Магическая академия для попаданки, или Дракона не вызывали!

Глава 1

В конспекте, который я старательно выводила серебряным стилусом на шершавой поверхности листа из коры драконьего дерева, красовалась нелепая, с моей точки зрения, пометка. Ровно напротив словесной тирады Ортанилы горт Дарсканайской о том, что фениксы не горят, я вывела: «Вранье. Фениксы не горят на кострах и повторно не возрождаются» — и для убедительности подчеркнула дважды, чуть не процарапав магический носитель.

Я — Василиса. Тридцать пять лет, в прошлом — скромный филолог-германист, в настоящем — адептка с зачатками пиромантии и стойким ощущением, что кто-то наверху очень неудачно пошутил. В магический мир Орионас я попала не по своей воле: просто переходила дорогу на зелёный свет, а очнулась уже в этом мире, сжимая в руках обгоревший амулет, и с дикой головной болью. Первые полгода я провела, пытаясь найти портал домой, но местные магистры только снисходительно качали головами: «Пути судьбы неисповедимы, адептка». С тех пор я смирилась и теперь учусь на факультете магической зоологии, потому что в моём мире я обожала всякую живность, а здесь — это был единственный способ получить стипендию и жильё.

Лекционная аудитория Академии «Аструм Инкарнатум» — средоточие магии и архитектурного абсурда. Сводчатый потолок, сплетённый из живых ветвей плакучей ивы, мерцал тысячами светлячков, заменяющих свечи. Пол был выложен полированным обсидианом, в глубине которого, как в чёрном зеркале, отражались наши лица. Пахло здесь озоном, сушёным тимьяном и почему-то мокрой шерстью — наследие зверинца, располагавшегося этажом ниже.

На кафедре, возвышаясь над нами всем своим тигриным величием, стояла Ортанила горт Дарсканайская. Оборотница была под два метра ростом, с царственной осанкой и гибкими, пружинистыми движениями, которые выдавали в ней хищника. Её серебристые волосы были стянуты в тугой пучок, но пара острых, чутких ушей с чёрными кисточками постоянно подрагивала, улавливая любой шорох. Сегодня она была в парадной мантии изумрудного цвета, расшитой золотыми рунами, но я всё равно видела, как под тканью перекатываются мощные мышцы плеч. Когда она злилась — а злилась она часто, — её глаза начинали вертикально сужаться, и в их жёлтой глубине проскальзывал хищный огонёк.

— Итак, адепты, — её голос, низкий, с лёгким рычанием, разносился по залу безо всяких усилителей. — Фениксы — существа разумные. Более того, они относятся к высшей касте магических созданий, наравне с драконами и единорогами. Их интеллект сопоставим с нашим, а память — почти бесконечна. Они селятся на востоке империи, у Золотистых гор. Эти горы — не просто геологическое образование, а магический барьер. Сами скалы там пропитаны кварцевой пылью, которая аккумулирует солнечную энергию. Для феникса это — родная стихия. Без этого света и тепла они чахнут.

Она взяла с кафедры длинную указку из кости мамонта и ткнула в висящую в воздухе голографическую карту. Я заворожённо следила за тем, как крошечные огненные точки, обозначающие гнёзда, переливались на проекции.

— Адепт Онтарий, — рыкнула она, не поворачивая головы. Я покосилась на здоровенного парня с рогами, который сидел на заднем ряду и смущённо вертел в руках кистень. — Да, ваши родичи — знаменитые охотники из клана Железного Когтя. Но даже они не способны похитить птенца феникса. Во-первых, гнездо расположено на пике, который охраняют стихийные вихри. Во-вторых, если до яйца дотронется тот, кто не был избран птицей, он просто самоиспепелится. На месте. Без права на реанимацию. Понятно?

Онтарий, который, кажется, хотел похвастаться семейными реликвиями, виновато вжал рога в плечи и промычал что-то утвердительное.

— Что касается гоблинов, — продолжила Ортанила, прохаживаясь между рядами, и я ощутила, как от её мантии веет сухим жаром, будто от хорошо прогретой солнцем шерсти. — Да, они регулярно пересекают гряду Золотистых гор, нарушая границу. Но поверьте, им нужны не птицы. Им нужны ископаемые — золотоносный кварц, который они продают тёмным алхимикам. Фениксы для них — слишком хлопотная добыча. Эти пташки, если их разозлить, могут спалить дотла целый караван. Огненный столб высотой в сотню локтей — не самое приятное зрелище, когда ты едешь на ящере с грузом контрабанды.

