Герцогиня поместья на окраине империи

Глава 1

«Рассвет еще не успел разорвать сизую пелену тумана, а деревня уже пробуждалась. С первым хриплым криком петуха, сорвавшимся с покосившегося плетня, из низких изб, крытых подгнившей соломой, потянулись крестьяне – мужчины с заскорузлыми, в трещинах руками, женщины в потертых платках, выцветших от солнца и стирки, дети, едва оторвавшиеся от земли ростом, босоногие, с перепачканными в глине коленками.

Хозяйские поля ждали: черные, вспаханные накануне полосы земли, испещренные следами борон, тянулись до самого леса, где в сыроватой тени пахло прелой хвоей и грибной сыростью. Воздух был густым, пропитанным запахом перегноя и конского пота.

Староста Аристах, в выцветшем кафтане с продранными локтями и сапогах, сбитых на бок от долгой носки, выкрикивал указания, сверяясь с берестяной грамоткой, испещренной неровными значками. «Сеять будем рожь, как велел барин! – гудел он, поправляя помятую шапку, из-под которой выбивались седые пряди. – Чтоб к осени амбары ломились, а не то…» Не договорил, но все поняли: неурожай – это потрепанная плеть старосты, долги, которые впишут в потрескавшуюся долговую книгу, и голодные глаза детей, смотрящие в пустые котлы.

Мужики, кряхтя, брались за деревянные сохи, потемневшие от времени, с выщербленными рукоятями. Кони, худые, с проступающими ребрами, но покорные, фыркали, впрягаясь в оглобли, оставляя в земле глубокие следы подкованных копыт. Землю рыхлили повторно – глубже, чтобы «семя легло в ладонь земли», как бормотал дед Сивер, самый старый в деревне, чья спина давно согнулась дугой, а пальцы, скрюченные от ревматизма, все еще ловко вязали узлы на мешках с зерном.

Женщины, подобрав подолы домотканых плахт, носили воду в дубовых бочонках, обвязанных веревками, – питье и для коней, и для людей. Вода была холодной, с привкусом болотной ржавчины, но никто не привередничал.

Семена ржи, отборные, золотистые, хранились в амбаре господина под замком, окованным железом. Мешки вскрывали с благоговением – каждое зернышко, круглое, тяжелое, было словно капля жизни. Дети, стараясь не просыпать, рассыпали их по лукошкам из ивовых прутьев, а женщины, двигаясь цепью вдоль борозд, горстями разбрасывали зерно широким, отработанным жестом, будто сеяли не только рожь, но и надежду. Руки их, шершавые от работы, двигались ритмично, словно в молитве: «Взойди-взойди, солнышко обогрей, дождичком напои».

Мужчины шли следом, заделывая семена граблями с редкими, стертыми зубьями. Земля, влажная от утренней росы, мягко обволакивала зерна, словно укрывая их одеялом. Аристах ходил по краю поля, щурясь, и следил, чтобы не оставалось проплешин – барин объезжал поля раз в неделю на сытом гнедом жеребце, и любая оплошность стоила штрафа, вычтенного из и без того скудного жалования.

– Эх, нынче земля добрая, – вздыхала Илга, вытирая лоб краем платка, – только бы дожди не забили зерно…

– Молчи, – обрывал её сосед Викар, коренастый мужик с обветренным лицом. – Сглазишь.

Дети, устав от скучной работы, бегали вдоль межи, пугая ворон криками и бросая комья земли, но к полудню и они притихли. Солнце жарило немилосердно, и пот, смешиваясь с пылью, стекал по спинам и лицам. Кое-кто присаживался в тень кургана, поросшего чахлой травой, жевал черствые краюхи хлеба с солью да лук, вытащенный из кармана. Староста не гнал. Знал: без сил люди – не работники.

К вечеру, когда последняя полоса была засеяна, Григорий, высокий, сутулый мужик с глубоко запавшими глазами, пробормотал.

– Ладно, справились. Теперь уж как боги скажут.

Возвращались молча, волоча ноги. Женщины несли пустые лукошки, дети дремали на плечах отцов, обнимая их за шеи. Над полем кружились грачи, а вдалеке, у господской усадьбы, уже зажигались огни – там пировали, звенели бокалами, смеялись чужими голосами, не зная цены хлебу.

Темнело. Первые звезды, бледные, как искры, отражались в лужах, оставшихся от вчерашнего дождя. Крестьяне, бредя по раскисшей дороге, шептали: «Взойди, рожь…» – и эта молитва, тихая, как шелест листьев в придорожных ветлах, витала над полем, сливаясь с дыханием земли».

