Леди-иномирянка

Глава 1

За окном бушевала непогода. Дождь хлестал по мутным от брызг стеклам, перемежаясь с колючей крупой, которая цокала по подоконнику, как мелкие камешки. Ветер выл в трубах и застревал в щелях ставен так, будто хотел сорвать кровлю и унести ее в черную пелену неба. Этот вой был похож на отголосок той вечной тревоги, что поселилась у меня в груди холодным, тяжелым узлом. Последние осенние дни, пахнувшие прелой листвой и сырой землей, сменились резкими морозами, и первый снег, хоть и укрыл землю неровным белым саваном, радости никому не принес. Он принес лишь леденящее предчувствие, от которого по спине пробегали мурашки. Старики в деревнях шептались у огня, что это к долгой и снежной зиме, и в их сдавленных, полных суеверного страха словах, которые до меня доносили слуги, я слышала не просто тревогу, а ту же самую усталую, выстраданную покорность судьбе, что медленно точила и меня.

Я грелась у камина, прижимая ладонями теплую фаянсовую чашку с душистым травяным отваром, но тепло не могло проникнуть глубже кожи. Внутри оставалась промозглая, костная усталость – усталость от этой вечной, изматывающей борьбы. Я смотрела, как тени от языков пламени пляшут по грубо отесанным каменным стенам, и эти беспорядочные движения лишь подчеркивали ощущение бессмысленной суеты. Единственное, что меня утешало в этот вечер, – это мысль, что урожай всё же успели собрать, вырвав его у наступающей стужи. Но даже это маленькое облегчение было горьким, как полынь. Разве можно радоваться, лишь выиграв время до следующей катастрофы?

Мы в замке, за толстыми стенами, скорее всего, не умрем с голоду. Фраза экономки Эльзы, ровная и будничная, звучала в ушах не успокоением, а горькой насмешкой. Не умрем с голоду. Какое это было счастье, какая нищенская, жалкая утопия! В этом заключалась вся моя роль – отсидеться, переждать, сохранить запасы. И от этой мысли меня переполняла злость – горячая, беспомощная, направленная в никуда. Она сжимала горло и заставляла стискивать зубы так, что начинала ныть челюсть.

Но на этом хорошие новости и заканчивались.

Главной, изматывающей душу бедой были весенние набеги. Едва сходил снег, обнажая пожухлую, холодную траву, на деревни набрасывались голодные, отощавшие за зиму волки, а порой и медведи-шатуны, и – что было куда страшнее – степные орки на своих низкорослых, выносливых конях. Алек, обычно скупой на слова, говорил, сжимая кулаки, что те хуже любых хищников. Звери, движимые голодом, не вламывались в дома, не крушили утварь и не вытаптывали посевы с такой осмысленной, наслаждающейся разрушением жестокостью. Для орков люди Приграничья были просто дичью, двуногим скотом, и ни слезные уговоры, ни тупые угрозы местных, обедневших дворян на них не действовали. Император же в своей далекой, утопающей в зелени и мраморе столице предпочитал не вмешиваться, оставляя нас на растерзание судьбе, и от этой мысли внутри меня, в самой глубине грудной клетки, клокотала беспомощная, горькая злость.

Разоренные, обугленные деревни восстанавливались годами, если их щадили в следующие весны. Крестьяне, потерявшие кров и родных, бежали куда глаза глядят, бросая даже могилы предков. Их господа, оставшись без рабочих рук и оброков, медленно, год за годом, разорялись, продавая последнее серебро. К оркам прибавлялись болезни – гнилые лихорадки, повальные простуды, косившие стариков и детей, а иногда, словно черная туча, накатывала и чума, против которой у здешних лекарей с их кровопусканиями и сушеными травами не было никакого спасения. Вечными, неотвязными спутниками жизни здесь были долги, неурожаи и леденящий, повседневный страх. Даже короткая поездка за пределы замка, в соседнее поместье, была смертельным риском: в дороге, на размытой колеями или занесенной снегом лесной тропе, можно было запросто угодить в пасть к нежити или иной твари, выползшей из чащобы.

