Замок леди Мэри

Глава 1

Замок был старым. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что построили его лет четыреста-пятьсот назад, если не раньше. Вокруг замка клубился тяжелый утренний туман, и каменные стены уходили в него так высоко, что казалось, будто крепость вырастает прямо из облаков. Серый гранит, из которого сложены стены, успел покрыться мшистыми разводами — словно прожилками времени: зелеными, бурыми, почти черными у самой земли. Узкие бойницы напоминали прищуренные глаза, настороженно глядящие на долину.

Туман стелился низко, цепляясь за неровности почвы и оставляя на траве мелкие, холодные капли. Воздух был плотным и влажным, пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то далеким, почти неуловимым — дымом из труб, которые давно не топили. Где-то в вышине, над башнями, ветер разгонял туманную дымку, и тогда на мгновение проступали очертания зубчатых стен, острых, как сломанные клыки. Солнце пыталось пробиться сквозь эту пелену, но его свет был рассеянным, бледно-золотым, он не грел, а лишь подсвечивал камень, делая его серо-зеленым, будто морская галька после отлива.

Я остановилась перед массивными воротами. Отсюда, снаружи, можно было рассмотреть каждую неровность кладки. Я протянула руку и коснулась ближайшего камня — того, что лежал вровень с косяком ворот. Холодный, шершавый, кое-где покрытый лишайником, похожим на засохшую кору. Под пальцами ощущалась вековая сырость, въевшаяся в гранит насквозь. Камень был твердым и неподатливым, но в его поверхности чувствовалась какая-то глубинная, древняя пористость — будто он дышал, медленно впитывая и отдавая тепло дня и ночи. Я провела подушечками пальцев по выступающей грани, и они оставили на влажном мху едва заметные светлые полоски, которые тут же потемнели, впитывая влагу.

Где-то глубоко внутри, за этими стенами, пахло известкой, старым деревом и, наверное, плесенью. Я знала это. Но странное дело — меня не пугала эта затхлость. Напротив, я почти чувствовала, как за дверью воздух тяжел и неподвижен, как он годами лежал в пустых залах, оседая пылью на дубовых панелях и каменных полах. Где-то в глубине, на втором этаже, наверняка скрипела половица, которую некому было заменить, а в большом зале каминная решетка покрылась слоем сажи, которую никто не счищал. И все это — мое. Каждая трещина, каждый выщербленный дождями и ветрами камень.

Наоборот. Сердце билось ровно и спокойно. Только иногда, когда ветер проносился вдоль стены и завывал в узкой бойнице, в груди возникало легкое, теплое ощущение — как от прикосновения к знакомой вещи после долгой разлуки. Я чувствовала под ногами жесткую, еще не проснувшуюся землю, слышала, как где-то в стене тонко и жалобно посвистывает ветер, застревая в щелях между камнями. Этот свист был почти музыкальным — высоким, монотонным, он напоминал голос флейты, которую кто-то оставил открытой в темной комнате.

Два месяца до осени. Целых два месяца тепла и света. Я подняла лицо к солнцу, которое с трудом пробивалось сквозь туманную дымку, и прищурилась. Лучи падали на кожу слабо, почти невесомо, но я чувствовала, как они проходят сквозь утреннюю прохладу, оставляя на щеках едва заметное, мимолетное прикосновение. Этого времени должно хватить. Я успею проветрить комнаты, протопить камины, сменить трухлявые половицы там, где это необходимо. В голове уже возникал план: сперва большая спальня на солнечной стороне, потом зал для приемов, а к концу лета — кухня, где давно не горел очаг. У меня будут свои слуги, которые станут выполнять мои распоряжения, а не наоборот. Я больше ни перед кем не должна кланяться. От этой мысли плечи расправились сами собой, и я глубоко вдохнула сырой, прохладный воздух, чувствуя, как он заполняет легкие, — чистый, без примеси чужих запахов.

Трава под ногами была мокрой, и подол дорожного платья отяжелел и потемнел у самой кромки. Я опустила взгляд — тонкая шерсть впитала влагу, и ткань облепила лодыжки холодом, от которого по коже побежали мурашки. Но я не обращала на это внимания. В груди росло тихое, уверенное тепло. Свое имущество. Свой угол. Наконец-то. Это было как долгожданное, глубокое дыхание после многих лет, когда приходилось вдыхать мелко, экономно, боясь лишним движением привлечь чужое внимание.