Я перевернула последнюю страницу и закрыла книгу, ощутив под пальцами шершавую поверхность потрепанного переплета. За окном лил дождь – неспешный, очень сильно похожий на осенний, бесконечный. Его частые холодные капли барабанили по подоконнику, оставляя мокрые следы на выцветшей краске.

Я встала из кресла, старого и обшарпанного, с протертой до дыр бархатной обивкой, как и все в этой усадьбе, подошла к окну, ощущая под босыми ногами неровности дубового пола. За стеклом – сад. Раньше он был аккуратным: подстриженные кусты, розы на клумбах, белые мраморные вазы с вычурными завитками. Теперь дождь превратил его в мокрую тряпку. Розы поникли, будто им стыдно за свой вид, их алые лепестки почернели по краям и плавали в лужах вместе с грязью и прошлогодними листьями. Дорожки, когда-то посыпанные гравием, размыло, превратив в глинистые ручейки. Качели у беседки, некогда белые, а теперь серые от времени, скрипели на ржавых цепях, будто старуха кашляет. Я приложила ладонь к холодному стеклу – пальцы сразу запотели, оставив мутные отпечатки.

«Нельзя отчаиваться!» – рявкнула я мысленно, стиснув зубы. У меня все еще есть еда – в кладовке лежат сухари, завернутые в холщовый мешочек, на кухне, в потрескавшемся глиняном горшке, прикрытом деревянной крышкой, ячменная каша, несколько яблок с пятнышками парши. И Анара. У меня есть Анара. Она умеет варить похлебку даже из старой вяленой рыбы, добавляя в нее дикий чеснок и сушеные грибы. Это ли не счастье?

Я отошла от окна, оглядела комнату. На полу возле камина, облицованного потемневшим камнем, валялись щепки – видно, Анара пыталась разжечь огонь, но дров нет, только сырые ветки, оставшиеся после последней бури. В углу, под слоем пыли, пылился разбитый подсвечник – я его не убрала, потому что жалко: когда-то он был бронзовым, с узорами в виде виноградных лоз. Теперь он похож на кривую палку, и только один уцелевший завиток напоминает о былом великолепии.

«Попаданки не ноют», – напомнила я себе, сжимая кулаки. На Земле я справлялась с дедлайнами, ипотекой, поломанной стиралкой, которая вытекала прямо на ламинат. А тут хоть крыша есть, пусть и с протекающей черепицей. И никакого офиса, никаких отчетов в полночь.

Шаги в коридоре были легкими, быстрыми – только Анара так ступает, будто боится раздавить скрипучие половицы. Дверь скрипнула, но не открылась – Анара всегда стучит, даже если знает, что я одна, ее тонкие пальцы слегка царапают дерево, прежде чем постучать.

– Госпожа, обед готов! – голос звучал устало, но тепло, с привычной мягкой хрипотцой.

– Иду! – крикнула я, вставая и поправляя складки поношенного платья.

Я вышла из комнаты, по протертому ковру на полу, чей узор давно стерся до невнятных пятен, дошла до лестницы, деревянной, скрипевшей при каждом шаге, как будто жалуясь на тяжесть. Спустилась по ней на первый этаж, придерживаясь за потемневшие от времени перила. В холле пахло дымом и луком – видимо, Анара снова пыталась коптить сыр в печи, и дым, как всегда, вытягивался не до конца. Это лучше, чем ничего. По пути на кухню я заметила, что ступеньки на лестнице протерлись посередине – видимо, от моих бесконечных спусков-подъемов. «Надо бы зашкурить», – мелькнула мысль, но я тут же ее прогнала. Сначала поесть. Потом – посмотрим.

Кухня встретила меня теплом от печи – тем сухим, неравномерным жаром, что пробивался сквозь трещины в старой кладке.

Комната была маленькой, с низким потолком, потемневшим от копоти. Деревянный стол посередине, когда-то крепкий дубовый, теперь покосился – одна ножка короче других, подпиралась плоским речным камнем, подобранным, вероятно, еще прежней хозяйкой. На столешнице – глубокие царапины от ножей и въевшиеся пятна от жира, воска и чего-то темно-бурого, что уже не отмыть ни золой, ни песком. Рядом стояла глиняная миска с трещиной по краю, в ней лежали две морковки с землей в складках, пучок пожухлой петрушки и три луковицы с сухими, как мышиные хвосты, отростками.

