Герцогиня Изумрудного замка

Грета облегченно выдохнула — по тому, как напряглись её плечи, когда она заговорила о долгах, и как она слегка подалась вперёд, опершись локтями о стол, я поняла, что эта тема тяготила её больше всего, возможно, даже больше, чем крыша или урожай. Она опустила голову на мгновение, и мне показалось, что она шевельнула губами, словно беззвучно произнося благодарность, но ничего не сказала вслух. Томас же просто кивнул и спросил, в котором часу завтра собрать всех во дворе — ему хотелось знать, как рано надо поднимать людей и стоит ли откладывать утренние работы, чтобы все успели собраться. Я ответила, что сразу после завтрака, примерно через час после рассвета, когда слуги уже закончат с утренней уборкой и смогут уделить время этому собранию.

После того как мы договорились о коте и о выплате жалованья, Грета и Томас переглянулись — этот взгляд был коротким, но выразительным, и в нём читалось что-то вроде взаимного подтверждения, словно они оба знали, что главные трудности ещё впереди. Я поняла это по тому, как они одновременно перевели взгляд на меня, и по той небольшой, почти неуловимой паузе, которая возникла между ними, прежде чем кто-то из них заговорил снова. Я села прямее, положив руки на стол, и приготовилась слушать дальше, понимая, что самое трудное впереди.

— С крышей, госпожа, — начал Томас, понизив голос так, что я едва расслышала его поверх шума дождя за окном. Он сделал шаг от подоконника и приблизился к столу, положив ладони на спинку стула напротив меня, и в этом жесте чувствовалась привычка опираться на что-то твердое во время разговора. — Просто так не справиться. Нужны доски, черепица и плотник, который умеет работать на высоте — не каждый согласится лезть под самую крышу, да ещё в такую погоду. Бывший хозяин знал одного мастера в городе, старика с сыновьями, они специализируются на кровельных работах, но тот берет дорого — за день просит столько же, сколько простой работник за неделю, — да и ехать за ним — полдня, если дорога сухая, а сейчас она размокла и телега увязнет. Я могу съездить сам, если вы позволите взять лошадь и немного монет на задаток — нужно хотя бы пообещать мастеру половину платы вперед, чтобы он собрался и приехал, а то он не поверит на слово, зная, что господин Артур задолжал ему за прошлый ремонт.

Я подумала, глядя на свои руки, лежащие на столе, и машинально провела большим пальцем по костяшкам, чувствуя холод дерева под ладонями. Денег в мешочке неизвестно сколько — я ещё не пересчитала их, и эта неизвестность тяготила, но крыша не потерпит до зимы: если оставить её как есть, вода размоет не только потолки в трёх комнатах, но и стены, а тогда ремонт обойдётся вдесятеро дороже.

Мы решили, что Томас отправится в город послезавтра, чтобы завтрашний день ушёл на подготовку — проверить подковы у лошади, смазать колёса телеги и собрать образцы черепицы, чтобы мастер мог сразу понять, какая именно нужна. А пока — хотя бы временно заткнуть самые худшие места в северном крыле: я слышала от Греты, что в трёх комнатах вода уже капает не по каплям, а тонкой струйкой, и ведра приходится менять каждые два часа вместо трёх. Грета сказала, что в сарае за конюшней сохранились старые холсты, плотные, пропитанные чем-то вроде смолы, и несколько кусков толя, которые дядюшка велел в своё время выбросить, но она припрятала, потому что "в хозяйстве всё пригодится". Она пояснила, что холсты лежат на верхних полках, сложенные в рулоны, и хоть края их немного истлели, середину ещё можно использовать, а толь — это толстый, просмоленный картон, который не промокает несколько месяцев, если его правильно закрепить. Я разрешила использовать их для латания дырок, и Грета согласно кивнула, сказав, что завтра утром пошлёт конюха с лестницей на крышу, чтобы тот хотя бы набросил куски на самые прохудившиеся места и прижал их камнями, пока не приедет мастер.