Я перевела взгляд на тяжелую дубовую дверь, окованную почерневшим железом. Ручка — холодное кольцо в пасти льва — казалась слишком высокой и слишком массивной для моей ладони. Я запрокинула голову, рассматривая барельеф: хищник смотрел прямо перед собой, его каменные глаза были прищурены, а пасть разомкнута ровно настолько, чтобы пропустить железное кольцо. Со временем металл покрылся темным, почти черным налетом, но на внутренней стороне кольца, куда редко касались руки, все еще просвечивала тусклая сталь. Я взялась за нее, ощутив, как мелко задрожали от напряжения пальцы. Кольцо было холодным, плотным, оно не подавалось, и мне пришлось слегка привстать на носки, чтобы ухватиться поудобнее.

Оставалось самое главное — попасть внутрь. И найти кого-нибудь из прислуги, кто втащит за мной тяжелые чемоданы, оставленные у подножия холма. Я мысленно представила их — два кожаных сундука, обитых медными уголками, они так и стояли на росистой траве у старой дороги, дожидаясь, пока я открою дверь и позову людей.

Пальцы сжали холодное железное кольцо. В тот же миг пасть льва под ладонью дрогнула — не больно, а словно потянулась навстречу, как живая. Я почувствовала, как по руке от запястья до локтя пробежало легкое, почти невесомое тепло — такое бывает, когда входишь с мороза в натопленную комнату, только здесь тепло родилось не снаружи, а изнутри, из самой кости. Оно поднималось медленно, неспешно, словно струйка воды, которая нашла свое русло. Пальцы перестали дрожать — тепло разлилось по суставам, расслабляя их, и я поняла, что держу кольцо уже не с усилием, а естественно, будто моя рука всегда лежала здесь.

Глубоко внутри камня, в самой толще стены, родился низкий гул. Он был настолько глухим, что я ощутила его скорее подошвами сапог, чем ушами — мелкая вибрация прошла по подошвам, поднялась к щиколоткам и замерла где-то в коленях. Камень под моей ладонью чуть нагрелся, и сквозь шершавую поверхность я почувствовала, как гранит будто вздохнул — едва заметно расширился и снова вернулся к прежнему размеру. Это было похоже на то, как просыпается спящий зверь: медленно, с ленцой, но уже осознавая, что его коснулась знакомая рука.

Магия узнавания.

Кровь замка помнила кровь хозяев. Мой отец когда-то говорил, что древние камни не пускают чужих. А меня они впустили. Я ощутила, как от стены исходит едва различимый, землистый запах — сухой и теплый, как нагретая солнцем глина, хотя вокруг все еще стояла утренняя сырость. Этот запах шел не снаружи, а изнутри, откуда-то из самых недр кладки, и он был родным, узнаваемым — пахло детством, дровами, потрескивающими в камине, и старыми книгами на полках. Горло сжалось, но не от боли — от внезапной, острой узнаваемости: я не помнила этот замок, но он помнил меня.

Кольцо в моей руке дрогнуло еще раз, и за дверью послышался сухой, отчетливый щелчок — тяжелый засов сдвинулся с места. Гул в стене стих, оставляя вместо себя тишину, но не пустую, а наполненную новым звуком: где-то в глубине замка раздался слабый, протяжный скрип — словно открылась еще одна дверь, дальняя, которую никто не трогал многие годы.

Я опустила руку, и в ладони осталось отчетливое ощущение тепла — оно не уходило, а медленно остывало, точно камень отдавал мне часть своей памяти. Пальцы были сухими и розовыми, без следов влаги или лишайника. Я перевела дыхание — ровное, спокойное, только в груди чуть потеплело, и эта теплота разлилась по животу, спустилась к бедрам, согревая тело изнутри. Я улыбнулась, сама того не замечая, — просто уголки губ дрогнули вверх, и на мгновение лицо стало мягче, моложе, почти беззаботным.

Замок открывался мне. Не как чужаку, которого терпят, а как своей — той, чьи шаги когда-то отдавались в этих коридорах. И я стояла перед приоткрытой дверью, вдыхая воздух, который шел теперь уже не только снаружи, но и изнутри — тяжелый, плотный, пахнущий пылью и сухими травами, и в этом запахе не было ничего чужого. Только то, что принадлежало мне по праву крови и времени.

Ворота дрогнули. Сначала едва заметно — я почувствовала это скорее ступнями, сквозь подошвы сапог: по булыжникам у моих ног пробежала мелкая дрожь, будто где-то глубоко под землей шевельнулся тяжелый пласт. Потом глухой скрежет разорвал утреннюю тишину — низкий, протяжный, похожий на стон старого дерева, которое долго не трогали. Металлические петли, покрытые толстым слоем ржавчины, заскрипели вразнобой, и тяжелые створки медленно, словно нехотя, начали расходиться в стороны. Я видела, как от их движения по земле поползла тонкая темная полоса — это камень мостовой открывался навстречу воздуху, который долгие годы не проникал сюда с улицы.

