Ветер с Востока, кровь с Севера

–После полудня, – повторила она, уже без прежней силы, голос слегка дрогнул.

– Не опаздывай.

Она резко развернулась и, не глядя на стражников, почти побежала обратно к сеням, к теплу, к привычным стенам, которые вдруг показались не такой уж надежной защитой. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ней, отсекая мороз и… ощущение только что выпущенного кота из подвала.Тэмуджин остался стоять у стены. Руки в рукавах зипуна сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.. Слова жгли, как раскаленные угли: …проклинает… растерзает толпа…Он верил ей. Здесь, в этом городе, он был зверем в загоне. Его жизнь висела на волоске, зависела от прихоти бояр и страха перед Ордой. И она, эта белокожая княжна с глазами зимнего неба, была лишь самым ярким, самым ненавистным воплощением этой враждебности.

–Уроки…– прошептал он по-монгольски, и в этом слове не было ничего, кроме яда и расчета. Он посмотрел на своего коня. Животное спокойно жевало удила, его темные глаза были доверчивы и лишены злобы.

–Вот кто настоящий князь, – подумал Тэмуджин с горькой нежностью. Без каменных стен. Без ненависти.

Он сделал глубокий вдох. Колючий морозный воздух обжег легкие. Запах свободы был так близок и так недостижим. Его взгляд скользнул к высокому частоколу, окружавшему двор, к воротам, охраняемым людьми Гаврилы. Сталь клетки ощущалась физически. Но теперь у него была цель. Маленькая, опасная. Учи язык. Узнай врага. Ищи слабое звено. Его темные глаза, лишенные тоски, загорелись новым, холодным огнем – огнем выживания и назревающей мести. Он посмотрел в сторону хором, туда, где скрылась Ярослава. После полудня, княжна. Не опаздывай.Война продолжалась. На новом поле боя.

Глава 4.Тени в Скриптории

Трапезная палата Благовещенского монастыря на окраине Новгорода, временно переоборудованная под скрипторий. Конец ноября. Поздний пасмурный день.

Весть о бубонной чуме, вспыхнувшей в Ладоге, пришла на рассвете. Паника, тихая и липкая, как смола, поползла по городу. Князь Мирон, опасаясь за семью и видя в монастырских стенах хоть какую-то защиту и изоляцию от возможного гнева горожан, направленного на "проклятого басурмана", в спешке перевез домочадцев и "гостя" в подворье Благовещенской обители. Трапезная, обычно шумная и пропахшая квашеной капустой и щами, теперь была пустынна и неестественно тиха. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным вековой пылью, воском от оплывших свечей в железных подсвечниках да резким запахом железо-галловых чернил. Длинные дубовые столы, за которыми обычно трапезничали монахи, были завалены пергаментами, свитками, чернильницами и песочницами для просушки текстов. Высокие узкие окна с мутными слюдяными вставки пропускали скупой серый свет, отбрасывая длинные тени. Ярослава сидела за одним из столов, спиной к слабому свету окна. Она была одета скромно, по-монастырски: темно-синяя шерстяная понева юбка, простая льняная рубаха с узким воротом, поверх – серая валяная безрукавка. Густые волосы цвета спелой ржи были туго заплетены в одну косу и скрыты под темным платком, завязанным под подбородком. Ее обычно белое, гладкое лицо казалось усталым, под глазами легли синеватые тени. Серо-голубые глаза, лишенные прежней ледяной ярости, смотрели на разложенный перед ней лист пергамента с текстом на славянском, но взгляд был рассеянным, устремленным куда-то внутрь, к образам чумных пятен и горящих посадов. Запах чернил, обычно знакомый и даже приятный, сегодня раздражал, напоминая о гниении. Приказ отца –продолжать "уроки" здесь, в этой мрачной тишине казался ей теперь не просто ненавистным, а кощунственным. Учить его, пока люди мрут?

