Свет чужих фонарей

Вообще-то практически полное отсутствие денег случалось с Пашкой не так часто. Он просто мастерски научился распоряжаться семейным бюджетом, планируя траты на еду, одежду, коммуналку и прочие важные пункты, – впору давать уроки бывалым домохозяйкам. Раз в месяц на карту матери приходила пенсия по потере кормильца, которую Пашка снимал сразу и прятал в нескольких тайничках в квартире. Два раза в месяц он получал зарплату в ТСЖ дома, где мыл полы, и тоже прятал. Он примерно рассчитывал, сколько можно потратить за неделю на еду, и от этого уже отталкивался при выборе продуктов, стараясь не вылезать за рамки дозволенного. Одной из статей расхода был пункт «матери» – пряча от стыда глаза, она подходила и просила у Пашки денег на алкоголь, и ему было проще дать, чем переживать, что она станет искать его заначки. Иногда Пашке даже удавалось скопить немного денег на непредвиденные расходы.

Но в этом месяце этих самых непредвиденных расходов оказалось слишком много. Во-первых, накопленное ранее пришлось потратить на Новый год и праздники. В декабре нужно было купить Ване костюм на утренник, сдать деньги на Деда Мороза в саду. А еще Ваня очень просился на новогоднее представление в театре, про которое им рассказали в садике, – пришлось пойти и уехать оттуда на такси, так как братишку вдруг затошнило. Плюс подарок на Новый год – железная дорога, о которой мальчишка грезил несколько месяцев. Затем – десять дней выходных, когда все питались дома и на продукты ушло существенно больше денег, чем обычно. Последней каплей стала покупка зимней шапки и ботинок для Вани – он как-то неожиданно вырос так, что шапка перестала закрывать уши, а ботинки – налезать на ноги. По правде говоря, рукава куртки и штанины тоже стали коротковаты, но купить еще и новую зимнюю одежду не было просто никакой возможности. К тому же где гарантия, что она не станет Ваньке мала уже к следующей зиме?

Как итог – пенсия будет только на следующей неделе, зарплата – в конце недели в пятницу, а денег не осталось совсем. Пашке страшно не хотелось ни у кого просить в долг, он вообще не любил просить кого бы то ни было о чем бы то ни было. А клянчить деньги на еду и вовсе унизительно.

Что-то нужно придумать, до пятницы еще четыре дня, которые надо прожить. Видимо, придется попросить бухгалтера выдать зарплату пораньше, вроде бы не должна отказать – тетка она нормальная, а Пашка зарекомендовал себя ответственным работником.

Когда через три минуты, обслужив стоявшую перед Пашкой клиентку, кассирша произнесла: «С вас сто шестьдесят три рубля», парень не сразу понял, что обращаются к нему.

– Сто шестьдесят три рубля, – вновь процедила полная лохматая кассирша сквозь зубы.

Только сейчас Пашка заметил, что Ваня тайком положил на ленту упаковку «Эмэндэмс», причем даже не самую маленькую, и теперь, когда все товары пробиты и кассирша ждет оплаты, схватил добычу и прижал к себе.

У Пашки перехватило дыхание от ужаса. Сейчас придется отбирать у брата сладости, тот расплачется, и весь магазин узнает, что денег у Пашки только сто рублей и все, что он может себе позволить, – это дешевые макароны и плавленые сырки.

– Я… У меня только вот… – Пашка вынул из кармана смятую, грустную от такого беспросветного одиночества купюру и положил перед кассиршей. – Я больше из дома не взял. Ваня, отдай «Эмэндэмс».

Он протянул руку к брату. У Вани моментально выступили слезы на глазах.

– Ну пожа-а-алуйста! – захныкал ребенок, не желая расставаться с пачкой вожделенных разноцветных шариков.

– Ваня, отдай сейчас же, у меня не хватит денег!

– Я оплачу! – Молодая женщина, стоящая в очереди за братьями, поспешно вынула из кошелька сотенную купюру и протянула недовольной кассирше.

– Спасибо, – тихо сказал Пашка, не в силах поднять на спасительницу взгляд.

Одной рукой он схватил покупки, другой взял Ванину ладошку, и они быстро вышли из супермаркета.

– Сколько раз я просил тебя ничего не брать в магазине! – со злостью отчитал Пашка Ваню на улице, не замедляя шага.

– Но мне так захотелось, «Эмэндэмс» такие вкусные! – оправдывался ребенок.

Никакого раскаяния в голосе не слышалось, он был счастлив, так как получил любимое лакомство, а для такого все средства хороши.

– Я не буду тебя больше брать в магазин, – пообещал Пашка, но развивать тему не стал.

Не было никакого смысла ругать мальчика, который в силу возраста пока не понимал – да и не должен был понимать, – в каких паршивых условиях они живут последние несколько лет и как сильно их жизнь отличается от жизни обычных, «благополучных» детей. Раз уж так случилось, что сегодня у Ваньки есть такой повод для радости, ладно уж, пусть порадуется.