У стены – печь с облупившейся плитой, кирпичи кое-где крошились, оставляя на полу рыжие следы. Заслонка, когда-то блестящая, теперь ржавая и перекошенная, не закрывалась до конца, оставляя щель, в которой мерцали угли. В углу – шкаф с выцветшими дверцами, одна из которых висела на единственной петле: внутри пусто, кроме пары фаянсовых тарелок с отколотыми краями и трех деревянных ложек, потемневших от времени. На полке над раковиной – холщовый мешок с мукой, перевязанный веревкой. Муки осталось мало, едва прикрывало донышко.

У окна с мутными стеклами стояла бочка с водой, ее обручи давно проржавели. Ведро под ней, когда-то крепкое, теперь протекало по швам, поэтому пол возле всегда был мокрым, а доски уже начали подгнивать. На подоконнике – жестяная банка с солью, слипшейся комьями, и пустая стеклянная бутыль с отбитым горлышком. Из еды – только чугунный горшок с вчерашней ячменной кашей на краю печи и пяток яблок, мелких и червивых. Пахло дымом, сыростью и чем-то кисловатым – возможно, прокисшим молоком, которое Анара все никак не решалась вылить.

Анара говорила, вытирая пот со лба грязным рукавом: «Еще пару дней продержимся». Видимо, это и называлось «продержаться» – когда в животе сосет, но еще не сводит от голода.

Сама Анара, приземистая орчанка с руками как лопаты, красными от печного жара, крутилась у печи, будто ветер гнал ее. Ее холщовый фартук был в подпалинах от углей, а волосы, собранные в тугой пучок, торчали соломинками, выбиваясь из-под платка. Она ловко швырнула в печь охапку хвороста – треск стоял, как на пожаре, искры сыпались на пол.

– Госпожа, приходил слуга барона Арнакского, – бросила она через плечо, поддевая ухватом горшок с облупившейся эмалью. Из него повалил густой пар, запахло тушеной капустой, лавровым листом и чем-то подгоревшим на дне. – Принес морковку, пару луковиц да полмешка картошки. Гнильцой пахло, но я обрезала. Сказал, у них излишки. Барон нас угощает.

Она фыркнула, вытирая руки о фартук. Я знала, что значит это «угощение» – подачки, чтобы не сдохли в ближайшее время.

– Я все потушила. Ну и яблоки с остатками сахара запекла. Должно получиться вкусно.

Она шлепнула на стол миску с овощами – морковь кривая, будто судьба, картофелины размером с куриное яйцо, в некоторых уже виднелись черные глазки. Рядом поставила железную сковороду с яблоками: кожица лопнула, сахарная корочка местами подгорела, но от них все равно пахло сладко, как от последнего кусочка лета.

Я покивала. С голодухи все вкусно. Даже эти жалкие дары барона, даже подгорелые края. Главное – еще один день проживем.

Глава 2

Барон Алексис горт Арнакский был смеском – наполовину оборотень с серой шерстью на сгибах рук, наполовину орк с выдающимися клыками. Он владел обширными землями, тянувшимися от Черного бора до реки Стикс, имел три десятка крестьянских семей для их обработки и просто мечтал переженить всех своих семерых сыновей. Увы, пока что нашлись жены только троим старшим – толстобоким, но добродушным парням, что неимоверно расстраивало домовитого и семейного барона.

Здесь, на самой окраине империи, где дороги зарастали бурьяном, а почтовые кареты появлялись раз в сезон, вообще были проблемы с выбором пары. Молодые все были просватаны с рождения – крестьянские девки за пастухов, купеческие дочки за приказчиков. И чем больше детей рождалось у семьи, тем больше была вероятность, что кто-то из чад останется без пары, как третий сын мельника, тридцатилетний дылда, так и не нашедший себе невесты.

И потому, когда в разрушенной усадьбе, стоявшей без хозяев добрых пятнадцать лет, внезапно появилась я, барон, мой ближайший сосед, посчитал это знаком с небес. С тех пор он активно обхаживал меня, намекая, и прямо, и косвенно, на возможное родство. То пришлет слугу с корзиной лесных орехов, то явится лично – потный, важный, в бархатном камзоле, пахнущий псиной и дешевым табаком.

– Милейшая госпожа, – говорил он, прижимая к груди свои волосатые руки, – мой младший такой воспитанный юноша! Играет на лютне, стихи пишет…

Я вежливо улыбалась, а он тем временем то и дело присылал со слугами то мешок картошки, то десяток вяленых рыбин, то кролика из своих угодий. Без этих подарков мы с Анарой давно бы умерли от голода, как прежние обитатели усадьбы – от чахотки и безысходности.

