Навстречу звезде

День первый, 19 августа

Метро. Очередной раз это метро. Полёт железного червя по кишкам пёстрого, как лицо старой проститутки, города. Серые, мёртвые лица людей, начинающих ежедневный забег на пути к целям, которые заставляют бежать ещё быстрей. К должностям, на которых надо нести большую ответственность и выполнять ещё больше работы. И всё, чтобы получать больше денег и удовлетворить потребности, причём даже не живота, а призрачные, не ясно, как возникшие, но такие невероятно жалящие взглядами общества потребности. Купить машину, квартиру, дорогой костюм, обвешаться украшениями, содержать жену и пару любовниц или мужа и любовников, или в любой другой комбинации. Это не важно, всё равно ничем из этого ты толком пользоваться не будешь, тебе просто будет некогда, тебе надо зарабатывать на следующее «благо». Но не дай бог у тебя чего-нибудь нет, тебя уничтожат взглядом окружающие серомордые. Будут обходить стороной как прокажённого. Ты не смог. Не добился. Слишком ленив и флегматичен для этого мира – вот что ты видишь в их выцветших от усталости и рутины глазах. А если ты говоришь, что тебе это не нужно – то всё ещё проще – ты сумасшедший или не созрел.

Запахи парфюма, сырости, перегара и стресса. Змеиный шёпот, мелькающие огни, сигналы телефонов, звонкая болтовня какой-то нимфетки. Когда же вы все сдохнете?! Или я. Без разницы. Лишь бы не видеть, не слышать, не быть…

Моя станция. И потекли потоки биомассы в погоне за счастьем. Хорошо, что работа недалеко, буквально в пятидесяти метрах от выхода из чистилища.

– Привет, Винс. Как дела? Что вечером будешь делать? Может, вспомним старое?..

«Уж точно не с тобой. Лучше, закрывшись в своей конуре, одному напиться».

– Давай до вечера отложим это решение, ещё весь рабочий день впереди.

– Номер знаешь, я всегда на связи.

Работа в газетном киоске всегда мне нравилась. Не мизерная зарплата, а именно работа. Нравилось вдыхать каждое утро запах свежей прессы, нравилось быть в курсе всех новостей мира, да много чего нравилось… Даже, а может, и главное – нравилось наблюдать за людьми, снующими из метро и в него. Моё рабочее место как огромный человеческий глаз, а люди как муравьи, бегущие к своим муравейникам и из них.

Работал я тут давно, уже лет пять. Устроился, как только выгнали из университета за прогулы. Преподаватели хвалили меня, я умён, но любил погулять и выпить, конечно, в учебное время тоже. И всё бы ничего, но сменили декана, и новому, как водится, необходимо было устроить перемены, провести ревизию, революцию… мать его. Вот и устроили проверку посещаемости, поотчисляли «бродяг».

Ларёк был маленьким, тесным. Белая краска, которой его когда-то покрасили, местами облезла, оголив ржавое тело будки. По соседству стоял ларёк с едой и напитками. В нём работал Большой Патрик. Большим его называли шутя, он был почти карлик. Маленький Большой Патрик с толстыми линзами очков и засаленными чёрными волосами. В потёртых джинсах и старомодном свитере, пахнущем нафталином и дешёвым табаком. С разбитой жизнью, но не раздавленным эго.

Патрик вечно болтал, и порой появлялось впечатление, что говорит он с момента пробуждения и до того, как провалиться в сон. Говорил он быстро, я даже не всегда успевал понимать, о чём. Всегда удивляли такие люди. Я не знаю, когда они думают, если всё время болтают, и, как правило, болтают о пустом. О политике, на которую никак не влияют. О знаменитостях, которых никогда не увидят и чья жизнь не влияет на них. О диетах, о балетах, о шекспировских сонетах. В общем – громкие, пустые люди.

День как день. Это всё, что можно было бы сказать об очередном пролетающем мимо меня времени. Ничего особенного. Всё то же беспорядочное чтение журналов и газет. Вялые продажи безликим людям макулатуры. Единственное, что отличало этот день, – я решил вести дневник. Когда-то в университете преподаватель истории рекомендовал всем вести дневник для самоанализа. Эта его идея была интересной, я даже потратил пару минут на начало своего дневника, но запал быстро пропал. В этот день я решил начать вести дневник из-за непреодолимого желания проораться, поделиться накипевшим. У меня нет близких людей и желания их заиметь. Я целые дни проводил с горами напечатанных текстов и решил делиться своей жизнью с листами бумаги. Я не писатель и требовать от своего текста удобоваримости не стану, да и перечитывать не собираюсь, это лишь взгляд маленького человека на прессом давящий на сознание окружающий свинцовый мир.

