Герцогиня Изумрудного замка

Я перечитала эту фразу трижды, водя пальцем по строкам, и каждый раз слово «герцогиня» казалось мне всё более чужим, как будто оно относилось к кому-то другому, а не ко мне, сидящей в этой комнате в простом свитере с закатанными рукавами. Слово не укладывалось в голове: я вспомнила свой старый офисный стол, заставленный папками с отчётами, и свой почтовый ящик, куда опускали квитанции, и пустой холодильник, который я вечно забывала наполнить. Ещё совсем недавно я заполняла отчёты и разбирала жалобы клиентов, а теперь я — герцогиня. Это звучало чужеродно, почти нелепо, но бумага с печатями не врала — я ощупала пальцами выпуклые края сургуча, провела по ним ногтем, убеждаясь в их подлинности. Я отложила свидетельство в сторону, положив его на чистый угол стола, чтобы оно не мешалось под рукой, и взялась за следующую бумагу, лежавшую прямо под ним.

Это была опись земель — несколько скреплённых вместе листов, исписанных мелким, но разборчивым почерком, с множеством приписок на полях и пометок, сделанных другим, более торопливым пером. Опись была датирована прошлым годом, и я заметила, что на некоторых строках стояли более свежие приписки, сделанные уже после этой даты, — возможно, самим дядей Артуром или его управляющим. Я водила пальцем по строчкам, читая названия урочищ и угодий, и пыталась представить себе, что именно теперь принадлежит мне.

Герцогство тянулось на много миль — от каменистых холмов на востоке, где, как было отмечено, почва была непригодна для пахоты, но годилась для выпаса овец, до медленной реки на западе, которая служила естественной границей с соседними владениями. В моём владении находились обширные леса, в которых, как значилось в описи, водилась дичь — лоси, кабаны, зайцы и так далее, — и можно было собирать грибы и ягоды, но при этом в примечании было сказано, что последние пять лет никто не вёл учёта добычи и не выдавал лицензий на рубку, поэтому лес фактически оставался бесхозным. Две трети этих лесов, как следовало из пометок карандашом на полях, были заброшены — туда никто не ходил за дровами и не отправлял охотников уже лет десять, тропы заросли, и только местные крестьяне изредка забирались на опушки, чтобы собрать валежник и хворост для своих печей.

Луга, перечисленные в следующем разделе, занимали низины вдоль реки — это были широкие, ровные пространства, когда-то дававшие хорошее сено, но почти все они, как отмечалось в описи, страдали от избыточной влажности из-за частых разливов, и в последние два года там косили только на самых высоких участках, оставляя остальное под водой.

Поля — те, что ещё обрабатывались, и их было заметно меньше, чем значилось в старых записях, — теснились вокруг деревень, и в описании каждого участка упоминалось, насколько он истощён или засорён сорняками.

В сухом остатке значились три озера, одно из них с рыбой — лещом и окунем, как было помечено на полях, — и пять ручьёв, пригодных для водопоя скота и для полива огородов, если только удавалось отвести воду в нужном направлении.

Дальше шли деревни. Я читала названия, которых никогда не слышала — Верхние Глины, Нижние Глины, Старое Костянище, Новая Мельница, и ещё несколько, — и каждое из них вызывало в моём воображении лишь смутные, обобщённые картины: низкие избы, заросшие усадьбы, грязные улицы после дождя. После каждого названия стояли цифры — число дворов и число душ, записанные чётко, с интервалами, как в переписи. Я увидела, что почти везде эти первоначальные цифры были зачёркнуты тонкой чернильной линией, и сверху тем же почерком, но более торопливым и неровным, были приписаны новые, ещё меньшие числа. В одной из деревень дворов было двадцать семь, а переписано на четырнадцать; в другой — тридцать один, а осталось одиннадцать. Я поняла, глядя на эти строки, что крестьяне уходили — кто-то из-за неурожаев, кто-то из-за долгов, кто-то, возможно, просто искал лучшей доли в городах или соседних владениях, — и деревни пустели. Дома, как следовало из кратких приписок на полях, не ремонтировались: крыши протекали, стены оседали, и многие избы стояли с провалившимися кровлями, как и в замке, но здесь некому было даже попытаться их латать. Из всего населения, которое когда-то кормило герцогство — судя по старым цифрам, несколько сотен душ, — оставалась, возможно, треть, и эта треть сейчас смотрела на меня с надеждой и тревогой из своих полусгнивших домов, сама не зная, что принесёт ей новое хозяйское имя.