С сеном для лошадей выходило сложнее. Я представила их — в конюшне, которую видела лишь мельком, было сыро и темно, и запах прелого сена смешивался с лошадиным потом; Томас упоминал, что они уже отощали, и старый мерин особенно плохо выглядит, его рёбра проступают через кожу. Луга мокрые, свежего сена нет — за две недели, что я здесь, не было ни одного дня без дождя, — а то, что осталось в стогу, почти всё скормили: запас был рассчитан только до середины июля, а сейчас уже конец месяца. Томас предложил поговорить с соседней деревней за рекой, которая называется Верховье, — у них, говорят, в этом году сенокос удался, потому что их поля расположены на возвышенности, где вода не застаивается, и они уже успели скосить и высушить траву в один из редких солнечных промежутков. Можно попробовать выменять несколько возов на что-нибудь — они сами недавно обращались к управляющему с просьбой об отсрочке оброка, но Томас тогда не решился без моего ведома. Я спросила, на что именно менять. Управляющий замялся: я заметила, как он потёр переносицу и отвёл взгляд к окну, словно собирался с мыслями, — но потом ответил, что у соседей не хватает соли, они не успели запастись до дождей, и их запасы почти иссякли, а также железных скоб для телег; у них сломалось несколько колёс, а кузнец в их деревне заболел, и починить некому. В замковой кладовой нашлось бы и то и другое, если поискать. Грета, услышав это, тут же подтвердила, что соль есть в мешках, в дальнем углу подвала, по крайней мере три больших мешка по полпуда каждый, а старые скобы, снятые с разобранной повозки, можно переплавить в кузнице и отковать заново, хотя на это уйдёт пара дней работы. Я согласилась, обдумав, что соль и железо — это расход, но без сена лошади не протянут до осени, а значит, и обмен неизбежен. Томас решил завтра же послать верхового к соседям — одного из конюхов, который знает дорогу и умеет договариваться с крестьянами, — чтобы узнать, согласны ли они на обмен и сколько именно возов они готовы отдать за наши припасы.

Самым тяжелым оказался урожай и припасы. Неурожай — это не та проблема, которую можно решить за день или даже за месяц; я понимала это, слушая Грету, которая перечисляла цифры и даты с такой точностью, будто держала в голове целую бухгалтерскую книгу. Она сказала прямо, без обиняков, глядя мне в глаза поверх своих сложенных рук: если ничего не менять, к середине зимы в замке и в деревнях начнется голод, и тогда людям придётся уходить на заработки в город или продавать последний скот, чтобы купить хлеб по взвинченным ценам. Я спросила, что делали в прошлые неурожайные годы при дяде Артуре — была ли у него какая-то стратегия или он просто надеялся на лучшее. Томас ответил, что обычно покупали зерно в северных графствах, где дожди не так губительны, потому что там почва песчаная и вода уходит быстро; у них был постоянный торговец, который привозил рожь и овёс дважды в год, но в этом году он не приехал, потому что господин Артур задолжал ему за прошлую партию. Для этого нужны деньги, а казна пуста — Томас развёл руками, показывая, что в сейфе, который он проверил на днях, лежит только горсть медяков и несколько серебряных монет, которых хватит разве что на мелкие расходы.

Второй способ, по его словам, — сократить посевные площади под пшеницу и засеять больше репой и кормовой свеклой, но это уже на следующий год, а сейчас нужны были немедленные меры, и он замолчал, глядя на меня с ожиданием, словно надеялся, что я предложу что-то такое, чего он сам не придумал. Я сидела, слушая, как дождь стучит по стеклу, и пыталась представить себе масштаб бедствия — поля, которые я никогда не видела, амбары, которые я не посещала, и людей, которых знала только по именам, — но картинка складывалась с трудом, и я чувствовала, как тяжесть этих слов ложится на мои плечи всё плотнее.

Мы продумали несколько шагов, и каждый из них я мысленно проговаривала про себя, чтобы не упустить ни одной детали.