Если бы меня спросили о плюсах жизни в Приграничье, я бы, помолчав и собравшись с мыслями, пожалуй, назвала только чистый, острый, как лезвие, воздух да простую, натуральную пищу. И всё. Каждая такая мысль казалась мне жалкой подачкой самой себе, попыткой найти крупицу утешения в бескрайнем поле тоски. Недаром самое горькое и обреченное проклятие в этих краях звучало как пожелание: «Чтоб тебе в Приграничье жить!». Его горечь я чувствовала на собственном языке – терпкой и густой, как полынь. Наш край был всего лишь буфером, живой, страдающей стеной между сытой Империей и бескрайними, ветреными степями, кишащими орками, а за ними – в черных скалистых горах – и куда более страшными троллями. Осознание этого было не просто знанием, а глубокой, незаживающей ссадиной на душе, которую постоянно задевали то холодом, то страхом, то этой всепоглощающей усталостью.

Меня отвлек от мрачных дум настойчивый, тяжелый стук в дубовую, окованную железом входную дверь, прозвучавший сквозь вой ветра. Стук был чужеродным, наглым вторжением в нашу замкнутую, затаившуюся от непогоды вселенную. Тревога, острая и мгновенная, кольнула под ребра прежде, чем я успела ее обдумать. Я услышала торопливые, пришлепывающие по каменным плитам шаги служанки, потом скрип массивных петель, приглушённый говор, и вскоре та же служанка, слегка запыхавшись, появилась на пороге моей комнаты, и от нее потянуло сырым холодом.

– Вас просят в холл, госпожа. Там… гости, – в ее тихом, сдавленном голосе слышалась растерянность, почти испуг. Этот испуг, знакомый и родной, как собственное отражение, заставил мое сердце ускорить привычный, тревожный ритм.

Что еще? Что принесла эта буря?

Я отставила чашку, уже почти остывшую, и, сгладив складки на простом шерстяном платье, вышла.

В просторном, слабо освещенном холле обнаружилась картина, от которой у меня на миг остановилось дыхание.

У порога, на потертом от множества ног ковре, ведущем в глубь холла, стояли трое. Трое молодых мужчин, чей безупречный и ослепительно дорогой вид так явно, почти оскорбительно, контрастировал с моим скромным, опаленным ветрами и бедностью замком, пропахшим дымом, влажным камнем и кислой похлебкой. Их плащи, отороченные, казалось, не серебром, а самим лунным светом, их вычищенные до зеркального блеска сапоги, их непринужденные позы – всё это било по глазам с физической силой. Это был вид из другого мира, из тех грез о тепле и покое, которые я давно запретила себе. И они, не обращая ни малейшего внимания на притихшую в тенях прислугу, горячо, возбужденно спорили между собой. Их голоса – звонкие, уверенные, наполненные какой-то иной, легкой жизнью – звенели под высокими, закопченными сводами, как чуждые, драгоценные колокольчики.

Первый был драконьей крови – это читалось в каждом его движении, исполненном древней, неспешной силы. Золотистые переливы мельчайшей чешуи на висках и смуглой шее мерцали в свете факелов, а в узких, вертикальных зрачках, цвета расплавленной меди, плясали настоящие язычки пламени. Его плащ из тяжелого, темно-бордового бархата, отороченный, казалось, настоящим жемчугом и серебряной нитью, стоил, я знала точно, больше, чем весь мой годовой урожай со всех полей. От этого осознания в горле застрял ком беспомощной, жгучей горечи. Моя борьба, мои отчаянные расчеты с урожаем, все эти мешки и бочки – вся моя жизнь превращалась в жалкую мелочь перед одним лишь его нарядом. Я почувствовала себя не хозяйкой, а приживалкой в собственном доме, и это унижение обожгло меня изнутри.