Тэмуджин сидел напротив нее, по другую сторону стола. Пространство между ними было завалено свитками и чернильницами невидимая, но ощутимая баррикада. Он был в том же нелепом зипуне из грубой овчины, выданном в хоромах. Его смуглая кожа в полумраке казалась землистой, резкие скулы выступали еще острее. Короткие черные волосы были всклокочены он часто проводил по ним рукой в знакомом жесте раздражения. Его темно-карие глаза, лишенные привычной тоски по степи, теперь горели иным огнем – напряженным, настороженным. Запах чумы, доносившийся с улицы вместе с тревожными криками гонцов и погребальным звоном колоколов, был ему знаком. Смерть не щадила и степь. Но здесь, в этих каменных стенах, под тяжелым небом, она казалась особенно неотвратимой и чужой. Он чувствовал взгляды немногих оставшихся монахов не только ненависть, но и суеверный страх: Божья кара за то, что приютили басурмана?Его собственная ярость была приглушена этим всеобщим ужасом, сменившись холодной, цепкой настороженностью зверя, почуявшего невидимую опасность.Он смотрел не на пергамент перед Ярославой, а на ее лицо. На усталость в уголках губ, на тени под глазами. Видел, как ее пальцы, обычно такие уверенные, сейчас беспомощно теребили край пергамента. Впервые за все время он не видел в ней лишь врага. Он видел человека, испуганного тем же невидимым врагом, что и он. Это открытие было странным, почти тревожным.Ярослава почувствовала его взгляд. Она подняла глаза. Их взгляды встретились в полумраке скриптория. Никакого привычного ледяного вызова, никакого молчаливого оскала. Было лишь удивление с ее стороны и та же настороженная оценка – с его.

Что?– спросила она тихо, голос ее звучал хрипло от молчания и напряжения.

– Пергамент кончился? Или чума на нем проступила?

Горечь в голосе была не направлена лично на него, а на всю эту бессмысленность.Тэмуджин медленно покачал головой. Он указал пальцем с коротко остриженным ногтем на текст перед ней.

Это… письмо? – спросил он по-славянски, тщательно подбирая слова. Его произношение было грубым, но понятным.

– От кого? О чем?

Он не спрашивал о чуме. Он спрашивал о тексте. О чем-то конкретном, осязаемом в этом море ужаса.Ярослава взглянула на пергамент. Это был указ архимандрита о порядке молитв во время мора.

–Указ,– ответила она коротко, отводя взгляд. Ей не хотелось объяснять. Не хотелось говорить.

– О молитвах. Бесполезных.

Последнее слово сорвалось шепотом, полным отчаяния.Тэмуджин нахмурился. Он уловил тон.

–Бесполезных? Почему? – он настаивал, его темные глаза не отпускали ее.

– Слова… не лечат?

В его вопросе не было насмешки, лишь попытка понять логику этих запертых в камне людей.

Ярослава резко подняла на него глаза. В серо-голубых озерах вспыхнула старая искра гнева, смешанная с новой горечью.

–Лечат?– она почти засмеялась, но звук вышел горьким и сдавленным. – Нет, не лечат! Они… успокаивают. Дают ложную надежду. Пока люди умирают на улицах!

Она швырнула перо на стол. Капля чернил брызнула на пергамент, расплываясь черным пятном, похожим на чумной бубон.

–Как ваши шаманы с бубнами! Танцуют, кричат а смерть приходит все равно!

В ее голосе звучала не только злоба на него, но и на все – на Бога, на чуму, на бессилие.Тэмуджин не смутился. Он внимательно смотрел на нее, на это чернильное пятно, на дрожащие руки. Его собственный страх отступил на мгновение, уступив место странному, аналитическому интересу.

–Шаман… не лечит тело, – произнес он медленно, подбирая слова с усилием.

– Он… бьет в бубен. Отгоняет злых духов страха. Чтобы дух воина… не сломался. Чтобы не бежал.

