Гюго.

Грек тоже спрятался и дождался, когда Гюго подойдет ближе. Когда тот поравнялся с бочками, Вигмар бесшумно, как кошка, выскользнул из укрытия, прыгнул на друга и зажал ему рот липкой ладонью.

«Фараон» сильно испугался и укусил его за кисть, отчего нападавший не смог сдержать тихого смешка. Гюго потянулся за кинжалом и пообещал, что в следующий раз проверит, какого цвета кровь у греков.

Приняв доброжелательный вид, Вигмар поклялся, что такого больше не повторится, и спросил, что отвлекло Гадти от работы и привело в трюм.

Завязался диалог, в котором Гюго жаловался на сэра Алекса, который вошел во вкус и приказал принести горячительного.

— Пока исполняешь прихоти лорда Алекса, я принесу в наш угол эля.

Запрокинув голову и пробормотав несколько проклятий, Гюго обозвал капитана куском тухлой говядины. «Фараон» рассуждал, что это «мясо» не может смириться с тем, что они стали работать на более крупную рыбу, и намеренно подкидывает лишней работы. От злости матрос постукивал по бочонку и вдруг вспомнил о картине Ричарда Чейза.

Необъяснимым образом ему стало спокойнее, и он стал настаивать, чтобы Вигмар поднялся на палубу и включил этот холст в сделку, который принесет им удачу.

Грек удивился и не хотел этого делать, но, сдавшись под напором угроз, отправился наверх исполнять прихоть «фараона».

Вигмар поднялся и, приоткрыв дверь, оценил обстановку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, вытесняя спертый запах трюма. Половину команды тошнило от качки, а часовые отвернулись в другую сторону. Грек выскользнул наружу и медленно подошел к Ричарду Чейзу, который уже отнес стол и сворачивал в тряпки принадлежности.

Гюго последовал примеру друга и вышел, чтобы доставить вино капитану.

Под заходящим солнцем Вигмар остановился напротив картины и принял задумчивый вид. Закатный свет золотил холст, и девушка на нем казалась живой, будто сейчас шагнет из рамы прямо в этот вечер.

Выждав паузу, он похвалил работу художника и поинтересовался, где тот учился такому ремеслу.

Ричард предостерег поклонника от излишней лести, но все же рассказал, что был период, когда он жил в Риме и вовлекал людей, которые могли пригодиться английской короне. Там вербовщик и встретил мало известного в узких кругах художника Иоганнеса, подмастерье Бертрама из Миндена.

Ричард многозначительно посмотрел на философа и понял, что эти имена для него — как об стенку горох, только создают лишние вопросы. Художник добавил, что мастер Бертрам написал известную картину «Сотворение Евы».

Вигмар чувствовал себя неловко, не знал, куда деть руки, и почесал грязную голову, с которой посыпались чешуйки кожи. Смутившись еще больше, матрос отошел и зачем-то встал на руки.

Толпа матросов, наблюдавшая за этим цирковым номером, замерла в недоумении.

Пройдя так несколько шагов, он окунул голову в ближайшее ведро. Каково же было его удивление, когда философ понял, что это не вода, а помои из отхожего места.

Вонь ударила в нос с такой силой, что у Вигмара перехватило дыхание. Кислая, сладковато-гнилостная жижа затекла в уши, в глаза, в рот. Его вырвало прямо в ведро, а потом, не помня себя от омерзения, рухнул на пол, закричал так, будто был ранен, и с визгом вскочил, чтобы прыгнуть за борт.

Всплыв, он принялся смывать гнусную жижу с головы. Разумеется, все услышали визг и гоготали, надрывая животы. Больше всех не унимались рыжий Марк и краснокожий Нучото, которые вышли из трюма и стали свидетелями прыжка. Они бы наверняка умерли от смеха, если бы знали истинную причину.

Ричард, одновременно чувствуя смятение и ответственность за подчиненного, тут же стер с лица улыбку и бросил за борт веревку. Она хлестнула по воде, и Вигмар, судорожно за нее ухватившись, повис на ней, как рыба на крючке. Схватив спасательный канат, грек вскарабкался обратно.

Вигмар с яростью опорожнил ведро за борт, затем подошел к спасителю и умоляющим взглядом призвал его к молчанию. В его глазах, красных от соленой воды и унижения, плескалась такая отчаянная мольба, что Ричард только кивнул.

Скоро последние смешки затихли, и все принялись за свои дела. Ричарда вскоре осенило, что, несмотря на всю абсурдность ситуации, философ выбрал опасный, но верный путь — смыть с себя позор раньше, чем его увидит команда.