Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов

Глава 1

— Найра1 фея, найра фея! Постойте!

Я обернулась, сдержав тяжелый вздох — такой глубокий, что он, кажется, колыхнул пыль на ближайшем гобелене, изображающем победу какого-то древнего императора над трёхголовым василиском. Коридор в императорском дворце, надо сказать, был длиной с хорошую драконью глотку, а тянулся аж от тронного зала до самой северной башни, где, по слухам, обитала тень прабабки нынешнего монарха и где вечно пахло затхлой магией и плесневелыми свитками. И вот именно в его середине, где вечно гуляли сквозняки и пахло сыростью от древних гобеленов, а каменные плиты были стёрты до блеска миллионами придворных туфель, меня и настиг этот отчаянный вопль. Эхо подхватило его, раскатило по сводам и бросило в лица двум стражникам у дальней двери — те синхронно моргнули, но вида не подали, тренировка.

Вот что им всем неймется, а? Ни секунды покоя для уставшей феи. Даже крылья сложить нормально не дадут — они у меня, между прочим, после вчерашнего ритуала аж гудели, как ульи после медосбора, и каждое движение отдавалось лёгкой, но назойливой вибрацией где-то между лопаток. Я ещё с утра собиралась замотать их в шёлковую ткань и дать им отлежаться хотя бы до обеда, но нет же — едва переступила порог своих покоев, как снова вызывают. Как будто их дела все такие важные, что подождать не могут. До завтра. А ещё лучше – до следующего месяца. Или года. Или века. Идеально — до следующего переиздания справочника по этикету для высших магических существ, где, надеюсь, крупным шрифтом напишут: «Фея имеет право на сон и тишину».

Я медленно, с достоинством дипломированной выпускницы академии ведьмовства и феячества (красный диплом, между прочим, и две благодарности за практику, одна из которых — за усмирение взбесившегося банши на выпускном балу), развернулась. Каблуки моих сапожек из мягкой чёрной кожи издали короткий, металлический щелчок по камню — я нарочно выбрала эту обувь сегодня, чтобы каждый шаг звучал весомо, как приговор.

Высокая худощавая блондинка с отчаянием на лице довольно быстро добралась до меня с другого конца коридора. Свет факелов, закреплённых в бронзовых держателях, выхватывал из полумрака её острое колено, мелькающее в разрезе юбки, и влажный блеск на висках — на ней было платье из тяжёлого бордового бархата, явно не по погоде, потому что на лбу уже выступила испарина, а под мышками замаячили тёмные круги, которые любая горничная с опытом определила бы как «срочно сменить наряд». И вроде не бежала, а гляди же ты, появилась чуть ли не через пару секунд прямо напротив меня, да так, что подол зашуршал по каменным плитам, словно подметая вековую пыль, а янтарные серьги жалобно звякнули, ударившись друг о друга с такой силой, будто она только что спрыгнула с лошади.

— Найра фея, прошу, помогите мне! — выдохнула она, хватая меня за рукав мантии — за обычный левый рукав, который я, зараза, только вчера отстирывала от травяного настоя, потратив полфлакона лунного мыла и целый вечер на выведение зелёных пятен, которые, как назло, оказались въедливее, чем кровь горного тролля. И вот теперь её пальцы — липкие от волнения и слегка дрожащие — вцепились в ту самую ткань, которую я с таким трудом привела в божеский вид. — Он… Он совсем не обращает на меня внимания! Найра фея, у нас должна быть свадьба! Я во сне видела!

Угу, угу. Ей что-то там приснилось — причём, судя по синеве под глазами, не первый день, и по тёмным полукружьям, которые даже толстый слой пудры не мог скрыть полностью, — а я должна отвечать за ее дурацкие сны. Боги, ну за что, а? Я ведь фея, а не брачное агентство «Рога и копытца». Да я, в конце концов, живое существо, и тоже хочу отдыхать! Хотя бы изредка. Хотя бы полдня без криков «спасите-помогите-приворожите», без запаха палёных свечей и без этого отчаянного блеска в глазах незамужних аристократок, которые видят во мне последнюю инстанцию.