Второй, высокий и широкоплечий, с хищной, готовой в любой миг сорваться в погоню грацией в движениях, источал диковатую, звериную энергию оборотня. Даже в человеческом облике от него, как волна, веяло сыростью осеннего леса, холодом лунных полян и запахом шерсти. Этот запах пробудил во мне животный, первобытный страх – тот самый, что сковывает конечности, когда чуешь в ночи волка. Его богатый камзол из темно-зеленого сукна, стянутый ремнями с массивными пряжками, лишь подчеркивал, а не скрывал эту сдерживаемую необузданную силу; казалось, ткань вот-вот лопнет на его напряженных плечах. Мое собственное тело инстинктивно съежилось, желая стать меньше, незаметнее перед этой грубой, плотоядной мощью. В нем была та же дикая угроза, что и в орках, но облаченная в зловещее, цивилизованное изящество, отчего становилось еще страшнее.

Третий был холоден и безупречен, как первый лунный свет на нетронутом снегу. Вампир. Его бледное, идеально высеченное, словно из мрамора, лицо и пронзительный, пронизывающий до мурашек взгляд цвета темной воды заставляли кровь стынуть в жилах. Под этим взглядом я ощутила себя не человеком, а… сосудом. Скоплением теплой жидкости под тонкой кожей. Это было нечеловеческое, бездушное созерцание, от которого по спине побежал ледяной пот. Он был одет с той темной, изысканной простотой, которая говорила не о деньгах, а о столетиях отточенного вкуса и невообразимого, накопленного за века богатства. Эта вечная, нетленная роскошь, спокойная в своей уверенности, вызывала не зависть, а глухое отчаяние. Какая наша бочка солений, наш запас дров могли сравниться с вечностью?

И все трое, словно по невидимой команде, разом оборвали спор и обернулись ко мне. Это одновременное движение, исполненное такой сверхъестественной слаженности, заставило мое сердце болезненно екнуть и замерзнуть. Холл наполнился гулким, диссонирующим эхом их перебивающих друг друга голосов, смешавшихся в странную какофонию. Но я уже почти не слышала слов. Я стояла, застывшая на пороге, чувствуя, как моя усталость, моя злость, вся моя привычная, горькая реальность Приграничья растворяется, сметается этим вихрем чуждого, подавляющего величия. Во мне оставалась лишь острая, как игла, настороженность и леденящий вопрос: что могут хотеть такие, как они, в этом забытом богом и императором месте? И что они заберут взамен?

– Миледи, наконец-то! Я здесь, чтобы напомнить о договоре наших предков, скрепленном на крови и золоте, – звучно, с легким металлическим отзвуком заявил дракон, положил руку в перчатке из самой тонкой кожи на богато украшенную золотыми накладками портупею, где висела рукоять из полированной кости.

– Не слушай его! Наш союз был скреплен клятвой под полной луной и воем стаи, – перебил его, шагнув вперед, оборотень, и его голос звучал низко и глухо, будто зарождающееся рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Вы оба ошибаетесь, – холодно, бесстрастно и четко, словно резаный лед, прозвучал голос вампира, перекрыв их. Он сделал безупречный, легкий, почти невесомый поклон, в котором сквозила многовековая привычка к дворцовому этикету. – Права на вашу руку и, что важнее, на ваше наследие, принадлежат мне по древнему кровному договору, хранящемуся в архивах моего рода. Вы, миледи, – моя обещанная невеста.

Слово «невеста» прозвучало не как предложение, а как приговор. Как констатация факта о неодушевлённом предмете. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Я застыла на месте, чувствуя, как холод каменных плит просачивается сквозь тонкую подошву башмаков, поднимается по ногам, цепенеющим от нелепости и ужаса. К горлу подкатывал ком – то ли судорожный, истерический смех над всей этой абсурдностью, то ли спазм настоящей паники. После всех изматывающих забот об урожае, орках и неотвязных, позвякивающих в ушах долгах, эта театральная, напыщенная сцена с тремя сказочно богатыми и могущественными претендентами казалась дурным, кошмарным сном, порождённым усталостью и голодом. Я машинально сжала пальцы, ощутив шершавую, потрескавшуюся кожу на суставах – руки, которые считали мешки и держали чертежи укреплений. Этим рукам предлагали быть «невестой»?