Я закрыла опись и положила ее на стол, чувствуя, как под пальцами остывает шершавая поверхность обложки. Потом раскрыла снова, перелистнула несколько страниц и перечитала самые скорбные места — те, что заставляли сердце сжиматься от ровной, холодной безысходности. Полуразрушенные деревни с провалившимися крышами и заколоченными ставнями, где из двадцати домов только в пяти ещё дымили трубы. Мало крестьян — в несколько раз меньше, чем было двадцать лет назад, и почти поголовно старики, женщины да дети, потому что мужчины уходили на заработки в города и не возвращались. Земля, которая не родит, потому что нет рук, чтобы её вспахать и засеять; поля зарастали бурьяном и чертополохом, и в описи было прямо сказано, что более трети пашни просто выведено из оборота. Лес, который никто не рубит, хотя дрова в деревнях нужны каждой зимой, — но нет ни людей, ни инструментов, ни желания идти в чащу, которая за десять лет стала почти непроходимой. Озёра, с которых уже два года не собирали налог рыбой, потому что старосты не могли найти лодок и сетей, а рыбаки разъехались по соседним владениям, где платили лучше.

В кабинете было тихо. За окном возились голуби на каменном карнизе — я слышала их воркование и шорох лапок по влажному камню, и этот живой, будничный звук казался странным на фоне моих мыслей. Свет за окном был ровным, без теней, — облака затянули небо плотной пеленой, и всё вокруг казалось выцветшим, лишённым чётких очертаний, как старые фотографии, которые долго хранились на солнце. Я сидела, сжимая край стола пальцами так, что под ногтями побелела кожа, и думала о том, что герцогиня без крестьян, без урожая и без денег — это не герцогиня. Это просто женщина в старом замке с дырявой крышей и пустыми погребами, которая может называть себя как угодно, но от этого ни хлеб не появится на столе, ни дрова в печи, ни тёплые одежды для людей, которым и так холодно и голодно уже не первый месяц. Титул, я всё яснее понимала это, не накормит людей и не починит телеги — он лишь накладывает на меня ответственность, которой я не просила и к которой не была готова, но от которой теперь не могла отказаться, потому что за этим титулом стояли живые люди, чьи имена я начинала запоминать и чьи лица уже не сливались в безликую толпу.

Я сложила бумаги обратно в папку, аккуратно расправив загнувшиеся углы и проверив, не выпала ли из переплёта какая-нибудь страница, но не убрала её в ящик, а положила на край стола, рядом со свидетельством о титуле и несколькими другими документами, которые успела просмотреть — так, чтобы они были под рукой, на виду, и я могла взять их в любой момент, не перебирая ящики и не задерживаясь лишними движениями.

Завтра нужно будет показать их Грете и Томасу, когда мы снова встретимся в малой гостиной, чтобы они могли увидеть те же цифры и названия, что и я, и, может быть, вместе мы сможем понять, что ещё можно сделать — есть ли какой-то скрытый ресурс, который я не заметила, или хотя бы способ протянуть до весны, не потеряв ни одной души. А пока я осталась сидеть в кабинете, глядя на серое утреннее небо за окном, на мокрые крыши конюшен и на голубей, которые перебирали лапками на карнизе, и пыталась привыкнуть к мысли, что теперь я не просто Маргарита, та самая, что сидела в душном офисе и строила планы на выходные, а герцогиня, и за мной — земли, леса и люди, которых нужно спасать, и что от моих решений зависит не только моя собственная судьба, но и судьбы тех, кто уже начал называть меня госпожой.