Тут она остановилась прямо около моей парты, и я почувствовала, как на меня повеяло запахом грозы и сухой листвы. Её тонкие ноздри трепетали. Я постаралась прикрыть ладонью свой конспект, но она, кажется, уже прочитала мои каракули.

— Адептка Ростана, — голос стал мягче, но не менее стальным. — Вы хотите спросить, почему они не перелетают через горы?

Синеволосая русалка с соседнего ряда вскинула руку, и её жабры на шее возбуждённо захлопали.

— Ну, они же птицы, магистр! Разве они не могут просто взять и…

— Не могут, — отрезала Ортанила. — В степях нет кварцевых россыпей. А фениксы питаются не червяками и зёрнами, как ваши домашние канарейки. Их пища — чистая магия солнца, преломлённая в кристаллах. Без неё у них слабеет огненная сущность, перья тускнеют, и они превращаются в обычных, жалких, почти не магических птиц. Для феникса это равно смерти. Медленной и позорной.

Я почувствовала, как у меня защипало глаза. В моём родном мире фениксы всегда были символом возрождения, вечной надежды. А здесь они оказались просто избалованными геофагами, привязанными к месторождению полезных ископаемых.

— Далее, — Ортанила щёлкнула пальцами, и на стенах зажглись новые иллюстрации. — Фениксы создают пары один раз и на всю жизнь. Их ритуал ухаживания длится около ста лет. Самец приносит самке не веточки и пух, а… внимание, — она выдержала театральную паузу, — самые красивые кристаллы чистого огня, которые он добывает в жерлах вулканов. Если она принимает дар, они сплетают свои энергетические коконы. В прямом смысле. Их души переплетаются. Если один умирает, второй следует за ним в течение суток, не в силах вынести пустоты.

В аудитории стало тихо. Даже вездесущие гномы, вечно шуршащие свитками, замерли. Я вдруг остро ощутила своё одиночество. Мне тридцать пять, я попаданка без шанса на возвращение, и самая близкая «пара» у меня — это ворчливый библиотечный призрак, который иногда подсказывает мне нужные стеллажи.

— Что? — Ортанила резко обернулась, и я поняла, что она уставилась прямо на меня. Вернее, на мои руки. Я неосознанно начала вырисовывать на полях тетради языки пламени, и стилус начал дымиться, оставляя на древесной коре коричневые подпалины. — Адептка Василиса, ну откуда вы взяли такую чушь? — Её усы хищно дрогнули. — Нет, фениксы не сгорают в кострах и не возрождаются вновь. Что значит, прочитали в книжках? Не знаю, где вы находите такие книжки, но читать надо только литературу, рекомендованную преподавателями академии. Это вам не сказки для несмышлёнышей.

Я подняла голову и встретила её жёлтый, пристальный взгляд. Мне ужасно хотелось сказать ей, что я читала это в «мире грёз», как она выразилась. Что у нас, на Земле, эта птица — символ бессмертия, и это давало нам, людям, надежду на то, что даже после самого страшного пепла можно восстать. Но вместо этого я сглотнула и выдала:

— Простите, магистр. У меня… у меня в роду были поэты. Мы любим метафоры.

Ортанила горт Дарсканайская наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Метафоры, говорите? — Она хмыкнула, и по аудитории пробежал холодок. — Вы, адептка, — самая настоящая загадка. И ваши «метафоры» сжигают ваши же конспекты. — Она ткнула пальцем в мою тетрадь, из которой уже валил тонкий дымок. — Перепишете лекцию к завтрашнему утру. С нуля. И без поджогов.

Я покорно кивнула, чувствуя, как мои уши заливаются краской. Сзади кто-то захихикал — кажется, это был Онтарий, которому стало легче оттого, что нагоняй получила не только он.

Но когда Ортанила отвернулась и продолжила рассказывать о кладке фениксов (оказывается, яйца у них из чистого обсидиана, и высиживает их самец, излучая жар, а самка лишь охраняет периметр), я снова склонилась над своей горелой тетрадью.

Осторожно, кончиками пальцев, я провела по подпалинам и, подумав, что у меня всё равно уже нет репутации примерной студентки, тонко приписала в самом низу: «Но я всё равно верю. Потому что, если даже здесь, в этом мире строгой логики, нет места на чудеса — значит, я зря сюда попала. И я докажу им, что огонь может умирать и рождаться заново. Хотя бы на уровне теории».

