Ветер с Востока, кровь с Севера

–Я знаю… что думала. Раньше.

Он не стал повторять ее оскорбления. Просто констатировал факт. —Знаю.

Ярослава подняла на него глаза. В серо-голубых озерах читалось смятение, стыд и что-то еще недоверчивое удивление. Он признавал ее ненависть. Не оправдывался. Не требовал извинений. Просто знал. Этот странный, почти неприличный для их положения разговор в полумраке пустой трапезной казался сном. Запах хлеба вдруг стал приятным, теплым. Она взяла ложку, попробовала кисель. Он был пресным, но соль оживила вкус.Дверь из кухни скрипнула, нарушая хрупкое перемирие. В трапезную впорхнула Матрена, служанка князя Мирона, полная, румяная женщина лет сорока с вечно озабоченным лицом и слишком громким голосом. От нее пахло жареным луком, дымом печи и дешевым благовонием, которым она щедро поливала свой платок, чтобы заглушить кухонные запахи. Ее маленькие, хитрые глазки быстро скользнули по сидящим за столом, оценивая расстояние между ними, выражение их лиц. На ее круглом лице расплылась слащавая улыбка.

–Княжнушка! Да ты совсем не кушаешь!– запричитала она, неся к столу глиняную миску с дымящимися пирожками.

– Измучилась, бедная, за батюшкой ходя! На, родимая, горяченьких, с репой да грибами! Только что из печи!

Она поставила миску перед Ярославой с таким усердием, что кисель в ее миске расплескался. Запах жареного теста и начинки перебил все остальные.

–И вам, господин… гость наш,– кивнула она Тэмуджину, но ее взгляд скользнул по нему быстро, без тепла, как по неодушевленному предмету.

– Подкрепляйтесь! Силы нужны! Она нарочито громко вздохнула, отирая руки о фартук. "

–Ох, времена-то какие! Батюшка ваш, княжна, слава Богу, отходит, да силы-то у него, сокрушились, сердешного… А враги-то не дремлют, не дремлют! Шепчутся, злобствуют в городе-то! Слышала, на вече опять кричат, что басурман-де нашему городу гибель принес, чуму накликал!

Ярослава нахмурилась. Ее спокойствие сменилось раздражением.

—Матрена, не суесловь. Отец спит. И чума от Бога, а не от людей.

Она отодвинула миску с пирожками.

– Не хочу.

Тэмуджин не притронулся к пирожкам. Его темные глаза сузились,изучая лицо служанки. Он уловил фальшь в ее слащавом тоне, напряжение в пухлых руках, слишком быстрый, скользящий взгляд. Запах ее благовоний был резким, навязчивым, как маска. Он почуял неладное. Этот внезапный напор, эти "добрые" пирожки, эти слова о врагах и вече… Его воинское чутье, притупившееся в монастырских стенах, напряглось.

—Враги?– спросил он ровно, по-славянски, глядя прямо на Матрену.

– Какие враги? Где?

Матрена заерзала, ее улыбка стала еще шире и ненатуральнее.

–Ох, да кто их разберет, господин! Темный народ! Бояр неразумных подбивают! Говорят, мол, пока батюшка ваш, княжна, слаб, надо… решить проблему.

Она многозначительно кивнула в сторону Тэмуджина.

–Чтобы гнев Орды, мол, не обрушился раньше времени,малоли что . Безумцы! Она аж плюнула для убедительности, но глаза ее бегали.

–Я вот слышала, у Никиты Мясника люди собрались горячие головы. Ох, страсти-то!

Она вдруг схватилась за подол фартука.

–Ой, а у меня каша на плите убежит! Кушайте на здоровье, голубчики! И, не дожидаясь ответа, она юркнула обратно в кухню, хлопнув дверью.

Тишина после ее ухода стала гулкой, тяжелой. Аромат пирожков теперь казался приторным, отталкивающим. Ярослава побледнела. Она посмотрела на Тэмуджина. В ее серо-голубых глазах читался страх не за себя, а за него. И гнев на Матрену, на эту глупую, ядовитую болтовню.

–Не слушай ее, – сказала она резко, но в голосе слышалась тревога.

– Бабьи сплетни. Отец встанет на ноги, все уляжется.