Изнутри пахнуло сыростью и затхлым, сладковатым запахом старого дерева. Запах был плотным, почти осязаемым — он окутал лицо прохладной, влажной пеленой, и я ощутила на губах горьковатый привкус пыли и гнилой листвы. В этом воздухе не было движения, он лежал внутри двора толстым, неподвижным слоем, как вода в глубоком колодце. Но вместе с этим запахом из распахнувшихся ворот потянуло чем-то еще — едва уловимым, теплым, будто от далекого очага, который кто-то разжег много лет назад и с тех пор не гасил. Я невольно прикрыла глаза на миг — не от страха, а от внезапного облегчения. Все мышцы лица расслабились, веки отяжелели, и на мгновение я позволила себе просто стоять и дышать этим воздухом, смешанным из старого и нового, чужого и своего.

Вот и все. Я дома.

Когда ворота открылись достаточно широко, чтобы пропустить меня — створки разошлись почти на три локтя, обнажая темный проем, — я шагнула внутрь. Под ногами вместо травы оказался крупный булыжник, выщербленный колесами телег и копытами. Камень был неровным, с глубокими выбоинами и сколами, кое-где его края выступали над поверхностью, и я чувствовала их твердые очертания сквозь тонкую подошву сапог. Где-то под левой ступней камень чуть качнулся — видно, его давно не укрепляли, и он лежал на одном песке. Когда-то здесь кипела жизнь: я почти слышала отзвуки голосов, скрип колес, цокот копыт, — все это осталось в памяти камней, в их глубине, куда не доставал дождь.

Сейчас мостовую кое-где пробивала упрямая зелень. Из щелей между булыжниками тянулись тонкие, бледные стебли, слишком светлые от недостатка солнца — они пробивались к свету сквозь толщу пыли и щебня. А в лужах после недавнего дождя плавали сухие листья: темно-бурые, свернувшиеся трубочками, они медленно вращались на поверхности мутной воды, оставляя за собой тонкие маслянистые разводы. Я обошла одну такую лужу, и в воде мелькнуло мое отражение — расплывчатое, смазанное, с темным силуэтом ворот за спиной.

Я шла медленно, оглядываясь по сторонам. Внутренний двор оказался просторнее, чем я думала. Шаги гулко отдавались от стен — звук был глухим, коротким, он не летел далеко, а сразу гас, упираясь в каменные стены, покрытые мхом и известковым налетом. Слева виднелись низкие постройки — конюшни, наверное, или каретный сарай. Их крыши просели, деревянные ворота покосились, но сами стены казались крепкими, сложенными на совесть, из того же серого гранита, что и главная крепость. Над одной из построек торчала железная флюгарка в форме петуха, и она тихо, едва слышно поскрипывала на ветру — высоким, жалобным звуком, похожим на писк птенца.

Справа — колодец с покосившейся от времени крышей. Деревянные доски почернели от влаги, на их поверхности выступил седой мох, а железная цепь, свисавшая в глубину, была покрыта толстым слоем ржавчины, которая, казалось, пропитала даже воздух вокруг слабым металлическим привкусом. Крыша колодца была сломана с одной стороны: три стропила торчали вверх, как пальцы раскрытой ладони, а четвертое лежало рядом на земле, наполовину вросшее в мох и мелкую траву. Я остановилась на мгновение, глядя на это запустение, и в груди шевельнулось что-то среднее между печалью и решимостью: я исправлю это. Все исправлю.

А прямо передо мной, шагах в сорока, возвышалось главное здание — массивное, с узкими окнами и широким крыльцом из каменных ступеней, которые помнили не одно поколение. Ступени были вытерты: их края закруглились от бесчисленных ног, а в середине каждой виднелась едва заметная впадина — след тысячи шагов, сначала вверх, потом вниз. Серый камень местами отслаивался тонкими пластинами, как старая краска, и под ними проглядывал более светлый, молодой гранит. Перила крыльца были железными, с коваными завитками, но кое-где их узор был сломан — не хватало нескольких звеньев, и в этих разрывах темнели пустые отверстия, куда когда-то вставлялись прутья.

Платье цеплялось за ноги — мокрая ткань налипла на икры, мешая шагать, и каждый шаг давался с легким, тягучим сопротивлением. Тяжелые чемоданы остались снаружи, и на мгновение я почувствовала себя маленькой и неустроенной посреди этого огромного, чужого еще пространства. Ощущение было странным: я — одна фигурка в темном платье, стоящая на пустом дворе, а вокруг — десятки окон, пустых, слепых, глядящих на меня с высоты. Плечи чуть сжались, и я на мгновение сутуло втянула голову, будто ожидая оклика. Но тишина была полной, только ветер возился в щелях крыльца, посвистывая тонко и монотонно.