Я сделала глубокий вдох и постаралась слиться с партой, сделанной из цельного куска окаменевшего молочного дерева. Этот трюк у меня получался плохо — во-первых, потому что молочное дерево было нежно-розовым с золотыми прожилками, а моя академическая мантия имела цвет варёной свеклы. Во-вторых, потому что прямо над моим ухом снова раздался этот голос.

— Адептка Василиса, — Ортанила горт Дарсканайская склонилась так низко, что я увидела каждый завиток на её серебряном пучке. — У вас есть привычка вещать ересь на моих лекциях. Скажите, книги у вас дома тоже самовозгораются, или вы помогаете им магией?

Я подняла глаза и попыталась изобразить максимально невинное лицо. В свои тридцать пять я освоила это искусство в совершенстве — на Земле оно помогало выкручиваться перед строгой заведующей кафедрой. Здесь оно почему-то не работало. Оборотни чуяли ложь за версту, а тигрицы — особенно.

— Магистр, — начала я самым сладким голосом, — это просто художественный вымысел. В моём мире есть легенда, что феникс…

— Адептка, мы изучаем зоологию, а не мифологию Земли, которую вы, кстати, так и не удосужились толком описать ни одному преподавателю, — отрезала Ортанила, и её хвост, которого я раньше не замечала (надо полагать, он был спрятан иллюзией), недовольно дёрнулся под мантией. — Продолжим, пока вы не сожгли всю академию.

Она выпрямилась во весь свой немалый рост, и по аудитории прокатился шелест — все её студенты, от мелких домовых до здоровенных троллей, синхронно выдохнули. Я огляделась.

Лекционный зал магической зоологии в Аструм Инкарнатум был тем ещё цирком. Во-первых, потолок здесь находился на высоте примерно десяти метров, потому что иначе огр с соседней парты, сидящий на специально усиленном табурете, пробивал бы головой перекрытия. Огр этот, кстати, носил имя Грумм Большой Топор и был самым прилежным студентом на курсе — он делал конспекты размером с ладонь взрослого человека, выводя каждую букву с такой тщательностью, что у меня начинала болеть шея, когда я просто смотрела на его свитки.

Стены аудитории были покрыты живыми обоями — чешуйчатой корой, которая переливалась всеми оттенками изумрудного и бронзового, создавая иллюзию, что мы сидим внутри гигантской ящерицы. По этой коре время от времени пробегали крошечные светящиеся жучки, которые служили здесь вместо люстр. Жучки эти были приручены много веков назад, но всё равно иногда сбивались в стаи и начинали выписывать в воздухе замысловатые узоры, отвлекая адептов от лекций. Особенно доставалось эльфам — они могли смотреть на танцующих жучков часами, забывая открыть рот.

На переднем ряду сидел мелкий адепт по имени Тимми Ногтегрыз, гоблин-полукровка, который вечно что-то жевал. Сейчас он старательно грыз угол своей тетради, измазанной чем-то зелёным, и при этом умудрялся строчить записи с такой скоростью, что его стилус дымился от трения. Рядом с ним, занимая два места, развалился вампир Аристарх Кровавый Бриз — высокий, бледный, в чёрном кожаном плаще с сотней заклёпок, который, несмотря на своё пафосное имя, отчаянно боялся пауков. Прямо сейчас он с ужасом косился на соседнюю парту, где домовик-леший в натуральную величину перебирал свои моховые волосы и стряхивал с них мелких лесных клещей.

— Так, вернёмся к фениксам, — громыхнула Ортанила, и по её голосу было понятно, что она начала терять терпение. А когда тигрица теряла терпение, у неё обострялось обоняние, и она начинала чуять все скрытые деликатесы, которые адепты прятали в карманах. — Фениксы — умнейшие создания, — она взмахнула рукой, и над нашими головами повисла трёхмерная проекция птицы. — Они обладают даром предвидения. Но нет, адепт Онтарий, — она резко развернулась к моему однокурснику, — они не предсказывают, кто кого полюбит. Они предсказывают движение тектонических плит, извержения вулканов и смену магических потоков. Потому что, в отличие от вас, рогатый вы мой, они мыслят стратегически, а не гормонально.

Онтарий, который действительно хотел спросить что-то про любовь (этот здоровяк каждую неделю менял предмет обожания: на прошлой — это была русалка Ростана, на этой — эльфийка с факультета травничества), покраснел до кончиков рогов. Его рога, кстати, были украшены медными кольцами, которые по местной традиции цепляли в знак совершеннолетия. Они мелодично звякнули, когда Онтарий понуро опустил голову.