Мои бесплодные, пограничные земли, мой полуразрушенный замок были всем, что у меня было, и внезапно они – или я сама – оказались вожделенным призом для этих существ из другого, сытого и благополучного мира. От этой мысли кружилась голова. Это была не удача, а новая, более изощрённая форма проклятия. В голове, пустой от усталости и выжженной отчаянием, пронеслось лишь одно, навязчивое и леденящее душу: зачем? Что на самом деле, под слоем этих пышных, пахнущих стариной и властью слов о договорах и невестах, им нужно в этом богами забытом, проклятом Приграничье, которое я так отчаянно пыталась удержать? И страх перед ответом был сильнее страха перед любым из них в отдельности.

Глава 2

Я, Ирина Викторовна Агартова, тридцативосьмилетняя «старая дева» и бывший мелкий клерк из мира, где самое страшное – это отчет перед кварталом и начальник-самодур, стояла в холле своего замка и смотрела на троих фантастических существ, заявивших с непоколебимой уверенностью, что я – их невеста.

Внутри все просто оцепенело, будто промерзло насквозь вместе с ноябрьским ветром, выволакивающим последние остатки тепла из души. Где-то на задворках сознания, уже привыкшего за это время к реальности орков и нежити, жалко зашевелился призрак моей прошлой жизни: унылый офис с пыльными мониторами, одинокая квартирка с видом на серые трубы, гложущее ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то далеко-далеко мимо. Там я была невидимкой, серой мышкой, чье существование было так же необходимо и незаметно, как работа кондиционера. А здесь, сейчас – дракон, оборотень и вампир. И все трое, со всем своим немыслимым могуществом и славой, – за меня. За провинциальную помещицу с пустыми закромами, с мозолями на руках и вечной тревогой в глазах.

Ирония судьбы была настолько чудовищной и плотной, что мне физически захотелось сесть на ближайшую дубовую скамью и закурить, хотя я бросила эту привычку еще на Земле, в отчаянной, наивной попытке начать все «с чистого листа» в этом новом мире. Горечь подкатывала к горлу едкой волной. В том мире меня не замечали, здесь – за меня спорят мифические создания, чей один отутюженный рукав или резная, отполированная временем пряжка стоит, я чувствовала это каждой уставшей костью, больше, чем все мое нищее имение, вместе с людьми и скотом.

Это была не сказка. Это была какая-то изощренная насмешка вселенной. Мне, выживающей от урожая до урожая, внезапно предлагали стать призом в споре существ, для которых век – это миг, а золото – пыль. И от этого «счастья» не хотелось смеяться или плакать. Хотелось только одного – чтобы они все исчезли, чтобы остаться одной в тишине с привычной, понятной, своей собственной бедой. Страх перед этим внезапным «выбором» был острее и отвратительнее страха перед голодом или набегом. Потому что это был выбор между разными видами порабощения, прикрытый шелком, бархатом и древними клятвами.

Дракон в бархате и жемчугах говорил о договоре предков, скрепленном на веки вечные. Оборотень с горящими янтарными глазами – о клятве, данной под полной, серебряной луной. Вампир, холодный и прекрасный как ледяная скульптура, – о кровном договоре, чьи чернила, казалось, еще не высохли.

Я слушала этот оглушительный абсурд, и первым чистым, ясным чувством, пробившимся сквозь онемение, стала не растерянность, а глубокая, всепоглощающая усталость и острая, как игла, подозрительность. У меня не было ни родни, ни могущественных покровителей, я была здесь совершенно одна, случайная душа в этом теле. Вся моя сомнительная ценность заключалась лишь в этих бедных, вечно разоряемых, продуваемых всеми ветрами землях на самом краю света. И вдруг – такое ослепительное, невероятное внимание со стороны тех, кто даже здесь, в моем холле, явно смотрел на меня и мой быт с высоты своих веков и богатств.