Приятной неожиданностью оказалось то, что ведение дневника позволяло рабочему времени идти быстрее и мне лишний раз не приходилось сидеть и разглядывать лица снующих прохожих сквозь грязное стекло ларька.

Так, за размышлениями над дневником и прочтением пары статей из журнала о дикой природе прошёл этот рабочий день. Я бы и не узнал, что уже пора домой, если бы не Патрик, отвлёкший меня от чтения, притворившись покупателем и спросив журнал с выдуманным, невероятно пошлым названием «Мохнатое ущелье 21».

Он, как я и ожидал, прибежал в одну минуту восьмого, чтобы утащить меня в наш «штаб» пить пиво. Уже не интересуясь моим желанием. Отпираться было бессмысленно, да и лень. Штабом Патрик по-детски называл здание больницы, которое пытались возвести неподалёку много лет назад, но инвестора посадили, нового не нашли, и на снос денег никто не выделял.

По пути в недостроенное здание мы взяли по несколько бутылок дешёвого крепкого пива и трупики иссушенных рыб, бережно завёрнутые в целлофан. В отличие от дешёвого светлого, крепкое обладало хотя бы каким-то пивным привкусом. Светлое же было похоже на газированное подсолнечное масло, разбавленное водой с добавлением соли и лимонной кислоты. А на напитки приятней у нас не было денег. Через несколько минут мы на месте.

Недостроенное здание детской больницы заросло травой и кустарником, располагалось оно за крупным торговым центром. Не было огорожено и не охранялось. Днём дети здесь играли в войну, ночью собиралась и пьянствовала молодёжь. Мы с Патриком много раз были здесь, мне нравилось это место своей уединённостью, а ему схожестью с постапокалиптичными локациями из компьютерных игр. Пройдя вглубь ветшающего здания, преодолев баррикады из мусора и лужи испражнений, мы остановились у окна, закрытого снаружи от нежелательных глаз порослью клёна и тополя. Беседа как всегда родилась из разговора о том, как прошёл день. Патрик рассказывал о просроченных сосисках, которые он сегодня продавал в хот-догах. Он сам их подменил, купив в социальном магазине и забрав себе свежие. Рассказывал о красотках-студентках, которые хихикали сегодня над его шутками. И о мужчине в голубом костюме-тройке, отказавшемся от сдачи, в 3 раза превышающей сумму заказа. Я запивал всю эту дешёвую информацию таким же пивом и заедал такой же вонючей рыбой. Спросив меня о моих делах, он услышал рассказ о невероятном, на мой взгляд, чуде. О том, что где-то в северных морях учёные обнаружили вид бессмертных медуз. Это же колоссально, существование бессмертия само по себе. Эти медузы не то чтобы были неуязвимы и в простецком понимании бессмертны. Они, попадая в неблагоприятные условия, заболевая или получая травму, просто перерождались из собственной ткани. Вечное цикличное существование. Невероятное чудо. Мой рассказ подействовал на него, так же как и его истории действовали на меня. Мы допили, и удовлетворённые пустой беседой, решили идти по домам.

Возвращаться домой на метро было ещё омерзительнее, чем ехать на работу. Теперь вонь подземки смешалась с моей собственной вонью из смеси рыбы и пива. Выбравшись на воздух, уже еле сдерживая рвотные позывы, я вдруг отрезвел из-за представшей перед глазами картины.