Тэмуджин не отвечал. Он поднялся из-за стола, подошел к узкому окну. Прислонившись лбом к холодной слюде, он прищурился, вглядываясь в монастырский двор. Запах мороза и дыма с улицы ворвался в щели. Его смуглое лицо было напряжено, как у зверя, учуявшего опасность. Он видел не только монахов, спешащих на молитву. Он видел двух мужчин в грубых зипунах, не монастырских, стоящих у ворот, слишком беспечно, слишком на месте. Он видел, как один из них что-то передал молодому послушнику, сунув в руку монету. Он видел, как послушник, оглянувшись, кивнул и быстро пошел в сторону братского корпуса в сторону кельи князя Мирона.

–Не сплетни, – произнес Тэмуджин тихо, но так, что каждое слово падало как камень.

Он отступил от окна, его темные глаза, полные холодной ярости и странного удовлетворения от подтверждения худших подозрений, устремились на Ярославу.

–Ловушка. Готовится. Здесь.

Он кивнул в сторону кухни, откуда доносился приглушенный голос Матрены.

–И она часть ее. Запах лжи сильнее ее духов.

Его рука инстинктивно потянулась к поясу, где в обычной жизни висел нож. Но пояса не было. Только грубая веревка, стягивающая зипун. Клетка снова захлопывалась, но теперь в ней явно пахло кровью.

Глава 7. Железо и Дым

Бра́тский корпус Благовещенского монастыря, коридор перед кельей князя Мирона. Поздний вечер, спустя несколько часов после разговора с Матреной.

Тишина монастырской ночи была взрезана, как ножом. Воздух в низком, тесном каменном коридоре вибрировал от приглушенных криков, лязга железа и тяжелых шагов где-то снаружи, во дворе. Скудный свет одинокой масляной лампадки у образа в нише дрожал, отбрасывая прыгающие, искаженные тени на грубо отесанные стены. Запах святости окончательно выветрился, осталась только вонь осады.

Тэмуджин стоял спиной к тяжелой дубовой двери кельи Мирона. Его смуглое лицо в прыгающем свете было неподвижной маской концентрации. Зипун сброшен, осталась лишь темная льняная рубаха, закатанная по локти, обнажая жилистые предплечья. В одной руке он сжимал тяжелую деревянную скамью, поднятую с пола, – жалкое подобие щита. В другой короткий, крепкий обломок костыля, найденный в углу, с заостренным концом. Его пронзительные темно-карие глаза, лишенные всякой тоски, горели холодным, расчетливым огнем зверя, загнанного в угол и готового драться насмерть. Каждый нерв был натянут, уши ловили каждый звук извне: треск факелов, приглушенные команды, злобный рев толпы. Никита Мясник. Имя врага обрело плоть и голос. Запах надвигающейся резни был знаком пыль, пот, металл и страх.Ярослава прижалась к стене рядом с ним. Ее статная фигура в темной поневе и стеганке казалась меньше, сжавшейся от ужаса, но не сломленной. Лицо, бледное как лунный свет, было напряжено, губы плотно сжаты. Густые волосы цвета спелой ржи, выбившиеся из-под платка, прилипли к вискам от пота страха. Серо-голубые глаза, широко раскрытые, метались от запертой двери кельи отца оттуда доносилось его слабое, тревожное бормотание к лицу Тэмуджина, к дальнему концу коридора, откуда ждали удара. В руках она судорожно сжимала тяжелую чугунную сковороду, прихваченную из кухни. Ее пальцы коченели от страха и холода камня. Запах гари заполнял ноздри, вызывая тошноту. Они пришли за ним. Чтобы убить. Здесь. Сейчас.Мысль билась, как пойманная птица. Но рядом стоял он. Враг. И единственный щит.

—Слушай,– его голос, низкий и резкий, как удар камня о камень, заставил ее вздрогнуть. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к повороту коридора.

– Их много. Будут ломиться. Сюда. К двери.

Он кивнул на дубовый полог.

Ты – за мной. Близко. Бей.

Он указал острым концом костыля в сторону воображаемого противника.

–По голове. По рукам. Что ближе. Не думай. Бей.

Его инструкции были краткими, жестокими, лишенными сантиментов. Инструкции выживания.

–Отец не выйдет. Дверь держит?

Последнее было вопросом. Жизненно важным.