Анара, вытирая заскорузлые руки о засаленный фартук, буркнула, помешивая похлебку:

– Опять его слуга глазами стрелял – мол, когда уже свадьбу сыграем? Я ему кочергой пригрозила.

Я фыркнула. Анара, бывшая солдатская маркитантка, была быстра на расправу с равными себе. Со знатью – другое дело.

Она наложила мне тушеных овощей в старую фаянсовую тарелку с позолотой по краю, оставшуюся от прежних хозяев.

– Ешьте, госпожа. Баронский «подарок» еще два-три дня поможет продержаться.

Я благодарно кивнула и молча заработала деревянной ложкой.

Еще несколько недель назад я, Артова Виктория Андреевна, высокая, стройная блондинка с голубыми глазами и начинающейся близорукостью, школьная учительница тридцати семи лет, жила в одном из земных городов-миллионников. Я учила детей истории и географии, после работы бегала по ближайшим супермаркетам, чтобы успеть купить товар со скидкой до восьми вечера, и больше всего в жизни боялась просрочить платеж по ипотеке.

Я жила одна в однушке в старом фонде, с облупившимися обоями и вечно забитым сливом. Не общалась со склочными соседями – пенсионеркой Марьей Ивановной, вечно жаловавшейся на шум, и пьяницей Сергеем Власовичем с пятого этажа. По вечерам зачитывалась книгами о приключениях в других мирах, пряча бумажные томики в ящик от комодов – чтобы мама не увидела и не начала ныть про «когда уже внуки».

Я читала фэнтези и фантастику, втайне ото всех мечтала о принце на белой иномарке и отсчитывала дни до ближайшего отпуска – две недели в Турции по горящей путевке.

По воскресеньям я закупалась гречкой и тушенкой по акции, а в свободные от работы дни смотрела сериалы, укрывшись дешевым пледом с оленями, купленным на распродаже. Иногда звонила маме – обсуждали ее огурцы, мою ипотеку и «почему все подруги уже с внуками».

А потом, внезапно, я очутилась в магическом мире, феодальном и насквозь патриархальном. Здесь таких как я – одиноких, безродных, без приданого – в глаза и за глаза звали старыми девами, а жизнь без денег, связей и прислуги означала нищенское существование.

Теперь не надо бояться, что банк отнимет квартиру. Теперь боишься, что крыша рухнет прямо на голову, когда в очередной раз пойдет дождь.

На мое счастье, в усадьбе находилась Анара. Я понятия не имела, что она тут делала и как оказалась среди этих полуразрушенных стен. Сама она об этом не распространялась, лишь однажды обмолвилась, что "осталась после прежних хозяев", а я не лезла ей в душу, благодарная за каждую оказанную услугу. Ее комната – бывшая кладовка за кухней, с земляным полом и крошечным окошком под потолком. Там висит кривой нож на вбитом гвозде, связка сухих трав, пахнущих пылью и полынью, и деревянная фигурка какого-то божка с выщербленным лицом. Так и сосуществовали вместе, проживая, считай, врозь – она в своем углу, я в бывшей господской спальне.

Ложка звякнула о дно миски, оставив на фаянсе очередную трещинку. Анара тут же подсунула мне яблоко, аккуратно срезав подгоревший край своим засапожным ножиком.

– Ешьте, госпожа. Вам бы поправиться. Худая вы больно, – пробурчала она, косясь на мои запястья, резко выделявшиеся косточками.

Я только хмыкнула про себя, откусывая от запеченного яблока. Кожица хрустела на зубах, а мякоть отдавала дымком. Худая слишком. Ну, для этого мира, где ценились дородные бедра и пышная грудь, может, и так. А вот на Земле коллеги-учительницы завидовали моей фигуре, а кассирши в супермаркете спрашивали, не модель ли я.

После обеда, во время которого сама Анара поела только подгоревшую ячменную кашу со дна горшка, мы вместе с ней устроились у камина штопать одежду. Из-за непрекращающихся дождей работы на крохотном огородике позади дома, где едва пробивалась зелень, пришлось отложить. И оставалось только возиться внутри усадьбы – перемывать заплесневевшую посуду, чинить шатающуюся мебель, перебирать скудные запасы. В общем, заниматься тем, на что хватит сил и скудных умений.