Он сделал паузу, его темные глаза встретились с ее взглядом, полным непонимания и гнева.

–Страх… хуже чумы. Он убивает быстрее.

Его слова прозвучали не как защита шаманов, а как констатация жестокой истины, выученной в степи.Ярослава замерла. Гнев в ее глазах поутих, сменившись изумлением и… невольной мыслью. Страх убивает быстрее.Она видела, как горожане впадают в панику, как грабят лавки, как готовы растерзать первого встречного по подозрению. Да, страх был убийцей. Она посмотрела на чернильное пятно, на свое дрожащее перо. На его смуглое, серьезное лицо. Он говорил не о вере. Он говорил о выживании. О силе духа. Впервые его слова не вызвали в ней немедленного отторжения. Они заставили задуматься.Молчание повисло густое, тяжелое, нарушаемое лишь потрескиванием свечи. Запах горящего воска стал вдруг отчетливым.

–Покажи,– неожиданно сказал Тэмуджин, нарушая тишину. Он указал на пергамент с указом.

– Буквы. Эти… для молитв.

Он не просил учить. Он просил показать. Увидеть врага –слова – в лицо.Ярослава колебалось мгновение. Потом, почти машинально, пододвинула пергамент к нему. Она взяла другое перо, обмакнула его в чернильницу. Рука дрожала меньше.

–Вот…– ее голос был тихим, лишенным прежней ледяной силы.

– Это – «Б». Она вывела на чистом краю пергамента четкую букву. Буки. Как в слове «Бог».Она не смотрела на него, сосредоточившись на линии пера.Тэмуджин склонился над столом. Его темные глаза внимательно следили за движением ее руки. Он видел уверенность линий, контрастирующую с его собственным невежеством в этих знаках. Видел тонкие пальцы, держащие перо. Запах чернил, ее близости теперь это был легкий запах ладана и монастырского мыла, смешанный с ее привычной травяной ноткой и воска заполнил пространство между ними.

Буки,– повторил он старательно, следя за формой буквы.

– "Бог."

Он произнес слово без почтения, лишь как звук. Потом указал на другую букву в тексте.

– А это?

–«Р»… Рцы,– ответила Ярослава, выводя и эту букву.

– Как в слове «Русь».

–Русь,– повторил он, и в его голосе прозвучал знакомый, но уже приглушенный холодок. Он посмотрел на нее.

–Ваша земля. Ваши стены.

Он провел пальцем по столу, словно очерчивая границы.

–Заперты. От чумы. От… нас.

В "нас" не было угрозы, лишь констатация факта.Ярослава встретила его взгляд. Серо-голубые глаза были сложными: горечь, усталость, и… вопрос.

–А ваша степь? Там нет стен. Нет чумы?

Тэмуджин усмехнулся коротко, без веселья.

–Степь… стена другая.Он широко раскинул руки, изображая бескрайность.

–Очень большая. Чума… приходит. Уходит. Как ветер. Как враг. Не спрячешься. Надо… быть сильным. Быстрым. Или умереть.

Он замолчал, его темные глаза стали далекими, уносясь в воспоминания о просторах, где страх гнали прочь галопом и свистом стрел.

–Здесь… стены давят. Страх… растет внутри. Как плесень.

Он ткнул пальцем в грудь, потом посмотрел на чернильное пятно на указе.Ярослава смотрела на него. На этого "дикого зверя", который только что назвал страх плесенью, растущей в каменных стенах. И в его словах была жестокая, неудобная правда. Запах сырости и плесени в углах скриптория вдруг показался ей особенно сильным. Она опустила глаза на пергамент, на две выведенные ею буквы «Б» и «Р». Мост из чернил между двумя мирами. Хрупкий, как пергамент.

–Покажи еще,– попросил Тэмуджин, его голос вернул ее к реальности. Он указал на следующую букву. Его тон был уже не требовательным, а… заинтересованным. Деловым.Ярослава кивнула, почти незаметно. Она обмакнула перо.