Во-первых, переписать все запасы в погребах и кладовых — не только муку и крупу, но и соленья, масло, сушеные травы и всё, что хранится в бочках и мешках, — чтобы точно знать, на сколько дней их хватит при нынешнем расходе и можно ли урезать порции, не доводя людей до истощения. Грета взялась за это завтра же с утра, сказав, что возьмёт с собой ключницу и молодую помощницу, которая умеет писать, и они спустятся в подвал сразу после того, как подадут завтрак в малую столовую. Она пообещала составить список в двух экземплярах: один для меня, второй для себя, чтобы всегда иметь под рукой точные цифры.

Во-вторых, отправить Томаса в город не только за плотником, но и разведать цены на муку и крупу у местных торговцев — может, удастся договориться об отсрочке платежа до осени, когда крестьяне соберут хоть что-то и появится возможность расплатиться зерном или другой продукцией. Томас кивнул, уточнив, что знает одного купца на рыночной площади, который раньше имел дела с дядей Артуром и, возможно, согласится на такие условия, если ему пообещать двойную плату весной, но для этого нужно будет подписать бумагу с печатью замка.

В-третьих, я предложила проверить, нет ли в окрестных лесах дичи и грибов — я помнила, как в детстве в деревне у бабушки мы собирали подосиновики и белые, и их хватало, чтобы разнообразить скудный стол на несколько недель, — это могло бы подкормить и людей, и лошадей, хотя последним, конечно, нужнее сено, но листья и молодые ветки тоже могут стать подспорьем. Томас хмыкнул — я услышала этот короткий, сдержанный звук, — но не стал спорить: он признал, что лесные угодья при замке никто не охранял уже много лет, и охотиться в них можно было свободно, без специального разрешения, главное — не заходить на земли соседей, где могут быть капканы.

— Только, госпожа, — добавил он, прищурившись и глядя на меня с той смесью уважения и сомнения, которая появлялась у него каждый раз, когда речь заходила о необычных для него способах решения проблем, — наших крестьян посылать в лес надолго нельзя, у них свои поля, и сейчас как раз пора прополки и защиты от вредителей, так что отлучаться они могут только на полдня, не больше. Придется либо нанимать сборщиков за долю — людей из соседних деревень, которые не имеют своей земли и готовы работать за часть собранного, — либо самим ходить, то есть выделять людей из челяди, а их у нас и так немного. А челядь и так ропщет из-за задержек с жалованьем, и если заставить их ещё и в лес ходить, не давая за это платы, они могут просто отказаться.

Я сказала, что подумаю над этим завтра: мне нужно было время, чтобы взвесить все варианты и понять, сколько человек можно выделить без ущерба для повседневных дел. Грета вздохнула — я услышала её глубокий, протяжный выдох, — но промолчала, лишь перевела взгляд на свои руки, которые всё ещё лежали на столе, и я заметила, как она слегка сжала пальцы, словно удерживая себя от того, чтобы возразить.

В той спешке, когда мы обсуждали сено и обмен с соседями, я упустила из виду, что в кузнице нет угля. Томас тоже спохватился уже на лестнице, когда я окликнула его и напомнила об этом, услышав, как он перешагивает через порог в коридор. Он остановился и обернулся, и я увидела, как его лицо на мгновение озарилось пониманием собственного упущения — он прихлопнул себя ладонью по лбу, что было жестом, не свойственным его обычно сдержанной манере.

Мы вернулись в малую гостиную, и я спросила напрямую, глядя на него и на Грету:

— Как же переплавлять скобы, если нечем топить горн?

Я сама не была знакома с кузнечным делом, но знала, что для плавки металла нужен жар, а уголь даёт именно такой жар — обычные дрова не подходят, они слишком быстро прогорают и не дают нужной температуры.

Томас потер лоб — я видела, как его пальцы прошлись по глубоким морщинам на коже, словно он пытался стереть с себя эту ошибку, — и признал, что не подумал о топливе, когда предлагал переплавку. Грета сидела молча, сложив руки на животе, но по её лицу было видно — она знала эту проблему, наверняка помнила, что уголь кончился ещё весной, и ждала, когда мы до неё дойдём, не желая перебивать наши рассуждения лишними замечаниями.