Мои умения, увы, заканчивались кривым шитьем и неаккуратным штопаньем. Хотя и в этом я была не ахти – стежки получались неровными, узлы – неопрятными. Но все же лучше коряво зашивать мелкие дырочки и пришивать пуговицы, чем пытаться приготовить что-то съедобное из местных кореньев и злаков, которые Анара умудрялась превращать во вполне сносную еду.

Одежду, как и посуду, я нашла здесь, в доме, когда в первые дни методично осматривала его от сырого подпола с паутиной до пыльного чердака с мышиными гнездами. Вещей было немного, все они находились в отвратном состоянии – моль, плесень и время не пощадили ничего. Но за неимением другого гардероба приходилось носить то, что висело в дубовом шкафу с прогнувшимися полками.

Платья в шкафу выглядели удручающе: одно выцветшее до грязно-розового, с оборванными кружевами, другое – коричневое, с неаккуратной заплаткой на боку, явно сделанной наспех. Мужские штаны из грубого сукна были на два размера больше – подвязывала веревкой, подобранной в конюшне. Нижнее белье – грубый лен, колющийся на теле и натирающий кожу. Шапка с дыркой на макушке, через которую выбивались светлые волосы, варежки – одна с торчащей ниткой, будто палец высунул язык. Зато плащ хоть и протерся на локтях до дыр, но от осеннего дождя хоть как-то спасал.

Негусто, конечно. Но у той же Анары не имелось и половины моего "богатства" – она носила перешитую из мешковины юбку и мужскую рубаху, подобранную бог знает где.

И вот теперь я, прикусив язык, старательно чинила коричневое платье, пытаясь сделать стежки хотя бы чуть ровнее. Иголка то и дело норовила соскользнуть с толстой ткани, оставляя на пальцах красные отметины. А за окном снова начинал накрапывать дождь, стуча по жестяному подоконнику, как будто отсчитывая минуты до следующей баронской "милости".

Я пристроилась в кресле с просевшими пружинами, подложив под бок подушку с дырявой наволочкой, из которой торчали клочья конского волоса. Вытащила из плетеной корзины серую кофту с растянутыми рукавами – когда-то она, должно быть, была темно-синей, но годы и стирки сделали свое дело. Ткань была жесткой, как мешковина, а дырки по краям с неровными краями действительно напоминали мышиные укусы.

Иголку нашла в жестяной шкатулке среди ржавых пуговиц разного калибра – тупая, кривая, с ушком, в которое с трудом пролезала толстая нитка, вытянутая из распущенного шерстяного носка. На Земле я просто взяла бы готовый набор для шитья из ближайшего супермаркета – с тонкими иглами, наперстком и мотками ниток всех цветов. Здесь же приходилось выкручиваться, используя то, что пережило прежних хозяев.

Дыру на локте кофты начала зашивать «вперед иголку», как когда-то учили на уроках труда. Нитка петляла, то слишком туго стягивая ткань, то провисая неопрятными петлями. Пальцы вспотели – игла то и дело выскальзывала. Укололась, вслух ругнулась, прижав к губам капельку крови.

Анара, сидя на полу со скрещенными ногами, ловко штопала свои потертые портки. У нее получалось удивительно аккуратно – игла мелькала, заплатка ложилась ровно, стежки были одинаковыми, будто нарисованными. Моя же кофта теперь напоминала жертву плохого хирурга: швы торчали в разные стороны, узелки сбивались в комки, а ткань морщилась.

– Может, пуговицу пришить? – спросила Анара, кивнув на мои потуги. – Закроет дырищу.

– Да нет, тут дыра большая… – пробормотала я, пытаясь распутать нить, которая уже успела запутаться в неумелых пальцах.

Анара фыркнула, протянула свою иглу – острее, с ниткой, натертой воском для гладкости.

– Берите. А то завтра рукав отвалится, как у чучела.

Мне стало так стыдно, что аж уши покраснели. На Земле я бы просто открыла обучающее видео в интернете – нужда прижала бы, глянула бы урок, попробовала заново. Тут даже спросить не у кого, кроме этой орчихи, которая обращалась с иголкой, как опытный воин с мечом.

За окном дождь стучал по жести водостока, Анара мурлыкала какую-то блатную песню маркитанток, а я снова колола пальцы и думала: хоть бы носки не пришлось распускать дальше. Иначе придется ноги обматывать тряпками, как делали здешние нищие.