–Это – «А». Аз…

Она начала выводить букву. Рука была почти твердой. Вражда не исчезла. Чума не отступила. Но в этой мрачной, пропахшей страхом и чернилами комнате, над листом пергамента, их война на миг сменилась странным, вынужденным перемирием познания. Они учили не только буквы. Они, сами того не желая, приоткрывали завесу над чужим, непонятным миром друг друга. Тэмуджин внимательно следил за движением пера, его смуглое лицо сосредоточено. Ярослава чувствовала его взгляд на своих руках, на пергаменте. Запах чернил, воска, далекий звон колокола и это новое, тихое напряжение не ненависти, а напряженного внимания висело в воздухе скриптория. Тени от свечей плясали на стенах, как призраки чумы, но здесь, за столом, был островок хрупкого, неловкого контакта. Вдруг за тяжелой дверью скриптория послышались торопливые шаги и приглушенные, тревожные голоса. Перемирие кончилось. Реальность, жестокая и неумолимая, стучалась в дверь.

Глава 5.Чёрные Знаки

Келья в братском корпусе Благовещенского монастыря, превращенная в покои для князя Мирона. Начало декабря. Поздняя ночь.

Тишина монастырской ночи была гнетущей, нарушаемой лишь завыванием ветра в узких окнах да приглушенными стонами из соседних келий, где лежали заболевшие слуги. Воздух в маленькой, низкой комнате с голыми каменными стенами был спертым, пропитанным тяжелыми, ужасными запахами сладковато-гнилостным духом болезни, едким дымом тлеющих в жаровне можжевеловых веток тщетная попытка очистить воздух, резким уксусом, которым протирали поверхности, и подспудным, въедливым страхом смерти. Единственный источник света сальная свеча в железном шандале на грубо сколоченном столе отбрасывал дрожащие, гигантские тени на стены, делая знакомое пространство чужим и пугающим. Запах горящего сала смешивался с кошмаром, витавшим над ложем боярина.Ярослава стояла на коленях у изголовья деревянной кровати, покрытой грубым монастырским полотном. Ее статная фигура казалась ссутулившейся, сломленной. Темная шерстяная понева и рубаха были помяты, платок съехал набок, выпустив прядь выбившихся из тугих кос волос цвета спелой ржи теперь тусклых, слипшихся от пота и слез. Ее лицо, обычно белое и гладкое, как фарфор, было серым, изможденным. Глубокие синеватые тени легли под глазами, лишенными былой ледяной ясности. Серо-голубые озера были мутными, полными немого ужаса и беспомощности. Она держала в своих тонких, но сейчас дрожащих пальцах огромную, тяжелую руку отца. Кожа на ней была горячей, сухой, как пергамент, а под мышкой зловеще пульсировал страшный, распухший бубон – черный знак чумы. Каждое хриплое, прерывистое дыхание Мирона было ножом в ее сердце. Отец… Нет…Тэмуджин стоял в дверном проеме, застыв, как изваяние. Его смуглая кожа в тусклом свете свечи казалась почти черной. На нем был тот же грубый зипун поверх рубахи. Широкие скулы резко выступали на осунувшемся лице. Темно-карие глаза, привыкшие к смерти, но не к такой медленной, вонючей, беспомощной были широко раскрыты, в них читался не страх за себя, а острое, аналитическое понимание катастрофы. Запах болезни ударил в ноздри, знакомый и оттого еще более ужасный. Он видел спину Ярославы, ее ссутуленные плечи, слышал ее прерывистое, почти беззвучное рыдание. Видел огромную фигуру князя Мирона, могучего, как дуб, а теперь сведенную жаром и болью в трясущийся комок под грубым одеялом. Исчез оплот. Исчез порядок. Исчезла защита его собственная, призрачная, и ее, реальная. Его прагматичный ум уже просчитывал последствия: Если он умрет… Город в панике… Монахи… Стража… Они растерзают меня как козла отпущения. Первого встречного чужака.