Ярослава кивнула, сглотнув ком в горле. Голос не слушался. Она уперлась плечом в косяк рядом с засовом. Дуб был холодным, твердым, реальным.

–Держит,– прохрипела она.

Засов толстый брус железа был на месте. Маленькая крепость.Тэмуджин коротко кивнул. Его внимание снова ушло в коридор. Внезапно крики снаружи стали громче, ближе. Послышался грохот кто-то ломился в наружные двери корпуса. Потом дикий, торжествующий рев. Двери не выдержали. Топот множества ног, звяканье оружия, пьяные выкрики покатились эхом по каменным переходам. Запах толпы нестираной шерсти, хмеля, человеческой немытой злобы ворвался в коридор, смешиваясь с гарью и страхом.

–Идут, – прошептал Тэмуджин.

Не предупреждение. Констатация. Его пальцы сжали скамью и костыль так, что костяшки побелели. Мышцы спины под тонкой рубахой напряглись, как тетива. Он прижался к стене у поворота, сливаясь с тенью. Живая ловушка.Первые двое ворвались в коридор, запыхавшиеся, с перекошенными от азарта и хмеля лицами. В руках дубины, окованные железом. Один, коренастый, с бычьей шеей, нес факел, от которого плясали безумные тени. Запах горящей смолы и пота ударил в нос.

–Где он?! Где басурманская погань?! – орал второй, худой, с бегающими глазами.

– Выдавай,княжна , не то хуже будет!

Они еще не видели Тэмуджина, слившегося с тьмой за поворотом. Их взоры устремились на Ярославу, прижавшуюся к двери, со сковородой в дрожащих руках.Это была их ошибка. Мгновение невнимательности.

Тэмуджин двинулся. Не крича, не рыча. Молча, стремительно, как рысь. Скамья в его руке описала короткую дугу и со всей силой ударила коренастого в бок, ниже ребер. Раздался глухой стон, хруст. Факел выпал из ослабевшей руки, покатился по полу, зашипел на влажном камне, наполняя коридор клубящимся, едким дымом и тревожным, пляшущим светом. Человек рухнул на колени, хватая ртом воздух.Худой ошалело взвыл, замахиваясь дубиной. Но Тэмуджин был уже рядом. Острый конец костыля, как клык разъяренного вепря, вонзился в предплечье нападавшего. Кость хрустнула. Дубинка с грохотом упала. Человек заорал нечеловеческим голосом, хватая окровавленную руку.

–Бей! – рявкнул Тэмуджин Ярославе, отступая на шаг, прикрываясь скамьей. Его темные глаза метали молнии в полумраке, высматривая новых врагов.Ярослава увидела коренастого, пытавшегося подняться. Увидела его перекошенное от боли и ярости лицо, обращенное к ней. Страх сдавил горло ледяной рукой. Но его приказ Бей! Не думай! пробился сквозь оцепенение. С криком, в котором смешались ужас и ярость, она рванулась вперед и со всей силы ударила тяжелой чугунной сковородой по голове поднимающегося мужчины. Глухой, кошмарный звон металла о кость прозвучал в коридоре. Человек рухнул обратно, беззвучно. Запах крови медный, теплый, ужасный мгновенно смешался с гарью и потом.Из дыма и тени за поворотом вывалились еще трое. Увидев распростертые тела и Ярославу со сковородой, замахивающуюся на окровавленного худого, они на мгновение застыли. Их глаза, дикие от хмеля и злобы, расширились от неожиданности. Они ждали испуганную девчонку и безоружного пленника ситуации. Увидели кровавый хаос.

–Сука! Убила Петраха! – взревел один, огромный, с топором на коротком топорище.

– Режь их!

Они бросились вперед единой массой. Топор, нож, заточенная лом. Смерть в трех обличьях.Тэмуджин отшвырнул скамью им под ноги. Передний, с ножом, споткнулся, рухнул. Огромный с топором замер на миг, выбирая цель: Ярославу или Тэмуджина? Третий, с ломом, рванулся к Тэмуджину.Ярослава, увидев топор, занесенный над ней, вскрикнула и инстинктивно отпрыгнула назад, к двери. Топор со свистом рассек воздух, вонзившись в дубовый косяк с глухим стуком, высекая щепки. Человек яростно дернул его, пытаясь вытащить.Тэмуджин встретил атаку человека с ломом. Он ловко уклонился от первого размашистого удара, почувствовав ветерок у виска. Лом с лязгом ударил о каменную стену. Прежде чем нападавший успел замахнуться снова, Тэмуджин всадил заостренный костыль ему в бедро. Человек завыл. Тэмуджин выдернул костыль, готовый к следующему удару. Но в этот момент споткнувшийся ранее поднялся, держа нож. Его глаза, полные бешенства, были прикованы к спине Тэмуджина.