Глава 3

Дождь лил весь день, до самой ночи, монотонно барабаня по прохудившейся крыше. И как только стало темнеть, мы с Анарой разбрелись по своим спальням, экономя свечи, которых в запасе оставалось всего с десяток – тонкие, кривые, с наплывами воска. Я улеглась на продавленную постель, уставилась в потолок с трещиной, похожей на молнию. Свеча на тумбе коптила черным дымком – фитиль давно не стригли, и он обуглился, как сухая ветка. На душе было тоскливо и пусто.

Эта сволочная тоска давила, как мокрое шерстяное одеяло, которое не согревает, а только тянет вниз. На Земле я хоть знала правила: заплати за свет до десятого числа, не опоздай на работу больше чем на пятнадцать минут, не спорь с начальством на педсоветах. Здесь же я ощущала себя слепым котенком, тыкающимся мордой то в пустую миску, то в острый угол. Как торговаться на рынке, где все цены в медяках? Как лечить простуду без аптеки? Что делать, если барон передумает слать свои жалкие подачки? Мысли путались, как разноцветные нитки в корзине для шитья – все в одном узле, и не распутать.

В этом насквозь патриархальном мире, где даже календарь считал по урожаям, большую роль играла семья. Та самая, разветвленная, где дяди помогали племянникам, тещи – зятьям, а кузены выручали кузин. У меня здесь не было никого. Помогать мне было некому. Рядом была только Анара, которая, кажется, и сама не понимала, зачем держалась за эти развалины – то ли по привычке, то ли от безысходности. Денег и связей тоже не нашлось. И вот как жить в таких условиях? Что делать, когда заканчиваются последние сухари? Чем заниматься, если даже иголку в руки взять толком не умеешь?

От безысходности я даже подумывала, не согласиться ли на брак с кем-то из сыновей барона Арнакского. Все же и родня появится, и вполне официальная помощь молодой семье – мешок муки к зиме, сало к праздникам. Их род стоял как крепость: вместе пашут, вместе воюют, вместе детей плодят. Я бы хоть есть нормально стала. А любовь… Как будто на Земле все вокруг играли свадьбы исключительно по страстному чувству. Вон, моя соседка Люська Бетова выскочила замуж в двадцать пять, потому что "часики тикали", и теперь ходит по двору с вечно кислой миной. Мужа не любит, а уйти некуда – ипотека общая. Так что, может, и мне…

Я повернулась на бок – кровать жалобно скрипнула, будто стонала под моим весом. С горечью вспомнила, как на Земле зачитывалась книгами и мечтала о приключениях. Вот они, приключения: штопаешь носки и гадаешь, хватит ли еды на завтра-послезавтра.

Свеча догорела с последним хриплым потрескиванием. Темнота накрыла комнату, но спать не хотелось. Я лежала и слушала, как дождь стучит по жести водосточного желоба – то чаще, то реже, будто кто-то перебирает горошины. Хоть бы крыша не протекла в этот раз. Завтра снова – ячменная каша, штопка дырявых чулок, тяжелые вздохи Анары. А потом, глядишь, и барон пришлет свата с очередным "подарком". Решать придется. Или голодать зимой. Или замуж идти за незнакомого оркооборотня.

Я натянула колючее одеяло по самые уши, стараясь не думать о том, как сильно чешется спина от грубой ткани ночной рубахи. На Земле ипотека в двадцать пять тысяч казалась концом света. Теперь бы эти проблемы… Теперь бы просто не замерзнуть этой зимой.

Я не заметила, как погрузилась в сон. Передо мной возник зал, огромный и безмолвный, будто вырезанный из цельного куска ночи. Высокие своды, украшенные фресками с потускневшими красками, терялись в полумраке, а бледный свет, пробивавшийся сквозь витражи стрельчатых окон, рисовал на каменном полу причудливые узоры – синеватые и багровые, как застывшие лужи вина. В центре, на ступенчатом возвышении из черного мрамора, стоял трон – массивный, покрытый потускневшей позолотой, с резными ножками в виде грифонов, изъеденных временем. На нем сидела фигура в плаще из золотой парчи, перехваченном изумрудной пряжкой, но лицо скрывалось в тени, словно его намеренно стерли неумелой рукой.

– Не бойся, девочка, – произнес голос. Он звучал отовсюду: из потемневших стен, из самого воздуха, густого, как сироп, из разноцветных бликов на полу. – Ничего ужасного с тобой не случится. Скоро всё изменится.

Я попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, будто вросли в каменные плиты с выбитыми на них странными символами. И в этот момент проснулась. Комната была залита холодным рассветным светом. Дождь прекратился, небо очистилось от туч, и через мутное, с разводами стекло виднелась узкая полоска розовой зари над лесом.