Я аккуратно, но твёрдо высвободила рукав, при этом ощутив, как пальцы Августы судорожно сжались на мгновение, будто она не хотела отпускать единственный якорь в бушующем море отчаяния. Краем глаза заметила, как в дальнем конце коридора прошмыгнула какая-то горничная — замерла, прижав поднос с грязной посудой к груди, и сделала вид, что рассматривает трещину в стене, хотя та, эта трещина, была там ещё со времён прошлой династии и уже обросла целой коллекцией паучьих гнёзд. Сплетницы, боги вас дери. К завтраку весь дворец будет знать, что фея помогала Августе с очередным женихом — а к обеду уже переврут так, что я, дескать, сама выйду замуж за того жениха.

— Найра Августа, у вас уже третий сон с разными женихами, — терпеливо, как уставшая гувернантка, которая в сотый раз объясняет ребёнку, что мышей в сахаре не бывает, напомнила я своей собеседнице, загибая пальцы. Раз — узкий бледный палец в колечке с крошечным аметистом, камень поблёк и царапин на оправе больше, чем у меня пятен на мантии. Два — чуть подрагивающий средний, с заусенцем у ногтя — она, видимо, нервно грызла кутикулу. Три — безымянный, который она так мечтает загрузить обручальным золотом, что даже костяшка покраснела от частого трения о кольцо-заглушку, которое она носит «для отвода глаз». — Сначала был герцог Артонар, женатый оборотень с тремя детьми, смею напомнить. Причём двойня, найра Августа, у него двойня, и поговаривают, что четвёртый на подходе — супруга его уже на шестом месяце, и живот у неё, как говорят очевидцы, размером с бочку для квашения капусты. Потом — вдовый вампир Огюстус, который, между прочим, до сих пор носит траур по супруге и спит в склепе на фамильном кладбище, а по ночам, шепчутся, разговаривает с её портретом и полирует гроб до зеркального блеска. А теперь — молодой эльф Норатриэль, который, если верить слухам, уже триста лет избегает брака и предпочитает общество своей коллекции экзотических кактусов. Мне всех троих к вам приворожить? Сразу? Вы уверены, что их семьи скажут вам за это спасибо? Особенно герцогиня-оборотница, которая, как мне докладывали, в гневе способна разнести пол-имения, а уж если узнает, что кто-то покушался на её мужа — и подавно.

Августа горт Харнатар, старая дева, которую отец-вампир и мать-оборотница отчаялись уже выдать замуж — и, честно говоря, я их понимала, потому что за тридцать два года она сменила четырёх гувернанток, двух женихов, одного духовника и, кажется, тридцать семь причёсок — заалела щеками. Именно щеками, а не лбом и не ушами; краснела она пятнами, как недозрелое яблоко, причём пятна эти ползли от скул к носу, оставляя белую полосу вдоль переносицы, что делало её похожей на театральную маску. И всё же, вы ж посмотрите, у нее все же хватило такта покраснеть. Прогресс. Возможно, к пятидесяти годам до неё дойдёт и чувство стыда, а также понимание, что сны — это всего лишь игра переваренных ужинов, а не прямое руководство к действию.

— Найра фея, я уверена, это точно он, мой суженый, — несмотря на краску на щеках (и мелкую дрожь в пальцах, которой она пыталась накрутить на палец выбившуюся прядь — тонкий, пепельный локон, который, видимо, вылез из причёски, когда она мчалась по коридору), с прежней уверенностью заявила она. Голос её сорвался на пронзительную ноту, от которой у меня заныло в висках — прямо как вчера после ритуала, когда я перепутала дозировку лунной пыльцы. — Прошу вас, помогите! Это ведь мой последний шанс выйти замуж! Матушка сказала, что если до зимы я не найду пару, она отдаст моё приданое на благотворительность — в приют для престарелых баньши, а сама уедет к сестре в южные земли, и я останусь одна с отцом, который целыми днями перебирает свои фамильные некрологи!

Угу, угу. Я верю, да. Вернее, поверила бы, если не жила при дворе уже несколько месяцев и самолично не спасала бедных-несчастных аристократов, которым не посчастливилось попасться на глаза милой найре Августе. Тридцать два года, не красавица (нос картошкой, с едва заметной горбинкой, которая досталась ей от деда-гнома, и подбородок волевой — на мужском-то лице сошло бы, а здесь смотрится тяжеловато, особенно когда она хмурится, и тогда кажется, что она собирается кого-то казнить), не умна, хоть и с приданым (сущий пустяк по меркам империи — три деревни, пять коров и фамильный серебряный сервиз с выщербленной крышкой, но папа-вампир за тридцать лет копил, не жалея себя, и даже продал свою коллекцию старинных кубков, чтобы наскрести на достойный выкуп). Я перевела взгляд на гобелен с василиском — хоть там была хоть какая-то логика, в отличие от этой женщины, которая верила каждому своему сну, будто предсказаниям гадалок.