— Магистр, — подал голос мелкий гоблин с переднего ряда, не переставая жевать, — а они вкусные?

Тишина повисла такая, что стало слышно, как жучки на потолке перешёптываются.

— Простите? — Ортанила медленно, с угрозой, повернулась к Тимми. Её глаза начали менять цвет с янтарного на ярко-жёлтый. Хищный.

— Ну, фениксы, — ничуть не смутился гоблин, вытащил из-за щеки кусок неизвестной субстанции и сунул его обратно. — Они же огненные. Может, если их правильно замариновать, они как остренькие куриные крылышки? У нас в клане есть старый рецепт…

— Адепт Ногтегрыз, — голос Ортанилы стал похож на рык разъярённой кошки, которую вдобавок окатили ледяной водой, — вы будете месяц отмывать клетки в зверинце. И кормить грифонов сырым мясом. Без перчаток.

Тимми на секунду задумался, видимо, прикидывая, стоит ли крылышки того, а потом отрицательно замотал своей зелёной головой.

— Не надо, магистр. Я пошутил, — затараторил он. — У нас, у гоблинов, такое чувство юмора. Мы же не едим разумных существ! Ну, почти не едим.

Я фыркнула в кулак. Боже, как же здесь было смешно. Каждый день, каждое занятие — как отдельный цирковой номер с элементами магии, угрозы расправы и незаконного оборота вяленых улиток (это была местная валюта на чёрном рынке академии).

Ортанила тем временем взяла себя в руки и щёлкнула пальцами, заставляя проекцию феникса вращаться. Птица была великолепной — размером с небольшого дракона, вся золотисто-красная, с длинным хвостом, который, судя по проекции, струился огненным шлейфом. Но на деле, как говорила преподавательница, это были просто светоотражающие перья. Никакого огня. Скука.

— Повторяю для тех, кто грезит кулинарией, — она сверкнула глазом в сторону Тимми, — фениксы — высшие разумные. Они говорят на двадцати трёх диалектах, включая древнеэльфийский. Они ведут дипломатические переговоры с императором раз в пять лет. Поймать феникса — всё равно что похитить вашего декана. Бессмысленно и чревато последствиями.

Онтарий поднял руку снова, и Ортанила тяжело вздохнула, словно вселенская тяжесть легла на её плечи.

— Что ещё, Онтарий?

— А если я не похищать, а просто сфотографирую? — спросил он простодушно. — У меня есть новый артефакт, который делает моментальные картинки. Там где вспышка — очень яркая. Феникса это не поранит?

— Это не поранит феникса, — устало произнесла Ортанила, потирая переносицу, — но это ослепит вас, и вы проведёте полгода в лазарете, потому что фениксы не любят, когда их снимают без их королевского позволения. У них, знаете ли, самомнение больше, чем у драконов.

Тут я не выдержала и хихикнула. Громко. На весь зал. Ортанила обернулась ко мне так стремительно, что её идеально уложенный пучок едва не развалился.

— Адептка Василиса, вы снова смеётесь над моей лекцией?

— Ни в коем случае, магистр, — я честно попыталась согнать улыбку с лица, но она не сходила. — Просто я представила Онтария с фотокамерой посреди гнезда феникса. И как он будет объяснять птицам, что он не охотник, а просто «арт-фотограф».

— И что же в этом смешного? — Ортанила прищурилась, но в уголках её губ я заметила странное подёргивание. Кажется, она тоже подавляла смех. Это была редкая удача — тигрицы вообще не умели смеяться на публике, считая это «несерьёзным поведением для хищника».

— Ну, — я развела руками, стараясь звучать максимально беззаботно, — в моём мире фотографы тоже вечно лезут куда не надо. У меня был знакомый, который полез в клетку ко льву, чтобы сделать «эксклюзивный кадр». Лев потом его тапки жевал две недели. А Онтарий, если честно, очень похож на него. Только с рогами.

По аудитории прокатился сдавленный хохот. Аристарх Кровавый Бриз забыл про своих пауков и заржал так, что его клыки сверкнули в свете жучков. Даже Грумм-огр перестал писать и улыбнулся своей зубастой пастью, отчего все свитки на его столе подпрыгнули.

Онтарий насупился, но его рога обиженно звякнули, выдавая, что он не злится, а скорее смущается.