«Ирина, старушка, – саркастично пронеслось в голове. – Ты на Земле максимум что могла привлечь – это скучающего коллегу на корпоративе, да и то после третьего бокала пунша. А здесь…»

Здесь пахло не женихами, не страстью и не судьбой. Здесь пахло большой, очень старой политикой. Или очень изощренной, многовековой аферой. Этот запах был знакомее и отвратительнее любого другого. Он пах, как отчетность с подвохом, как внезапная проверка, как улыбка начальника, сулящая только лишнюю работу. Только масштабы были иными. И ставки – моя свобода, моя земля, само мое жалкое, но родное существование. От этой мысли усталость сменилась леденящей, собранной ясностью. Страх не исчез, но он замер, затаился, превратившись в осторожность хищника, который сам оказался в роли дичи.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как грубоватая, потертая на сгибах шерсть моего простого рабочего платья неприятно трется о мозолистые пальцы. Мой голос, когда я наконец открыла рот, прозвучал тише и более хрипло, чем я ожидала, но, кажется, достаточно твердо, без тени подобострастия:

– Простите, милорды, но вы, должно быть, ошиблись адресом. Я – Ирина Агартова, и только. У меня нет ни живых родственников, ни знатного рода, а в приданое я могу предложить лишь внушительные долги, пару сожженных орками деревень, которые еще предстоит отстроить, и стратегические запасы соленых огурцов в подвале. Скажите на милость, кто из ваших мудрых и могущественных предков был настолько… недальновиден, чтобы пообещать вам это?

Но трое мужчин стояли, не двигаясь с места, будто вросли в каменные плиты пола. Мои слова ударились об их невозмутимость и рассыпались, как песок. Их спор, лишь на миг прерванный моими словами, тут же набрал новые, ещё более яростные обороты, словно я вовсе и не говорила. Слова «договор», «судьба», «нерушимая клятва» летали по холлу, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как непослушные, горячие искры из моего камина, которые вот-вот спалят солому. Они абсолютно не слышали ни меня, ни моих попыток втолковать им вопиющую, очевидную абсурдность происходящего. И от этого осознания – что я для них не человек, не личность с волей, а всего лишь предмет спора, титул, печать на пергаменте – по спине пробежал холодный, липкий пот. В их глазах – драконьих, полыхающих самомнением; звериных, горящих одержимостью; бесстрастно-ледяных, отражающих лишь древний расчёт – горела одна и та же уверенность фанатиков, наконец-то увидевших долгожданную, почти мифическую цель. Меня.

И именно в этот момент у меня окончательно сдали нервы. Не от страха перед их силой, а от бессильной, едкой ярости. У меня и так забот выше крыши, каждая – вопрос выживания: чтобы люди не померли с голоду этой зимой, чтобы орки не вырезали всех под корень весной, чтобы крыша над зерновым складом не протекла до того, как ударят морозы. А тут – этот нелепый, шумный цирк с принцессами на горошине, разыгранный не в том месте и не с теми актерами.

«Ладно, Ирина Викторовна, – мысленно, с тяжелым внутренним вздохом, сказала я себе. – Раз уж не выгоняешь силой – приходится соблюсти жалкие формальности гостеприимства. Хоть бы не сожгли, не разорвали и не разнесли замок до основания от обиды, что их «невеста» в заплатанном платье».

Мысль о возможном разрушении была не абстрактным страхом, а холодной, практической оценкой рисков, как при учете убытков от града. Мой замок, мои стены – моя единственная скорлупа. И теперь в нее втиснулись три бури в облике людей.

Я резко, почти по-канцелярски, подняла руку, жестом, каким когда-то останавливала болтливых коллег на летучках, требуя тишины для оглашения очередного бессмысленного циркуляра. Абсурд, – ехидно прошептал внутренний голос, – тогда – ради бумажек, сейчас – ради дракона. К моему собственному удивлению, они на секунду смолкли, уставившись на меня с выражением, в котором смешались нетерпение и легкое, почти оскорбительное недоумение, будто дрессированная птичка внезапно заговорила человеческим языком.