Она достала до печенок всех придворных, всю столицу, да что там, всю империю Иртанар! Не было, наверное, в этой многомиллионной стране ни одного завалящего аристократа, на которого отчаявшаяся найра Августа не обратила бы своего внимания. За три последних года она умудрилась отправить любовные послания (с сушёными ромашками и обязательным постскриптумом «это судьба») двадцати трём графам, четырём герцогам, одному принцу крови и даже трём вдовам-баронессам — на всякий случай, если там есть братья или кузены. Даже старый герцог Грентар, которому, по слухам, перевалило за семьсот, и который уже забыл, как зовут его собственных внуков, получил от неё букет полевых цветов (слегка увядших, потому что она таскала их с собой три дня, выжидая удачный момент) и намёк на совместное будущее, оформленный в виде записки с завитушками и тремя восклицательными знаками. Очень уж не хотелось ей оставаться старой девой до конца своих дней — а судя по тому, как она истоптала полы в приёмной императорского секретаря, она готова была даже на брак с гоблином-отшельником, лишь бы не слышать больше шёпота за спиной и не видеть жалостливых взглядов своих тётушек, которые при каждой семейной трапезе многозначительно переглядывались через стол.

И вот если бы она, вместо поисков женихов, озаботилась попыткой понять, почему все так, из-за чего боги не дают ей и шанса выйти замуж — ну, например, заказала бы у придворного менталиста диагностику характера, который стоит всего три золотых и полчаса времени, — тогда, может, что-то и изменилось бы. Менталист, между прочим, уже дважды предлагал ей свои услуги со скидкой «для постоянных клиентов», но найра Августа каждый раз отмахивалась, заявляя, что «это всё происки злых духов» и что «её истинный жених просто задерживается в пути». Менталист скептически качал головой в ответ на эти слова, не доверяя им ни капли, и снова предлагал свою помощь. Но найра Августа с упертостью ронтанийского арнатала, огромного толстокожего животного, полуслепого и почти глухого, который, если решит пройти сквозь каменную стену, ни за что не свернёт, — эти твари, к слову, обитают в восточных степях и способны часами долбить макушкой скалу, не понимая, что можно обойти, — перла вперед, старательно подбирая себе то одного, то другого жениха. Она рассылала приглашения на чай с такой регулярностью, что главный повар императорского дворца уже вносил её имя в график поставок лимонного печенья отдельной строкой, а её личный секретарь, тощий юноша с вечным тиком под глазом, подал прошение о переводе в архивный отдел — лишь бы не видеть больше этих бесконечных списков кандидатов.

— Хорошо, — я подавила смешок, вспомнив кое-что из того, чему учила меня бабушка-ведьма, — старуха, которая могла одним взглядом остановить стадо быков и которая всегда носила с собой пузырёк с «экстренным договором» на любой случай, от покупки репы до раздела наследства. Та, между прочим, любила приговаривать: «Ведьма без договора — что мясо без соли». И была права, зараза, — потому что без чётко прописанных условий моя добрая слава давно бы превратилась в репутацию безотказной дуры, готовой колдовать за спасибо и слёзы. — Помогу. Но только после того, как вы подпишете документ, в котором указано, что это последняя моя помощь вам в этом вопросе. Самолично подпишете, найра Августа. Собственноручно, чётко, разборчиво, без этих ваших завитушек, которыми вы обычно украшаете подписи, делая их нечитаемыми для любого, кроме вас самой.

«Кровью желательно», — так и крутилось язвительное замечание у меня на языке. Я даже представила, как она окунает перо в собственную царапину на пальце — картина маслом, достойная кисти какого-нибудь безумного художника-сюрреалиста, с обязательным кровавым росчерком в виде сердечка и тремя восклицательными знаками для убедительности. Увы, нынешние мои клиенты сарказма не понимали. Или делали вид, что не понимают — что ещё обиднее, потому что тогда они просто меня игнорируют, а я, между прочим, красный диплом получила, тут не игнорировать надо, а уважать.