Ярослава почувствовала его присутствие. Она не видела, но знала. Она резко обернулась, ее мутные, заплаканные глаза метнулись к двери. Увидев его смутную фигуру в проеме, в ее взгляде не было привычного гнева или презрения. Был лишь дикий, животный ужас и… немой вопрос. Что делать? Помоги!Этот взгляд, полный беспомощности, ударил Тэмуджина сильнее любой угрозы. Он привык к ее льду, к ее стали. Эта разбитость была чуждой, пугающей.

–Уходи! – прохрипела она, но в голосе не было силы приказа, лишь отчаянная мольба.

– Не смей смотреть! Не смей видеть!

Она пыталась прикрыть отцовскую руку, скрыть страшный знак, как будто это могло остановить неумолимое.Тэмуджин не ушел. Он сделал шаг в келью. Каменные стены сжимались вокруг. Запах чумы, горящей можжевеловой хвои и ее слез смешивался в тошнотворный коктейль.

–Видел… раньше, – сказал он тихо, по-монгольски, но она поняла суть. Его голос был низким, лишенным эмоций, как у лекаря, констатирующего факт. Он подошел ближе к ложу, не касаясь, лишь внимательно глядя на лицо Мирона, на его сухие, потрескавшиеся губы, на мутные, невидящие глаза.

–Жар. Сухость. Бубон… под мышкой?– он сделал жест, указывая на место. Его скулы напряглись. Он знал, что это значит. Смерть ходила рядом, и ее дыхание было здесь, в этой комнате.Ярослава кивнула, не в силах вымолвить слово. Слезы текли по ее серым щекам беззвучными ручьями. Ее гордость, ее сила все рассыпалось прахом перед лицом этой невидимой гибели.

–Вода, – произнес Тэмуджин резко, переходя на славянский, глядя прямо на нее. Его темные глаза были жесткими, требовательными.

– Чистая. Холодная. Много. И… уксус? Есть?

Он огляделся, увидел глиняный кувшин и миску с уксусом на столе.

Ярослава, оглушенная горем, машинально кивнула снова.

–Вода… в сенях. В бочке…– прошептала она.

–Уксус… тут

–Принеси воды,– приказал он, и в его тоне не было места для возражений. Это был голос человека, привыкшего действовать в смертельной опасности.

– И чистых тряпок. Все, что впитывает. Он уже двигался к столу, схватил миску с уксусом. Его движения были быстрыми, точными, лишенными суеты. Он смочил в уксусе край своего рукава, грубой ткани зипуна, и поднес к носу князя . Резкий запах заставил Мирона слабо дернуться, из горла вырвался хриплый стон. Тэмуджин не отдернул руку.

–Дыши, князь, – пробормотал он по-своему. – Сильнее.

Ярослава, словно во сне, поднялась с колен. Ее ноги подкашивались, но его приказ, его внезапная решимость зажгли в ней крошечную искру чего-то, кроме отчаяния. Действовать.Она выбежала из кельи в темные, холодные сени. Запах сырости и дерева был глотком свежести после удушающей атмосферы больной комнаты. Она нащупала в темноте деревянное ведро, черпак, с грохотом опустила его в бочку с ледяной колодезной водой. Холод брызг окатил лицо, ненадолго вернув ясность. Она схватила несколько грубых льняных полотенец, висевших на гвозде. Вода. Тряпки. Мысли путались. Он… помогает? Почему? Но некогда было думать. Она ворвалась обратно в келью, неся полное ведро воды, брызги летели на пол.Тэмуджин уже отодвинул одеяло, обнажив мощную, но теперь покрытую испариной грудь Мирона. Он быстро смочил в уксусе одно из принесенных Ярославой полотенец.