– Милорды, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. – Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке – недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас – отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Это была не просьба, а дипломатический приказ. Отсрочка. Перемирие. Мой единственный тактический ход.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и – самое главное – с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья – это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Я наблюдала, как они, все еще искоса поглядывая друг на друга с немым вызовом, проследовали за сгорбленной служанкой вверх по широкой, поскрипывающей дубовой лестнице. Дракон чуть сморщил свой идеальный нос, окидывая снисходительным, оценивающим взглядом скромную, почти убогую обстановку: потертые ковры, простые факелы в железных держателях, шершавую каменную кладку стен. Оборотень шагал уверенно и легко, его плечи были слегка напряжены, а глаза, казалось, выискивали в полумраке скрытые угрозы или тайные ходы. Вампир скользил бесшумно, как тень, его взгляд, холодный и методичный, казалось, сканировал и фотографировал каждую трещинку на штукатурке, каждое пятно сырости в углу.

Когда последние звуки их шагов – тяжелых, легких и беззвучных – окончательно затихли в темном коридоре второго этажа, я медленно, ощущая тяжесть в каждой кости, поднялась к себе. Моя спальня была здесь же, в противоположном конце той же длинной, холодной галереи. Не самый мудрый шаг с точки зрения безопасности, размещая потенциальную угрозу так близко, но другого свободного места, хотя бы отдаленно достойного хозяйки замка, попросту не нашлось – остальные комнаты были забиты запасами, инструментом или вообще не отапливались.

Я закрыла дубовую дверь на тяжелый железный засов, который сама же велела выковать и укрепить прошлой суровой зимой, и прислонилась лбом к холодному, неровному дереву, ощущая его шероховатость кожей. Тишина комнаты, нарушаемая лишь яростным завыванием ветра в печной трубе и скрежетом ветки о ставень, была вдруг оглушительной, давящей.

«Ну вот, Ирина Викторовна, – думала я, устало глядя на низкий потолок с потемневшими от времени и копоти балками. – Раньше проблемы были хоть и смертельные, но простые, понятные: голод, холод, орки. А теперь в придачу к ним добавились сказочные, магические женихи. С драконьей чешуей, волчьими повадками и вампирской вечностью».

Я села на край своей жесткой, узкой кровати, обитой простым полотном, чувствуя, как под ложечкой застывает леденящая, тошнотворная дурнота от всей этой нелепости. Они были уверены. Абсолютно и бесповоротно. В их глазах – пламенных, диких, ледяных – не было лукавства или игры, только непоколебимая, пылкая убежденность. Значит, где-то, в каких-то древних свитках или в памяти веков, существовала какая-то бумага, легенда или смутное пророчество, которое намертво связало мою судьбу – судьбу никому не нужной земной «старой девы» в чужом теле – с этими тремя.

И самый главный, самый пугающий и не дававший покоя вопрос висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева: почему именно сейчас? Почему они все трое явились в одну ночь, словно по какому-то незримому сигналу, после лет, проведенных мной в забвении? Что они на самом деле, в глубине души, хотят от этих негостеприимных, проблемных земель? Или… или от меня лично, от Ирины Агартовой, в которой не было ничего особенного, кроме упрямства и умения сводить концы с концами?

Ответов не было. Не было даже догадок. Была только долгая, тревожная ночь, вой вьюги за толстым стеклом, давящая тишина замка и трое могущественных, непостижимых незнакомцев, спящих (или притворяющихся спящими) в двадцати шагах от моей двери, за тонкой перегородкой из камня и дерева. Судьба, видимо, решила, что моя жизнь в этом проклятом Приграничье была недостаточно насыщенной и интересной. Взяла и добавила красок. Таких вот, неестественно ярких, пугающих и совершенно неуместных.

Глава 3

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной – это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов – густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.

Они представились с ледяной, отточенной вежливостью, от которой по спине побежали мелкие, противные мурашки.

– Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий и смотритель Пламенных архивов, – произнес дракон, и в его вертикальных, узких зрачках, как в крошечных зеркалах, отразилось и заплясало желтое пламя свечи. Его тонкие, изящные пальцы с идеально остриженными бледно-золотистыми ногтями лежали на крае стола, намеренно не прикасаясь к простой, грубой посуде.