Августа посмотрела на меня с подозрением. Оно прямо-таки заструилось в воздухе между нами, густое, как кисель в придворной столовой, — этот кисель, к слову, готовили из кислых ягод и разбавляли водой в пропорции один к трём, отчего он имел консистенцию жидкого стекла и аромат прокисшего компота, но Августе, похоже, такой кисель нравился, как и любые другие сомнительные субстанции. Она прищурилась — её левый глаз дёрнулся, я заметила, мелкий тик от постоянного нервного напряжения, который особенно проявлялся, когда она пыталась просчитать, не обманывают ли её; при этом её ноздри раздувались, а губы сжимались в тонкую нитку, придавая лицу выражение обиженного хомяка, которому не дали семечку. Но всё же она кивнула. Как же, помощь придворной феи — это дорогого стоит. Мы, феи, даже полукровки, не так часто соглашаемся помогать простым смертным, особенно после того случая с бароном, который попросил «чуточку удачи в карты» и получил её в таком объёме, что выиграл всё состояние, а потом полгода не мог отмыться от проклятия неудачи, которое навесил на него проигравший оппонент. И уж точно не за спасибо. И не за «я во сне видела» — эти слова у меня уже нервный смех вызывают, потому что за мою практику я наслушалась снов про летающих коров, про танцующие вилки и про замужество с тенью, и только один раз сон оказался вещим, да и то уборщице приснилось, где она потеряла метлу.

Я щелкнула пальцами. Не эффектно — я умею и эффектнее, с искрами и звоном, которые испугали бы полдворца, — а буднично, как щёлкают выключателем уставшие от жизни электрики, живущие в нижних кварталах и обслуживающие магические светильники за жалкую плату. И мы с Августой в мгновение ока перенеслись в мой кабинет неподалеку от комнат, в которых я жила во дворце. Перемещение было резковатым — у Августы на секунду закружилась голова, и она машинально ухватилась за косяк, при этом её серьги снова жалобно звякнули, а бархатный подол заметно наехал на пыльный ковёр, который я уже две недели собиралась выбить, но всё руки не доходили. Я же даже не пошатнулась: своя территория, свои правила, и тут даже сквозняки подчиняются мне, а не наоборот, — в отличие от того проклятого дворцового коридора, где каждый порыв ветра норовит задуть свечу или поднять юбку какой-нибудь приличной даме. В моём кабинете пахло сушёными травами, старым пергаментом и ещё сладковатым ароматом бергамота, которым я пыталась заглушить стойкое амбре вчерашнего ритуала, — и этот запах, надо признать, действовал на посетителей успокаивающе, но с Августой, судя по её побелевшим костяшкам, он не справлялся даже наполовину.

Кабинет мой, надо сказать, производил впечатление. Оборудованный в стиле рабочих кабинетов земных гадалок — знаете, тех, что в подвалах с красными лампами и обязательным хрустальным шаром, причём шар этот чаще всего треснутый, потому что настоящий хрусталь дорог, а трещину можно выдать за «магический разлом времён», — он отпугивал всех зевак связками сушеных мышей, чучелами животных и птиц. Вот, например, на полке слева сидит чучело филина. Стеклянный глаз у него сколот — я всё руки не дойду подклеить, потому что клей вечно засыхает в тюбике, а новый покупать лень, — но в полумраке он смотрится зловеще, особенно когда из-под облупившегося крыла выглядывает пыльный ярлык «сделано в мастерской декоратора Третьего переулка». А справа висит связка каких-то корешков, которые на вид — пальцы скрюченные, хотя на самом деле это обычная сушёная морковка, щедро сдобренная лаком для блеска и подвешенная на бечёвке, которую я стянула с кухонного мешка с крупой.

Плевать, что все это было или сделано из папье-маше — например, тот самый хрустальный шар слепили из газет и клейстера ещё на первом курсе, когда у меня не было денег на настоящий реквизит, — или распечатано на трёхмерном принтере, который бабушка притащила с Земли в чемодане с надписью «осторожно, магия» и который теперь стоял в углу под простынёй, потому что чернила кончились ещё в прошлом году. Выглядело оно устрашающе, особенно для милой нежной феи, которой я выглядела в глазах окружающих, — они же не знают, что сова под потолком на самом деле гипсовая, а паутина на люстре — специальный спрей из баллончика, который я купила в лавке уличных фокусников за три медяка. И пусть боятся. Меньше вопросов будет. Меньше дурацких просьб и вопросов типа «а правда ли вы варите зелье из глаз жаб?» — нет, не варю, и даже не собираюсь.