–Сзади! – крикнула Ярослава, забыв о своем страхе. Ее крик был пронзительным, как сигнал тревоги.

Тэмуджин, не оглядываясь, резко пригнулся. Нож просвистел над его головой. Он развернулся на пятках, как волк, и костылем, как дубиной, со всей силы ударил нападавшего в висок. Тот рухнул как подкошенный.Но огромный вытащил топор из косяка. Его маленькие глазки пылали ненавистью. Он игнорировал Ярославу. Его цель был Тэмуджин. Он занес топор для страшного удара…

Внезапно из-за двери кельи Мирона раздался слабый, но яростный стук. И хриплый, полный невероятной силы голос:

–Стоять, сволочи! Именем Веча! Стоять!

Это был голос князя Мирона. Слабый, но властный. Голос хозяина Новгорода. На миг все замерли. Даже огромный с топором замедлил удар, оглянувшись на дверь с недоумением и внезапным суеверным страхом. Мертвый встал?Этого мгновения хватило. Тэмуджин, используя замешательство, бросил окровавленный костыль прямо в лицо огромному. Тот инстинктивно закрылся рукой. Тэмуджин рванулся к нему, не за оружием, а вплотную, схватил его за руку с топором, вцепившись зубами в запястье. Дикий, звериный рык вырвался из его горла. Кровь брызнула. Человек заорал от боли и неожиданности, выронив топор. Тэмуджин оттолкнул его, подхватил топор.В коридоре стоял кошмар. Двое неподвижны. Худой с перебитой рукой стонал, прижимаясь к стене. Человек с ломом хромал, истекая кровью из бедра. Огромный с окровавленным запястьем смотрел на Тэмуджина с топором и на дверь, за которой снова застучали настойчиво, гневно. Запах крови, гари был невыносим.

–Вон! – проревел Тэмуджин, делая шаг вперед с топором. Его смуглое лицо, забрызганное чужой кровью, было страшным. Глаза горели адским огнем.

– Следующий – мертв!

Огромный отшатнулся. Человек с ломом, хромая, попятился. Худой, забыв про руку, пополз к выходу. Они отступали, спотыкаясь о тела, уволакивая раненых. Дикий рев толпы снаружи вдруг сменился неразберихой криков, потом отдаляющимся топотом. Натиск захлебнулся. На время.

Тэмуджин опустил топор. Его грудь вздымалась от усилий. Рубаха была пропитана потом и чужой кровью. Он обернулся к Ярославе. Она стояла, прислонившись к двери, все еще сжимая сковородку. Ее лицо было мертвенно-бледным, серо-голубые глаза огромными, смотрели на него, на кровь, на лежащие тела. На ее стеганке было темное пятно кровь от первого удара. Она дрожала, как осиновый лист.

–Жива?– спросил он хрипло, переводя дух. Не ты в порядке?, а жива?. Суровая проверка бойца после схватки.

Она кивнула, не в силах говорить. Слезы наконец хлынули из ее глаз, смешиваясь с копотью на лице. Не от страха. От дикого, неконтролируемого ужаса перед содеянным. Она убила человека. Или тяжело ранила. Эту мысль она гнала, но она была здесь, в этом запахе крови и звоне сковороды в руке.Стук в дверь возобновился, слабый, но настойчивый. Голос Мирона, уже без силы, почти шепотом:

–Слава… Дочь… Открой…

Ярослава отшатнулась от двери, как от раскаленного железа. Она посмотрела на Тэмуджина. В ее глазах читался немой вопрос, полный боли и растерянности. Что теперь?Тэмуджин посмотрел на задымленный, окровавленный коридор. На отдающиеся крики теперь уже не яростные, а перепуганные. На дверь кельи. Он глубоко вдохнул воздух, напоенный смертью и дымом. Клетка была пробита. Но выход вел не к свободе, а в пасть новой опасности.