— Итак, — Ортанила стукнула указкой по кафедре, возвращая внимание зала. — Фениксы. Продолжим. Они создают пары один раз и на всю жизнь. Самец ухаживает ровно сто лет. Сто лет, адепт Василиса, — она выразительно посмотрела на меня. — Это вам не «свидание в таверне после лекций».

— А я за сто лет и не выйду никуда, магистр, — вздохнула я драматично, прижимая руку к груди. — Мне моих тридцати пяти хватило, чтобы понять: мужчины — они везде одинаковые. И с рогами, и без.

Ортанила закатила глаза — совсем по-человечески. Потом взяла с кафедры глиняную чашу с водой и плеснула туда каплю какой-то эссенции. Вода вспыхнула, и в воздухе зависло изображение двух фениксов, кружащих друг вокруг друга. Они были прекрасны: их огненные перья переливались, как драгоценные камни, а в центре танца пульсировал золотистый шар.

— Когда они сплетают свои души, — продолжала Ортанила, — они создают общий энергетический кокон. Выглядит это так, — она указала на шар, — как солнце в миниатюре. Если один умирает, второй не живёт и дня. Печально, но факт.

— А если развод? — спросил вдруг Тимми, снова вытаскивая изо рта свой резиновый кусок. — Они разводятся? Ну, типо, если не сошлись характерами за сто лет ухаживаний?

Ортанила посмотрела на него так, словно он только что предложил сварить суп из младенцев-единорогов.

— У фениксов, — произнесла она с ледяным спокойствием, — нет разводов. У них нет измен, скандалов и дележа гнезда. Им это не нужно. Они — идеальные супруги.

— Скучно, — констатировал Аристарх Кровавый Бриз с соседнего ряда. — Вот у нас, вампиров, всё интересно: интриги, кровные распри, проклятия, разрывы помолвок через дуэли…

— Адепт Кровавый Бриз, — повернулась к нему Ортанила, — если вы ещё раз расскажете о ваших семейных дрязгах на моей лекции, я попрошу декана перевести вас на факультет некромантии, где ваш романтический пафос оценят по заслугам.

Аристарх побледнел ещё сильнее, что было почти невозможно, и умолк.

А я снова взглянула на свою тетрадь. Я уже хотела написать очередную колкость, но передумала. Вместо этого я нарисовала на полях маленького феникса, который сидел на ветке и внимательно слушал лекцию. Подписала: «В отличие от некоторых студентов».

Рядом с этой нелепой картинкой я вывела: «Фениксы не горят. Но моя надежда дожить до конца этой лекции горит ярким пламенем. Особенно когда Ортанила начинает говорить про сто лет ухаживаний. Интересно, а у людей-тигров тоже столетний срок? Или они, как и все оборотни, предпочитают быстрые знакомства на магических ярмарках?»

— Адептка Василиса! — рявкнули надо мной. Я вздрогнула, и мой стилус оставил длинную фиолетовую полосу через всю страницу.

— Я здесь! — выпалила я, поднимая голову, и встретила янтарный взгляд Ортанилы.

— Мне кажется, или вы опять пишете что-то, что не относится к теме занятия? — она протянула руку, и я поняла, что это конец.

— Это конспект, магистр! — я попыталась закрыть тетрадь, но тигриная реакция была быстрее. Тетрадь вылетела из моих рук, перевернулась в воздухе и упала прямо на кафедру, раскрывшись на странице с нарисованным фениксом и подписью про «быстрые знакомства».

Повисла звенящая тишина. Тимми подавился своим резиновым куском и закашлялся. Аристарх закрыл лицо ладонями. Онтарий пригнулся, словно ожидая взрыва.

Ортанила взяла тетрадь, посмотрела на неё, потом на меня. Её усы дрогнули.

— Адептка Василиса, — её голос звучал ровно, без единой эмоции. — Вы — единственная студентка, которая умудряется делать лекции интереснее, чем я. Это… талант. — Она закрыла тетрадь и протянула её мне. — Я не спрашиваю, что за «быстрые знакомства» вы имели в виду. Но имейте в виду: завтра я проверяю ваши знания по этой теме устно. Без тетради. Надеюсь, ваш юмор так же хорош, как и ваша память.

Я взяла тетрадь, судорожно кивнула и уткнулась в парту, чувствуя, как уши заливаются малиновым цветом.