–Охлаждай, – бросил он ей, не глядя, указывая на ведро и сухое полотенце.

– Лоб. Шею. Руки. Часто. Меняй.

Сам он начал осторожно, но решительно протирать уксусом грудь, подмышки избегая страшного бубона, шею князя. Резкий запах уксуса смешивался с запахом болезни, создавая едкую, обжигающую ноздри смесь. Мирон стонал, пытаясь отмахнуться слабой рукой. Тэмуджин ловил его руку, возвращая на место, его движения были твердыми, но не грубыми.

–Лежи. Борись.

Его слова звучали как заклинание.Ярослава, дрожащими руками, окунула полотенце в ледяную воду. Холод обжег пальцы. Она выжала тряпку, слишком сильно, вода хлынула на пол. Она сжала губы, подавив рыдание, и приложила мокрый холод к пылающему лбу отца. Он застонал громче, но потом, спустя мгновение, его дыхание чуть выровнялось. Она увидела, как его губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Надежда, острая и болезненная, кольнула ее.

–Вода… дай ему пить,– скомандовал Тэмуджин, не отрываясь от своей работы. Он снова смочил уксусное полотенце.

–Мало. Но часто. Заставь.

Он посмотрел на нее. Его темные глаза в тусклом свете были серьезны, сосредоточены. Никакой ненависти. Никакого превосходства. Только жесткая необходимость выживания.

–Его сила… твоя сила сейчас. Пойми.

Ее серо-голубые глаза встретились с его взглядом. Страх и отчаяние еще были там, но теперь их теснила новая, хрупкая решимость. Он был прав. Ее сила была нужна отцу. Сейчас.Она кивнула, коротко, резко. Взяла черпак, набрала чистой воды. Поднесла к сухим, потрескавшимся губам Мирона.

–Пей, батюшка,– ее голос дрожал, но звучал.

– Пей, ради Бога…

Она осторожно влила несколько капель ему в рот. Он сглотнул с трудом, закашлялся. Она не отступила, повторила снова. Кашель стих. Он сделал еще глоток. Маленькая победа.

Они работали молча, в такт прерывистому дыханию больного. Ярослава с холодными компрессами, с водой. Тэмуджин с едким уксусом, с растираниями. Их движения сначала были неловкими, мешали друг другу в тесном пространстве у кровати. Однажды ее рука с мокрым полотенцем столкнулась с его рукой, держащей пропитанную уксусом тряпку. Они вздрогнули, отдернули руки, их взгляды встретились на миг растерянные, чужие. Но крик Мирона от новой волны жара заставил их забыть о неловкости. Снова наклонились над ложем. Постепенно выработался ритм. Она охлаждала – он протирал уксусом. Она по капле поила он поддерживал голову отца своей сильной рукой. Запахи смешивались: смерть, уксус, ледяная вода, пот их собственных усилий. Никаких слов, кроме коротких указаний: Воды, Полотенце, Держи. Их вражда, их ненависть, их различия все это растворилось в липком, вонючем кошмаре этой ночи. Остались только двое людей у постели умирающего, отчаянно пытающихся отвоевать у чумы хоть клочок жизни. Тени от единственной свечи плясали на стенах, как демоны, но свет, маленький и слабый, боролся. Они боролись. Вместе. Не как княжна и напоминания намерений Орды в случае неповиновения . Как два воина в самой страшной битве. Без знамен. Без кличей. Только с ведром воды, уксусом и хрупкой, невероятной надеждой против черных знаков смерти.

Глава 6.Соль и Кинжалы

Трапезная палата Благовещенского монастыря. Середина декабря. Холодное, серое утро.