–Открывай, – сказал он тихо, подходя к двери и вставая рядом, готовый к новому удару извне или изнутри.

Его темные глаза были усталыми, но все так же бдительными.Он наш ключ сейчас.Или наша гибель.Он не сказал этого, но это висело в кровавом, задымленном воздухе. Битва была выиграна. Война только начиналась. И запах ее был запахом железа, дыма и неопределенности.

Глава 8.Ключ и Клетка

Келья князя Мирона в Благовещенском монастыре. Глубокой ночью, сразу после схватки.

Воздух в маленькой каменной коробке был густым, как бульон, пропитанным смертельной смесью запахов едкой гари и кровью, просочившимися из коридора,кислым уксусом, которым все еще пытались отмыть следы болезни, тяжелым духом лекарственных трав и пота теперь уже от страха и недавних усилий. Единственная свеча на грубом столе коптила, отбрасывая неровные, дрожащие тени на стены, где лик святого в киоте казался скорбным и отстраненным. Запах относительной безопасности здесь был иллюзорным, как тонкая пленка льда над бездной. За дверью тишина, но зловещая, полная неотступившей угрозы. Запах затаившейся ярости толпы и предательства витал в каждом углу.Князь Мирон полулежал на своей постели, подпертый грубыми монастырскими подушками. Его мощная фигура казалась изможденной, как выброшенный на берег дуб. Лицо, обычно румяное и властное, было серым, землистым, с глубокими впадинами на щеках. Но глаза маленькие, глубоко посаженные горели не болезнью, а холодным, ясным огнем понимания и гнева. Они метались между дочерью, сидевшей на табурете у его ног, и Тэмуджином, стоявшим у запертой двери, как тень. На Мироне была только льняная рубаха, запачканная потом и лекарствами. Его дыхание было поверхностным, хрипловатым, но каждое слово, которое он выдавливал, падало с весом камня. Запах его слабости был прикрыт железной волей.Ярослава сидела, сгорбившись. Ее статная фигура в стеганке,забрызганной темными пятнами крови не ее, но от этого не менее страшными, казалась маленькой и потерянной. Платок съехал, выпустив беспорядочные пряди волос цвета спелой ржи, слипшиеся от пота и слез. Лицо было мертвенно-белым, под глазами синеватые тени, губы дрожали. Серо-голубые глаза, лишенные прежней ледяной твердости, были огромными, полными немого ужаса и отрешенности. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы судорожно сжимали и разжимались, будто все еще чувствуя вес чугунной сковороды и тот ужасный звон. Запах крови, ее собственного страха и отца смесь пота, трав и чего-то нездорового душил ее. Она убила человека. Или… Она не могла думать об этом. В ушах стоял дикий рев толпы и хруст кости под ее ударом. Она была княжной. Она была убийцей. Мир рухнул.Тэмуджин стоял неподвижно, прислонившись плечом к холодной каменной стене рядом с дверью. Его смуглое лицо было покрыто тонкой пленкой пота, смешанного с копотью и брызгами чужой крови, высыхавшей темными дорожками на скулах. На рукаве его темной рубахи зияла дыра от ножа, под ней виднелась неглубокая, но кровавая царапина на предплечье – он перевязал ее грубой тряпицей, сорванной с рубахи. Его пронзительные темно-карие глаза, обычно полные тоски или ярости, сейчас были пустыми, как выжженная степь. В них читалась лишь предельная усталость и холодная настороженность зверя, знающего, что ловушка захлопнута окончательно. Он не смотрел на Ярославу, не смотрел на Мирона. Его взгляд был прикован к засову двери и к щели под ней, откуда мог прийти новый удар. Он слушал. Тишину снаружи. Каждое хриплое дыхание боярина. Каждый прерывистый вздох Ярославы. Запах его собственной крови – медный, знакомый – смешивался с запахом опасности, исходившим от Мирона. Этот старый волк проснулся. И Тэм знал его судьба висит на волоске сильнее, чем когда-либо в коридоре.

Мирон закашлялся, судорожно, болезненно. Ярослава порывисто вскочила, схватила кувшин с водой.

–Батюшка, пейте… – ее голос был хриплым, чужим.

Мирон отмахнулся слабым жестом, его глаза сверкнули.

–Отложи… воду, – прохрипел он, переводя взгляд на Тэмуджина. Голос был слаб, но интонация –стальная.