У обочины в пыли, прикрытый упаковкой от разрекламированного по всем TV-каналам шоколада с невероятно нежным вкусом, который позволяет почувствовать непередаваемые ощущения, и как праздничный колпак надетым на голову стаканчиком из-под кофе, лежал раздавленный котёнок. Рыжая шерсть стала серой, налипшая на неё жвачка… Кровь изо рта и левой глазницы, неестественно выгнутый позвоночник. Повседневный триумф человека над природой. Громогласный крик о бесконечном безумии своей погони за всевластием. И так каждый, в ежедневном стремлении уснуть чуточку значимее, сделать хоть шажочек к тому, чтоб подчинённых стало больше, а вождей меньше. Своеобразная, жутко пахнущая своей глупостью игра в царя горы. Где гора – это точка на горизонтали, и надо забраться вертикально вверх как можно выше. И вот ползут по головам, по телам, по стонущим и сдавшимся в сладостную высь. Повыше от чадящих гниющих тел, как можно дальше от вида собственной жестокости. И, о боги! Ура! Добрался! Цель достигнута! Выше всех! Самый главный! Но вся вонь поднимается вверх, а борьба была жестокой, а конкурентов так много, что до горизонта лишь тела тех, кто не смог, и смрад.

С этими мрачными мыслями я прошёл под серой аркой в свой двор, заключённый в такие же серые, выщербленные временем муравейники многоэтажных зданий. В центре двора красовалась давно заржавевшая и поломанная детская игровая площадка, обещающая детям, выросшим в таком районе, такую же искорёженную жизнь. Моя квартира была на первом этаже одного из этих муравейников. Однокомнатная малосемейка – угол, где я прятался от опротивевшей мне жизни в давно прогнившем обществе.

Всегда, заходя в подъезд дома, я испытывал напряжение и старался поскорей зайти в квартиру. Мне очень не хотелось встречаться с соседями, любезно здороваться с этими незнакомыми людьми. Квартира была такой маленькой, что из прихожей просматривался дальний угол комнаты, и лишь кухня скрывалась за стенами ванной с туалетом. Дощатые крашеные полы скрипели, обои выцвели там, где на них падал дневной свет, в люстре горела лишь одна лампочка из возможных трёх. Но всё это меня устраивало, это была моя пещера, и скрип досок даже придавал какой-то уют и дополненность всему этому логову.

Каждый вечер я слушал матерные вопли соседей сверху, прерывающиеся грохочущей музыкой с такими же нечленораздельными воплями в качестве текста. Улыбаясь при встрече, демонстрируя своё прекрасное воспитание, по вечерам они выписывали такие замысловатые нецензурные обороты в истошных криках, что разгадать значение некоторых фраз для меня было невозможным. Через стены своей квартиры я слышал орущие телевизионные политические дебаты вперемешку с воплями рекламы, которые руководили соседским сознанием и так же сознаниями миллионов внемлющих. Каждый день эти напоказ воспитанные при встрече люди в своих квартирах на полную громкость врубали мешающие спать и есть, заполняющие собой сознание, навязчивые трели. Чтобы не дай бог не дать возможность родиться собственной мысли. До горечи смешно слышать из рупора телевещания о проблемах со свободой выбора в каком-нибудь отдалённом регионе и необходимости это пресечь, вперемешку с задорными криками рекламного ролика «купи или стань несчастным». Так и навевает стихи какого-то поэта:

Наконец заснул под очередные разборки соседей, кто кому изменяет и кому сколько денег на личные нужды из нищего семейного бюджета положено. Сон был мутный как плевок курильщика, наполненный неясными всхлипами, стонами, тревогой и жаждой из-за дешёвого пива.

День второй, 20 августа

Сквозь забрала опущенных век, в тонкую щель еле увидел орущий на меня будильник. Лёгкое головокружение и тошнота от вкуса во рту заставили всё-таки шатаясь идти на кухню. Мыльно-рыльные процедуры совместно с крепким чёрным кофе слепили из газообразного меня нечто человекоподобное, и я вышел в этот манящий запахами автомобильных выхлопов мир.

В похмельной голове по дороге в подземку были мысли о вчерашних соседских криках на ночь. Мужчина кричал на женщину, обвиняя её в измене. Приводил доводы в виде переписки мнимых любовников, задержек жены на работе, её новых дорогих духов. Женщина агрессивно всё опровергала, упрекая мужчину в недоверии, которое её оскорбляет. Не дослушать эту перебранку мне помог сон. Обычно всё заканчивалось слезами женщины и пасующим мужчиной, семейная жизнь продолжалась. То ли женщина была такой хитрой предательницей, то ли мужчина таким отходчивым, а может, это такая сериальная любовь с жаркими скандалами и бурей страсти.

Мои мутные мысли одинокого мужчины увели меня далеко от скандала соседей вместе с летящим вагоном поезда в дебри сути измен.