Августа, появившаяся здесь не первый раз, даже не вздрогнула. То ли привыкла, то ли нервы железные — у неё, кстати, прадед был горным троллем, так что в крови могли плескаться металлические примеси, — то ли так сильно хочет замуж, что готова сидеть среди чучел хоть до рассвета, хоть до следующей зимы, хоть до того момента, пока её приданое не уйдет в приют для баньши. Только носом повела — сушёные мыши пахнут, конечно, не розами, а скорее старым чуланом и слегка прогорклым жиром, — но промолчала. Молодец. Хотя бы этому за несколько месяцев научилась, потому что в прошлый свой визит она громко чихнула и сбила чучело вороны с подставки, а потом полчаса извинялась и собирала перья с пола.

Еще один щелчок пальцами — на этот раз я позволила себе маленькую искру, чисто для антуража, чтобы синие огоньки пробежали по кончикам пальцев и осветили трещины на потолке, — и перед Августой в воздухе появился и завис документ. Распечатанный на вполне земном принтере — старом, ленточном, который ещё моя бабушка со свалки вытащила, и он до сих пор издавал протяжный скрип при каждой новой строчке, а лента была местами стёрта до дыр, отчего буквы выходили бледными, как привидения на рассвете, — с земными же оборотами и мелким шрифтом, который я нарочно уменьшила, чтобы никто не читал, а просто подписывал. Обычная форма для оказания стандартных услуг. Пункт первый: «Заказчик подтверждает, что обращается добровольно, без угроз и гипноза» — этот пункт я добавила после того случая с бароном, который пытался утверждать, что я его загипнотизировала и заставила проиграть в карты. Пункт седьмой: «Исполнитель не несёт ответственности за эмоциональные последствия, включая разбитое сердце, неразделённую любовь и бракоразводные процессы» — тут я предусмотрела всё, вплоть до слёз на подушке и ночных звонков с рыданиями. Пункт двенадцатый: «Данное соглашение является последним. Повторные обращения по аналогичному вопросу отклоняются без объяснения причин» — этот пункт я выделила жирным и подчеркнула дважды, потому что Августа уже трижды пыталась обойти предыдущие договорённости, ссылаясь на «новое вещее сновидение».

В данном случае — поиск и приворот жениха. Ага, одного. Не трёх сразу. Я специально уточнила в примечании мелким шрифтом: «Количество объектов — один (1)», чтобы она потом не тыкала пальцем и не говорила, что ей тоже приснился ещё и дракон, и русал, и говорящий кот из соседнего королевства.

Августа недрогнувшей рукой взяла земную шариковую ручку. Ручка была синенькая, с потёртым колпачком, который вечно норовил отскочить — я подбирала её на полу в библиотеке и с тех пор никак не могла выбросить, потому что она ещё писала, хотя чернила в ней давно должны были кончиться по всем законам физики. Августа щёлкнула — колпачок, естественно, отлетел в сторону, покатился по столу, зацепился за край стопки старых счетов, подпрыгнул и упал на пол, закатившись под шкаф с чучелом енота, у которого, кстати, была оторвана правая лапа и торчала проволока, которую я маскировала чёрной изолентой. Я мысленно закатила глаза. Потом найду. Или не найду — у меня их ещё штук десять в ящике, потому что колпачки у этих ручек сыплются с пугающей регулярностью.

Августа подписала на столе неподалёку всё, что требовалось, склонившись над бумагой так низко, что прядь волос упала в чернильницу, которую я забыла убрать после вчерашнего зельеваренья, — благо чернила были уже высохшие, так что только слегка испачкали кончик. Подпись у неё была резкая, с большим количеством завитушек и жирной точкой в конце — она выводила её с такой силой, что ручка прорвала бумагу в двух местах, оставив на столе крошечные синие точки, которые я потом буду оттирать уксусом. То ли характер такой — упёртый и колючий, как сухой репей, — то ли так она пыталась компенсировать отсутствие мужа, вкладывая в росчерк всю свою нерастраченную энергию и надежду. Документ исчез — аккуратно сложился сам собой в квадрат, дважды перевернулся в воздухе, как будто разминаясь, и отправился в мой сейф, встроенный в спальне, за третьим гобеленом слева от кровати, где он ляжет рядом с соглашениями про герцога Артонару, вампира Огюстуса и ещё пятнадцатью бедолагами, которые даже не подозревали, что были кандидатами. Теперь у меня был карт-бланш на любые действия, даже не совсем законные по местным меркам, — например, на лёгкий бытовой гипноз или на подмену его любимых носков на ярко-розовые, чтобы он запомнился Августе и случайно влюбился. Судя по подписи — не отмоешься, потому что она поставила её аж в трёх экземплярах, как я и просила, и даже приписала сбоку маленькое сердечко, которое придавало документу совершенно неофициальный вид, но меня это не волновало: главное, что юридическая сила сохранялась.