Грумм-огр через два ряда поймал мой взгляд, сочувственно кивнул своей огромной башкой и тихо, чтобы слышали только мы, прогудел:

— Крепись, Василиса. Мы все так через это проходили. Она добрая, просто рычит много.

— Рычит, — выдохнула я, — и ещё умеет читать мысли через мою тетрадь. Эх, приключения на мою голову…

Ортанила, словно услышав это (а она наверняка услышала), снова повернулась и прищурилась. Но в этот раз в её взгляде мелькнула не угроза, а что-то похожее на искреннее, почти человеческое веселье.

— Продолжим, адепты, — сказала она, и в её голосе впервые за всю лекцию проскользнула мягкая, бархатная нотка. — Кто знает, что фениксы делают, когда у них нет настроения общаться с магами?

Я подняла руку. Ортанила вздохнула, но кивнула.

— Закатывают истерику и поджигают ближайший лес? — предположила я.

— Почти угадали, — она усмехнулась, обнажая клыки. — Они просто улетают на север, в ледяные пустоши, и сидят там в одиночестве, пока их не позовут обратно. Иногда — по сто лет. Без еды, без общения. Просто ждут.

— А я бы не выдержала, — буркнула я в тетрадь. — Сто лет без кофе и интернета. Хотя, здесь даже интернета нет, — я задумалась, — что уж говорить о фениксах.

Тимми услышал и шепнул через ряд:

— А что такое интернет?

— Это, — торжественно ответила я, — такая магия, с помощью которой можно смотреть, как танцуют коты, не выходя из дома.

Глаза гоблина загорелись священным огнём понимания.

— Я хочу такую магию!

— Адепты! — рявкнула Ортанила, и мы оба, как нашкодившие котята, прижали уши и вернулись к конспектам.

Я снова взяла стилус, подумала, улыбнулась про себя и на чистой странице написала: «Фениксы: не горят, не разводятся, клюют только тех, кто заслужил. Очень похоже на преподавателей этой академии. Разница в том, что тигры хотя бы не умеют предсказывать будущее. Или умеют? Чёрт, надо было идти на факультет бытовой магии, там хоть посуда летает без обидных комментариев».

И я закрыла тетрадь, решив, что этот конспект точно останется при мне, даже если завтра Ортанила устроит мне экзамен-допрос с пристрастием. По крайней мере, я буду знать, что не зря просидела здесь два часа, слушая про идеальных огненных птиц, которые живут дольше, чем я успела прожить целых две жизни.

Глава 2

Последняя лекция этого дня, а именно урок Ортанилы горт Дарсканайской, наконец-то закончилась. И мы все вздохнули с таким облегчением, будто с нас всех одновременно сняли проклятие вековой немоты. Даже жучки на потолке, казалось, выдохнули и начали танцевать веселее. Грумм-огр с грохотом захлопнул свой свиток размером с ковёр, Тимми наконец выплюнул свой злополучный резиновый кусок (который, как выяснилось, был засохшим пирожком с капустой, припрятанным ещё с прошлой недели), а Аристарх Кровавый Бриз провёл рукой по своим идеальным чёрным волосам и демонстративно вышел, всем видом показывая, что он слишком крут для этого мира.

Я, наоборот, выползла из аудитории с чувством выполненного долга и с тетрадью, которая грозилась дымиться при каждом моём взгляде на неё. Солнце Орионаса — огромное, оранжевое, похожее на переспелый апельсин — уже клонилось к закату, окрашивая стены академии в тёплые медовые тона. В коридорах было шумно: гномы с грохотом тащили свои сумки, набитые артефактами; пара вампиров в углу увлечённо обсуждала, чья кровь вкуснее — эльфийская или оборотническая (шёпотом, чтобы никого не обидеть); а несколько домовых с воплями гоняли кого-то невидимого по потолку.

— Василиса, ты жива? — раздался голос прямо у моего уха, и я подпрыгнула.

— Астариэль, я тебя умоляю, не подкрадывайся, — простонала я, оборачиваясь. — Я после лекции Ортанилы как варёный кролик. Хотя нет, кролик быстрее соображает.

Передо мной стояла Астариэль — моя лучшая подруга, эльфийка с внешностью фарфоровой статуэтки, которую случайно оживили и наделили магией растений. Она была высокой, стройной, с длинными пепельными волосами, которые она заплетала в косы по эльфийской моде — с живыми цветами, которые никогда не увядали. Сегодня в её волосах красовались крошечные золотые хризантемы, которые пахли мёдом и солнечным светом.