–Ты… Степняк.Хан крови.

Это был не вопрос. Констатация. Его маленькие глазки изучали Тэма, как полководец изучает карту перед битвой.

–Сколько их было? Кто?

Тэмуджин медленно повернул голову. Его темные глаза встретились с взглядом князя. Ни страха, ни подобострастия. Только усталая правда.

–Пятеро. Первых. Еще шум снаружи. Много. Говорили… Никита Мясник.

Он произнес имя четко, по-славянски.

–Ваша… служанка. Матрена. Предупредила. Пирожками.

В его тоне не было обвинения, лишь факт. Солдатский рапорт.

Мирон закрыл глаза на мгновение. На его сером лице промелькнула гримаса ярости и чего-то похожего на стыд.

–Матрёха… Сука продажная, – выдохнул он с ненавистью.

–Никитка Мясник.Глаза бы мои его не видели.

Он открыл глаза, взгляд снова устремился на Тэмуджина.

Ты дрался. За дверь. За нее?

Кивок в сторону Ярославы. Вопрос был острым, как нож.Ярослава замерла, кувшин в руках. Ее серо-голубые глаза метнулись к Тэмуджину. Что он скажет? Правду? Что это был лишь инстинкт выживания? Что она была лишь его щитом?Тэмуджин не отвечал сразу. Он посмотрел на Ярославу. Увидел ее бледное, искаженное страхом лицо. Увидел кровь на ее одежде. Вспомнил ее пронзительный крик сзади! Его скулы напряглись.

–Дрался чтобы жить,– сказал он наконец, честно.

– Она билась тоже.

Он кивнул в ее сторону.

–Хорошо билась.

Это была не похвала. Констатация факта. Солдат о солдате.

Ярослава почувствовала, как жар стыда и чего-то еще ударил ей в лицо. Она опустила глаза. Хорошо билась.Как орудие. Как зверь. Горечь подкатила к горлу.Мирон внимательно наблюдал за этим немым обменом. Его взгляд стал еще более проницательным.

–Никитка… не уйдет, – прошептал он, больше себе, чем им.

– Ждал случая подобраться к княжеской скамье. Теперь повод.

Он снова закашлялся, но подавил приступ, стиснув зубы. Его глаза, полные боли и расчета, устремились на Тэмуджина.

–Ты заложник. Но сейчас ты меч.

Он сделал паузу, собирая силы.

–Они вернутся. С рассветом. С большей силой. С факелами чтобы выкурить.

Он посмотрел на дочь.

–И тебя, дочь обвинят. В пособничестве. В убийстве новгородцев.

Его слова падали как удары молота.

–Меня слабого не послушают.

Ярослава вскрикнула, как от удара.

–Батюшка! Нет! Я защищала…

–Знаю! – рявкнул Мирон, и в голосе вновь вспыхнула прежняя сила. Он с трудом приподнялся на локте.

–Знаю, дитя! Но слушать не станут! Им нужен козел. Им нужна кровь. Его. И возможно, твоя. Чтобы меня добить.

Его взгляд снова вернулся к Тэмуджину.

–Ты понял?

Тэмуджин медленно кивнул. Его темные глаза были лишены иллюзий. Клетка сжималась. Стены монастыря стали его гробом. И ее тоже. Их судьбы сплелись в один кровавый узел.

–Понял,– ответил он коротко.

– Что делать?

Мирон откинулся на подушки, истощенный усилием. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.

–Бежать,– выдохнул он.

Слово прозвучало как приговор.

–Обоим. Сейчас. Пока ночь. Пока я еще дышу и могу шум поднять.

Он указал слабой рукой на маленькое, зарешеченное оконце в глубине кельи.

–Там задворки. Конюшни. Твой конь стоит?

Он посмотрел на Тэмуджина.

—Стоит, – ответил Тэм, сердце его бешено забилось. Конь. Степь. Шанс.

–Но один конь, – добавил он жестко. Реальность.

–Один конь, – повторил Мирон, его взгляд скользнул на дочь. В его глазах читалась мука. Отправить дочь в ночь, с врагом, на одном коне. —Но путь один. На север. К морю. К Холмогорскому погосту. Там мой человек. Семен Рыбник. Скажешь Мирон велел. Он спрячет. Донесет до своих.