Архетипически измена с контрацепцией не может считаться изменой, потому что биологический материал любовников не смешивается, основная цель полового акта не может быть достигнута. И получается, что защищённый секс не измена вовсе, а удовольствие ради удовольствия. Как десерт на полный желудок, как аттракцион в парке. Бессмысленно, но приятно. Но это лишь с позиции биологической, без социальных аспектов.

Измена – безусловное предательство, если изменяющий обещал этого не делать. Дал клятву при венчании или при регистрации брака, или в бытовом диалоге. А если нет? То и измены быть не может. Ведь если один человек обвиняет другого в измене, которая не была оговорена ранее как недопустимое действие, то он, по сути, обвиняет партнера в том, что тот предал не свои идеалы, мысли, ожидания, а пострадавшего. Получается, что изменник повинен в том, что не предугадал мнение любимого человека, виноват в том, что он другой. Но мы ведь все разные.

Наверное, плюс ко всему, измена или нет – зависит от качества любви, её взаимности и её питания. Любовь, рождённая из страсти и живущая за счёт плотских утех, – изменой для неё будет спонтанный секс, жаркое соитие тел. Для любви, питающейся желанием создать семью и детей, изменой будут регулярные долговременные отношения на стороне, с иллюзией второй семьи. Любовь, рождённая из сродства душ, не потерпит шёпота сакральных разговоров и нежных поцелуев под звёздами. Невзаимная же любовь не жизнеспособна, и измен в ней быть не может, она неполноценна.

Из-за подземного полумрака на поверхности казалось светлее, чем обычно. Несмотря на смог и пасмурную погоду, где-то в высоте угадывалось солнце.

Лёгкий ветерок уносил обрывки бумаги и пластиковый пакет вдоль по улице. Грязная ворона гналась за ним… Толчок в плечо чуть не свалил меня с ног. Обернувшись, я увидел огромную спину мужчины в чёрной кожаной куртке, с гориллой, откусывающей блин от штанги, и в обтягивающих накачанные ноги спортивных штанах. Он даже не обернулся, как будто и не заметил, что чуть не снёс меня. Я выругался про себя. Не удивился бы, увидев, что у этого мужика такая же обезьянья морда, что и на куртке. Забравшись в свой ларёк, я ещё долго не мог отойти от негодования. Поясницу немного тянуло от толчка, и это не давало мне забыть тяжеловеса. Я высматривал в прохожих подобных атлетов, чтоб убедиться, что не ошибаюсь по поводу их звериных лиц. Далеко не все бодибилдеры, естественно, подобны тому, что толкнул меня. Я даже уверен, что большинство из них – хорошие ребята. Скорее всего, тип, которого я встретил, и такие, как он, – совокупность комплексов, невоспитанности и огромного тела, дающего им хоть какую-то уверенность в себе. Неудачный биоментальный сплав, брак в общественном строе.

И вот среди прохожих идёт горилла того же типа. Руки в окружности как у меня ноги, отсутствие шеи, шире трёх средних людей. Лицо угрюмое, взгляд, исподлобья метающий молоты во всех, кто проходит мимо. Такое впечатление, что воин идёт врукопашную на врага или wrestler поднимается на ринг под шквал аплодисментов. Для кого весь этот фарс? Для чего все эти мышцы?

Само по себе наслаждение от физических нагрузок ненормально. Получать моральное, а может, частично и физическое удовлетворение от ощущения боли после тренировки, осознавая, что эта боль свидетельствует о вероятном приросте мышечной массы, а, следовательно, приближает к идеалу данного времени, – абсурд. Всё равно, что получать удовольствие от ожога о горячую сковороду при наличии желания хорошо прожаренного куска мяса. Или ломать себе кости, ведь они станут прочнее в месте перелома. Истинно более честное удовольствие – съесть кусок мяса и запить большим глотком пива, нежели извращённо улыбаться, стиснув челюсти от боли, поигрывая намеренно порванными мышцами перед зеркалом. Что-то садогомосячное есть во всём этом. Я всеми руками за испытание большинства удовольствий, доступных человеку, и этого сомнительного удовольствия тоже, но оно одно из самых странных. Удовольствие от телесного страдания… Если отбросить всю шелуху, то это почти самобичевание, только в угоду моде, а не богу. Вериги одним, штангу другим… Прости меня, Господи, что-то я далеко ушёл…