— Идите, найра Августа, — я кивнула на дверь кабинета, которая, к слову, была обита чёрной тканью с вышитыми серебряными звёздами — ткань я купила в лавке для театральных костюмов, когда распродавали остатки, а звёзды сама вышивала крестиком две бессонные ночи, пока слушала лекции по этикету в записи. Звёзды, правда, были нарисованы фломастером — серебряный маркер, который я нашла в кармане забытой мантии, — но в темноте не видно, потому что я всегда гашу свет на магический манер, оставляя только красный абажур на столе. — И ждите. Скоро я начну вам помогать. Как только приведу себя в порядок и сниму с левого крыла вчерашнюю пыльцу, а заодно выпью чашку мятного чая — без него я не мыслю ни одного серьёзного заклинания, потому что в прошлый раз без чая я перепутала ингредиенты и превратила фамильный кубок графа в жабу.

«И как бы вам самой не пожалеть об этом», — добавила я мысленно, глядя на неё уже в спину. А вслух не стала. Не люблю портить людям сюрпризы, особенно когда они уходят такие счастливые, что даже не замечают, как их бархатный подол цепляется за гвоздь в пороге.

Августа часто закивала. Так часто, что янтарные серьги заплясали, зазвенели, как колокольчики на шее деревенской козы, которая бежит на пастбище после долгой зимы — звон был такой пронзительный и радостный, что у меня даже заныло в ухе. Она пробормотала что-то о своей благодарности — вышло сбивчиво, с проглатыванием окончаний, но искренне, потому что на глаза даже навернулись слёзы, которые она торопливо смахнула пальцем, размазав тушь по левой щеке, — и выскочила из кабинета, сияя, как солнце, которое в этом мире, между прочим, было ярко-розовым, и в его лучах её бордовое платье приобретало оттенок баклажана, что, впрочем, шло ей больше, чем она думала. На прощание она чуть не споткнулась о порог, ухватилась за косяк, поцарапав лак на ногтях — лак, кстати, был свежий, и на указательном пальце осталась глубокая белая полоса, — и всё равно продолжила улыбаться, даже не оглянувшись, чтобы проверить, не измазала ли она спину о свежевыкрашенную дверь. Упорство — это вам не хухры-мухры, это, я вам скажу, двигатель прогресса и основа всех моих гонораров.

Дверь за ней закрылась с мягким, почти ласковым «хлоп», и в щели на миг мелькнула её развевающаяся юбка, а затем всё стихло, остался только запах её духов — дешёвых, с нотками ванили и перегара, — и тиканье напольных часов, которые я украсила чучелом летучей мыши, чтобы они казались магическими, хотя на самом деле просто купила на распродаже.

— Тебе ее не жалко? — иронично спросило пространство голосом моей личной домовушки Феньки, причём голос этот прозвучал с той особой интонацией, которую я за два года научилась распознавать с закрытыми глазами: смесь любопытства, осуждения и сладкого предвкушения сплетни, которую она потом будет пережёвывать ещё три дня.

Фенька, как обычно, появилась не сразу. Сначала я услышала характерное шуршание — она любила эффектно вылезать из-за штор, причём непременно из тех, которые не шевелятся, потому что висят на стальных карнизах и даже сквозняк их не берёт, — шуршание было таким настойчивым, будто там затаился целый выводок бумажных змеев. Потом мелькнула тень — коренастая, чуть приземистая, с торчащими в разные стороны вихрами, — и только затем она приняла свой обычный вид: невысокая, лохматая, совсем не худенькая, с передником, который вечно съезжал набок, потому что она завязывала его на один узел и никогда не проверяла надёжность, и с зажатой в зубах печенькой, причём печенька была явно из императорской кухни — я узнала её по характерной сахарной посыпке и слегка подгоревшему краешку, который повара всегда оставляют для прислуги. Откуда печенька, лучше не спрашивать, потому что ответ будет либо «нашла», либо «сэкономила», либо «не твоё собачье дело, Васька», и ни один из этих вариантов меня не устроит.