Матери дома по-прежнему не было. Заглянув в комнату и увидев, что там темно и диван пуст, Ваня вздохнул, но ничего не сказал. Он понял, что брата вопросы о маме раздражают, и решил больше его сегодня не расстраивать, хватит с него и пачки со сладостями.

– Иди руки помой! – скомандовал Пашка, сам первым делом зайдя в ванную.

Потом он отправился на кухню, мрачную из-за перегоревшей лампочки в люстре, быстренько вскипятил воду, посолил, вывалил туда всю пачку макарон – как раз на завтра хватит – и, пока они варились, натер оба сырка. Макароны с обычным, не плавленым, сыром были бы, конечно, вкуснее, но и такое блюдо голодному Пашке казалось верхом кулинарного искусства.

Поужинав, Ваня отправился в детскую смотреть мультики, а Пашка сел делать уроки на кухне. Настроение у него после ужина существенно поднялось, и, доделав алгебру с геометрией и выучив параграф по истории, он даже согласился почитать брату горячо любимого «Карлсона». Где мать и когда она придет, Пашка не знал, но хотел, чтобы появилась она дома уже после того, как Ваня ляжет спать. Если она явится раньше, то Ванька повиснет на ней с вопросами и разговорами, Пашка будет его оттаскивать и объяснять, что мама болеет и не может с ним поиграть. Эти сцены в их доме повторялись многократно, очень утомляли и оставляли в душе ощущение брезгливости, гадливости. Опускать голые руки в грязную воду и выжимать замаранную тряпку было не так противно.

В полдесятого Пашка уложил брата в кровать и пошел на кухню доделывать русский. Примеры по алгебре парень щелкал как орешки, сложноподчиненные предложения давались ему гораздо хуже, но и с ними ближе к одиннадцати он покончил.

Ваня видел уже, наверное, десятый сон, а вот Пашка заснуть так просто не мог. Ему всегда не спалось, если матери не было дома. Самому себе он пытался доказать, что беспокоится не о ней, а о том, что их с Ваней заберут в детдом, если с ней что-то случится. И даже почти в это верил. Но каждый раз, когда поздно вечером он слышал, как открывается входная дверь и мать заходит в квартиру, напряжение отпускало все его тело совершенно не потому, что детдом откладывался. В этот момент Пашка просто радовался, что с матерью все в порядке – в относительном порядке, – хотя ни за что бы себе в этом не признался.

Так и на этот раз, услышав, как входная дверь скрипнула, впустив мать в прихожую, Пашка облегченно вздохнул и готов был уже провалиться в сон, но произошло нечто необычное. Дверь в их комнату тихонько распахнулась, и луч света просочился из коридора внутрь. Пашка совсем чуть-чуть, на маленькую щелочку, приоткрыл глаза, не желая выдать, что не спит.

Мать тихо зашла в детскую, подошла к кроватке Вани, наклонилась к нему, слегка потрепала волосы и поцеловала в щеку. Ваня продолжал сопеть как ни в чем не бывало, а у Пашки перехватило дыхание. Он зажмурился, и сердце его забилось, как пойманная в силки утка. Мать передвигалась по комнате практически бесшумно, но Пашка услышал – даже, скорее, почувствовал, – что она подошла к его кровати. Он ждал, что вот-вот мамины руки дотронутся до его спутанных отросших волос.

Но ничего не произошло. Через минуту дверь детской с легким щелчком закрылась, луч света исчез и в комнате воцарилась кромешная темнота – как будто стало даже темнее, чем было.

Пашка повернулся со спины на живот, уткнулся в свою видавшую виды подушку, и почти беззвучное рыдание вырвалось из его груди, а слезы потекли из глаз.

Уже утром, проснувшись по будильнику в семь, он увидел на тумбочке около своей кровати две купюры, каждая по тысяче рублей. Со смесью удивления и радости взял их и положил в карман брюк, висящих на стуле. Сегодня можно чуть выдохнуть, продукты на ближайшие несколько дней у них теперь точно будут, а в конце недели уже зарплата. О том, почему он так горько плакал ночью, он себе думать запретил. Не было этого, приснилось.

А еще ему сегодня снился папа. Они всей семьей ехали в машине, мама была за рулем. Машина остановилась, папа вышел.

«Нет! Папа, не уходи! Мама, не уезжай!» – кричал двенадцатилетний Пашка. Он уже не мог вспомнить, кричал ли он это тогда на самом деле или уже после ему начали сниться сны, где он своим криком пытается предотвратить траурное, пахнущее ладаном неизбежное. Каждый раз, просыпаясь утром после такого сна, Пашка физически ощущал в районе грудной клетки каменный ужас из-за того, что должен был тогда что-то сделать, но не смог.