И в целом красота, полученная через боли и страдания, наполненные удовольствием от этих страданий, – какое-то самоудовлетворение в ежовых рукавицах. Хочешь удовольствия – получай его в чистом виде, встречай рассветы, провожай закаты. Не по тебе? Кури, бухай, люби. Хочешь проверить свой организм и не можешь без физического экстрима, взберись на Эверест, переплыви Ла-Манш. Речку у бабушки, на холм в соседнем лесу… Красота тела не должна быть целью, она должна быть следствием образа жизни. Либо его безобразие также… В конечном счёте, тело никогда не цель, а лишь средство.

– Ты чего не здороваешься? Я вчера такую штуку покурил… огонь! До утра по закоулкам сознания бродил, – прервал мои критичные мысли Патрик, даже не дожидаясь моего ответа. – Звёзды вокруг, голос, хоть и укоряющий, но почему-то очень приятный. У меня ещё осталось, хочешь?

– У тебя покупатели… – прервал я восторженный монолог и кивнул в сторону его рабочего места, где уже собралось три человека, не успевшие позавтракать нормальной едой.

Он взглянул на меня всё ещё восторженными от наркотических галлюцинаций глазами и бодро ушёл. Я остался наедине со своей любимой макулатурой. Под руки попался пёстрый жёлто-синий журнал естественнонаучной направленности. Листая его, я наткнулся на статью о современных тенденциях лёгкой промышленности. Основой статьи была реклама некоего технолога, разработавшего способ изготовления ткани из грибов. Одежда из грибов, как утверждалось, похожа на дефицитную сейчас кожаную. Дышащая, водоотталкивающая, но тоньше и оттого легче. Всё хорошо, но интересно, кожаная одежда пахнет кожей, а грибная? Можно себе представить. Заходишь в вагон метро после дождя, а от тебя яркий грибной аромат. А из ядовитых грибов, интересно, делают одежду? Подошла бы людям, живущим за городом и боящимся собак. Собака, конечно, всё равно порвет, если захочет, но пострадавший будет чувствовать вместе с болью частичное удовлетворение, месть с каждым укусом, за каждый укус… Раньше уже делали обувь из рыбьей кожи, пытались прясть нитки и получать ткань из паутины. Но всё получалось очень дорого. Из рыбьей кожи можно и сейчас найти ботинки в элитных магазинах. Возможно, со временем эта обувь станет доступней. Рыбу всё меньше едят из-за отравленных водоёмов, она полна тяжёлых металлов и прочей дряни. Интересно, что синтетическая мода более динамично развивается, но, несмотря на всё ее разнообразие, одежда и обувь из природных материалов всегда вызывают интерес и спрос, а пиджак из переработанных пластиковых бутылок – лишь отвращение. Как бы экологично это ни было.

За чтением этого журнала и прошёл день. Отвлекаясь только на продажи, я пополнил библиотеку своих знаний ещё несколькими бесполезными фактами. День прошёл, и слава богу. Пора идти домой, пока Патрик не подкатил со своими неполезными предложениями.

На всех столбах, стенах ларьков, выходах и входах в метро, остановках общественного транспорта лишайными корками болтались разноцветные рекламные плакаты. Приглашения на тренинги. Личностный рост, продажи, психология, пикап, жёсткие переговоры, лидерство, ораторское искусство, здоровый сон за час в день, суперзрение, суперпамять… Интересно представить себе человека, прошедшего все эти тренинги. Супермен современности. Только цель у всех тренингов какая-то не та. Не душевная. Safekeeping Super Skills Rainmaker – такое корявое, как и эти курсы, имя подошло бы этому супергерою. Алый, обтягивающий тело костюм, развевающийся плащ с золотой бахромой и скрещённые восходящий кривой линией тренд и кожаная плеть на груди под устрашающей аббревиатурой SSSR. Тренд как символ успеха в современном мире, а плеть как собирательный символ фаллоса, агрессивных методов действия и сексуальной извращённости. Только кого и от чего сможет спасти этот герой? На двери моего подъезда тоже была прилеплена реклама – «Курсы обольщения для всех». Такая универсальность лишь добавляла уверенности в моральном разложении общества. Нет уже ни Марса, ни Венеры. Всё одна большая прожорливая чёрная дыра.