После короткого размышления — я смотрела на тёмные гобелены на стенах, а в ушах у меня стоял ровный шум дождя, который стал немного тише, но не прекратился, — мы решили не переплавлять скобы вовсе. В кладовой, как вспомнила Грета, нашлось около дюжины старых, но целых железных скоб, оставшихся после починки телег два года назад: они лежали в ящике под лестницей, смазанные маслом, чтобы не ржавели, и никто ими так и не воспользовался. Их можно было отдать соседям в том виде, как они есть — для хозяйства, для починки колёс и тележных осей, они всё равно годятся, даже если не новые и с небольшими следами коррозии. А если соседям нужен именно переплавленный металл, чтобы отковать что-то особенное, то придется либо покупать уголь, либо искать другой товар для обмена: например, предложить им мёд или воск, если они есть в запасах, или тёплую одежду из старых вещей дядюшки Артура, которые всё равно никто не носит.

Томас сказал, что попробует договориться на скобы без переплавки: он знал крестьянскую психологию и был уверен, что обычно крестьяне не привередничают, лишь бы железо было прочным и не гнулось, а внешний вид их не заботит. А если не согласятся — тогда он поищет у них же, в той же деревне, не продаст ли кто лишний мешок угля из тех запасов, которые делают на зиму для собственных кузниц и печей: иногда у них остаётся излишек, который они готовы обменять на что-то нужное. Тогда и переплавить можно будет, и кузница оживет, и мы сможем не только скобы, но и другие инструменты привести в порядок.

Я согласилась, кивнув и чувствуя, как внутри меня успокаивается этот маленький узел беспокойства — не самый главный, но один из многих, который удалось развязать.

Когда мы закончили, за окном уже смеркалось. Свет стал гуще, серым, и в малой гостиной сделалось почти темно; я заметила, как Грета потянулась к свече, стоявшей на каминной полке, и зажгла её от огнива, и язык пламени осветил её лицо, сделав его мягче и спокойнее.

Мы разошлись по своим делам: Грета пошла на кухню проверить ужин, Томас вышел во двор, звеня ключами, чтобы запереть ворота перед ночью. Я поднялась к себе по той же тёмной лестнице, держась за чугунные перила, на ощупь привыкая к их прохладной гладкости, и вошла в свою комнату. Села на край постели, на плотное шерстяное покрывало, и долго смотрела на огонек свечи, который я зажгла от той, что взяла в гостиной. Пламя колебалось от малейшего сквозняка, отбрасывая тени на каменные стены, и я смотрела на него, не мигая, пытаясь утихомирить бег мыслей.

Решения были приняты, но каждое из них тянуло за собой десяток новых вопросов: хватит ли денег на плотника, согласятся ли соседи на обмен, сколько именно зерна нужно закупить и где взять на это средства, сколько людей удастся отправить в лес и не обернётся ли это новыми проблемами. Я постаралась не думать о них сейчас, чтобы не растревожить себя перед сном, а просто записала на клочке бумаги, который нашла в ящике комода, основные пункты, аккуратно выводя буквы при свете свечи: крыша — Томас в город послезавтра, сено — обмен на соль и скобы, припасы — проверка кладовых, разведка цен, лес — подумать о сборщиках. И мыши — кот у соседа. И долги — расплатиться завтра с челядью.

Список получился длинным, столбик цифр и слов занял почти весь листок, и я перечитала его дважды, проверяя, не забыла ли чего-то важного. Я сложила бумажку вчетверо и убрала её в нагрудный карман платья, где она лежала, касаясь ткани, напоминая о себе лёгким шуршанием при каждом движении.

За окном уже не было видно ни крыш, ни деревьев — только сплошная темнота и редкие отсветы далёкой молнии, которые на мгновение выхватывали из мрака мокрые ветки. Я погасила свечу и легла, укрывшись покрывалом, чувствуя, как усталость накатывает волнами, но сон не приходил долго. Завтра предстоял долгий день.