Острая угроза чумы миновала. Князь Мирон, ослабленный, но живой, спал в своей келье под присмотром лекаря. Воздух в трапезной, еще недавно спертый от страха и лекарств, теперь был наполнен другими запахами: дымящимся ржаным хлебом, только что вынутым из печи его теплый, дрожжевой дух боролся с остатками вчерашней вонючей жженой полыни ,густым ароматом овсяного киселя с конопляным маслом,слабым, но упорным запахом влажной штукатурки и старого дерева. Длинные дубовые столы были почти пусты лишь на одном, у единственного окна с мутной слюдой, стояли две деревянные миски, кувшин с квасом и краюха хлеба. Скупой рассветный свет едва пробивался сквозь слюду, оставляя большую часть зала в глубоких, холодных тенях. Тишину нарушали лишь далекие удары монастырского колокола к заутрене да скрип половиц под ногами единственной служанки, Матрены, хлопотавшей у печи в дальнем углу. Запах относительного спокойствия был обманчивым как тонкий лед над черной водой.Ярослава сидела за столом, спиной к свету. Она выглядела изможденной, но не сломленной. Темные круги под глазами все еще были видны на ее бледном, гладком лице, но щеки потеряли серый оттенок безысходности. Густые волосы цвета спелой ржи были туго заплетены в скромную косу и скрыты под темным платком. На ней была простая шерстяная понева и теплая стеганая безрукавка поверх льняной рубахи – одежда служанки, а не княжны. Ее серо-голубые глаза, утратившие ледяную броню, смотрели на миску с киселем с усталой отрешенностью. Пальцы вяло перебирали деревянную ложку. Она чувствовала странную пустоту после адреналина борьбы за жизнь отца. И еще более странное чувство отсутствие привычной ненависти к человеку, сидевшему напротив. Запах свежего хлеба щекотал ноздри, но аппетита не было. Она украдкой взглянула на Тэмуджина.

Он сидел напротив, его смуглая кожа в полумраке казалась темнее обычного. Он был в том же грубом зипуне поверх рубахи, но держался прямо, без прежней тоскливой скованности пленника. Его черные, коротко остриженные волосы были влажными он только что умылся ледяной водой у колодца во дворе. Пронзительные темно-карие глаза не смотрели в пустоту, а изучали Ярославу с тихой, настороженной оценкой. Он медленно жевал свой хлеб, движения челюстей были размеренными, сильными. Он тоже чувствовал сдвиг. Враг? Да. Но враг, который не сбежал, когда смерть стучала в дверь. Враг, который сражался рядом. Это меняло правила. Он заметил, как ее взгляд скользнул по его рукам – сильным, с короткими ногтями, со следами недавней работы у постели больного. Он протянул руку к деревянной солонке грубой вырезанной фигурке медведя стоявшей посреди стола.

–Соль? – спросил он на ломаном, но четком славянском. Не приказ. Не насмешка. Простой вопрос. Его темные глаза встретились с ее взглядом.

Ярослава вздрогнула, словно разбуженная. Ее серо-голубые глаза расширились от неожиданности. Он первым нарушил тягостное молчание. И не упреком, не вызовом. Она машинально кивнула, не в силах найти слова. Он взял щепотку крупной серой соли и посыпал ее кисель в миске. Потом посыпал свой. Простой, бытовой жест. Но в контексте их прошлого взрывоопасный. Он передал солонку ей. Их пальцы не коснулись, но расстояние между ними сократилось на толщину деревянного медведя.

–Спасибо, – прошептала она, беря солонку.

Голос звучал хрипло от неиспользования и смущения. Она посыпала свой кисель, избегая его взгляда. Горечь стыда за прошлые слова собака, зверь подкатила к горлу.

–За… за ту ночь. За отца.

Она не смогла сказать больше. Поднять глаза.

Тэмуджин медленно кивнул, отломив еще кусок хлеба.

–Чума… злой дух. Бьет сильных и слабых. Не разбирает.

Он произнес это без тени злорадства, как констатацию.

–Ты… сильная. Не сломалась.Он не сказал "как воин", но смысл витал в воздухе. Он отпил кваса из деревянной чаши. Его темные глаза были серьезны.