Набив желудок купленными по дороге бургерами с кофе и залив всё это порцией вонючей водки то ли для, то ли от нервов, завалился на кровать.

Так неестественно и опустошающе, но отчего-то приятно лежать после трудового дня, смотреть глупое шоу по телевизору. И в то же время вращаться вместе с планетами вокруг звезды, которая плывёт в галактике, в космосе…

Уплывая вместе со звёздами от телеэкрана в царство Морфея, я забылся сном.

Тьма сна окутала меня. Я задыхался. Стоял во мраке и судорожно глотал горячий воздух. Вглядывался во тьму до боли в глазах, чувствовал, что в ней что-то есть.

День третий, 21 августа

Утро. Ужас. Как выключается этот будильник? Где ведро с кофе? Где носки? Измазал пол-лица зубной пастой, пока чистил зубы. Как хорошо, что на улице полумрак, как хорошо, что в метро сегодня так тесно и можно повиснуть между тёплыми, плотно прижатыми куртками. Наконец-то уютное рабочее, от всех закрытое место.

В моём ларьке было старое примитивное радио. Не включал его, наверное, год. Сегодня из-за плохого сна никак не мог проснуться, в глазах будто был песок, и вместо обычных журналов и газет решил послушать радиоприемник.

По радио вещал какой-то доморощенный философ. В его голосе слышался нездоровый восторг. Создавалось впечатление, что он в состоянии эйфории.

То ли его так возбуждали собственные мысли, то ли какие-то вещества. Наиболее запомнился мне один фрагмент его монолога:

«Однажды, а скорее всего, даже вдруг. Ты ловишь, а скорее даже в тебя вонзается переосмысление. И недолго, в мучениях, в тяжёлых ночных думах, а стрелой вонзается в висок новое видение всего окружающего. Как решение всех проблем, как избавление от всех жизненных вопросов и сброс с плеч всех камней, – понимание полнейшей и истиннейшей постоянной победы жизни над смертью. И не борьбы, не конкуренции, а постоянного, циклического доказательства бессмертия жизни, бессмертия самого великого и единственно-истинного чуда в мире нашего сознания.

Наблюдая за случайно сгорающими в языках пламени костра, сплетёнными в стремлении продолжить свой род насекомыми… За пробивающими все преграды ростками бледно-зелёной зелени, выросшей на чьём-то прахе… За жирной, потной бабой, облизывающей свои пальцы после очередной порции… Ты видишь лишь многочисленные оттенки яркого света жизни, играющего в многогранности нашего мира.

Всё, что ты видишь, становится эмоционально узким, ёмким, единым. Ты видишь царство и царствование жизни во всём. И это прекрасно всегда.

Обрести ощущение всепреемственности царства жизни можно, лишь зародив-подарив-создав новую жизнь».

Мне бы его восторги и видение. Я вижу вокруг один зловонный тлен. Может, он глупец, а может, мудрец, а может, всё дело в том, что он принимает перед своими выступлениями. Как вечно весёлый Патрик со своими ежедневными пробами новых веществ, стимулирующих сознание.

Сменил радиоканал на новостной. В новостях, как всегда, где-то на юге ликвидировали повстанцев, борющихся за независимость и желающих вернуться к заветам предков. Где-то на севере шли демонстрации. Там требовали введения инноваций и внедрения новых технологий во все сферы жизни и, главное, в правительство. Реорганизации на всех фронтах. Так и получается. Где-то тянут в будущее, где-то в прошлое, а в итоге всё стоим в настоящем. И видим хорошую жизнь либо впереди, либо позади, но не здесь.

Время из-за нехватки сна тянулось невероятно долго. Время. Бесформенное бесконечное для самого себя, но конечное для всего остального.

В газете с криминальной сводкой как всегда море крови политики и горя. Душераздирающие истории конца времени для многих людей. Отец вёз сына от бабушки в день его рождения. Дома уже накрыт праздничный стол, развешаны украшения, приглашены гости. И на полпути время у отца с сыном кончилось в искорёженной машине. А через несколько часов, за минуты до прихода гостей, оно кончилось и для оповещённой патрульными матери. Кончилось привязанной к крюку люстры бельевой верёвкой. Когда читаешь такое, хочется, чтобы время можно было повернуть вспять, но нельзя съесть салат, а потом его приготовить.