Но тепло в запястье еще не остыло — оно держалось под кожей, как тлеющий уголек, и стоило мне опустить взгляд и посмотреть на свою руку, как я снова вспомнила: это мое. Каждый камень. Каждая выщербленная ступень, каждая покосившаяся дверь в конюшне, каждая щель между булыжниками, где пробивается упрямая трава. Тепло поднималось от запястья к локтю, слабое, но настойчивое, и с ним уходила неуверенность. Пальцы перестали подрагивать, плечи расправились, и я снова подняла голову — прямо, не пряча глаз от пустых окон.

Я подошла к крыльцу и остановилась, запрокинув голову, чтобы рассмотреть тяжелые дубовые двери. Они были старше ворот — их дерево потемнело до почти черного цвета, и в свете утреннего тумана оно казалось маслянистым, с зеленоватым отливом. Железные полосы, скреплявшие доски, покрылись бугристой ржавчиной, которая под пальцами, если дотронуться, наверняка осыпалась бы охристой пылью. Ручки на дверях были медными — отполированными до блеска в тех местах, где их касались руки, но на выступающих частях уже проступила зеленая патина, похожая на старую бронзу. Я уже хотела протянуть руку, чтобы толкнуть дверь, как вдруг услышала внутри — глухо, с приглушенным эхом — сухой щелчок. Засов. Кто-то сдвинул его изнутри.

И в этот момент они отворились сами. Двери поползли внутрь медленно, почти бесшумно — только легкое шипение раздалось оттого, что их нижний край чертил по каменному полу, счищая тонкий слой пыли и песка. От движения дверного полотна воздух вокруг меня колыхнулся, и из темного проема выплеснулся новый запах — сухой, травянистый, с нотами старого воска и чуть уловимой горечью дров, сожженных много лет назад. Я вдохнула его глубже, и в груди отозвалось что-то давнее: в детстве, в доме отца, так пахло в библиотеке, когда открывали тяжелые ставни после долгой зимы.

На пороге стоял мужчина. Немолодой, но и не старый — лет тридцати пяти, наверное, или чуть больше. Крепкий, широкий в плечах, с руками, которые привыкли к тяжелой работе: я видела, как на его предплечьях, обтянутых грубой тканью, четко проступают жилистые линии, а кисти, сложенные перед собой, крупные, с плоскими ногтями и темными узлами вен. Одет просто: темная шерстяная куртка с потертыми локтями, кожаные штаны, на ногах грубые сапоги, запыленные до самого верха. Лицо спокойное, без подобострастия, но и без дерзости. Короткие темные волосы чуть тронуты сединой на висках — они были такими густыми и чистыми, что серебро проступало лишь редкими нитями. Синие глаза, прямой нос, высокий лоб, на котором от напряжения — или привычки — залегла тонкая вертикальная складка между бровей. Губы плотно сжаты, но не в усмешке и не в тревоге — просто в сосредоточенном спокойствии.

Мужчина посмотрел на меня внимательно, но без удивления, словно ждал. В его взгляде не было вопроса — только сдержанная готовность. Он окинул меня коротким взглядом, от лица до подола, и я не почувствовала в этом ни оценки, ни любопытства, только привычное, профессиональное внимание к каждой детали: запомнить, как выглядит та, кому он будет служить. Потом он поклонился — ровно настолько, чтобы обозначить почтение: голова опустилась на пару пальцев, плечи чуть согнулись, но спина осталась прямой, без униженного излома.

— Хозяйка, — сказал он негромко. Голос оказался низким, спокойным, с чуть хрипловатым оттенком, будто он редко разговаривал вслух, привык больше молчать, чем говорить. — Я дворецкий. Замок ждал вас.

Слова упали в утреннюю тишину чисто и отчетливо, без лишней напыщенности. В них не было ни торжественности, ни льстивой сладости — только простая констатация факта, от которой по спине пробежал теплый ток. Замок ждал. Не слуги, не прислужники — а именно замок, как живое существо, которое знало о моем приходе.

Я выдохнула — тихо, почти неслышно. Воздух вышел из легких долгой, ровной струей, и вместе с ним ушла последняя капля напряжения, державшая мои плечи в мелкой дрожи. Я даже не заметила, что все это время стояла, чуть сжавшись, с застывшей спиной, — и только теперь позволила себе расслабиться. Пальцы разжались, и я опустила руки вдоль тела, чувствуя, как тяжесть от них уходит вниз, к земле. Нашла кого-то. Значит, не одна.

— Чемоданы, — сказала я, и в голосе проступила, наконец, усталость, которую я сдерживала все это время. Слова прозвучали тише, чем я хотела, с легкой хрипотцой в горле — там пересохло от утреннего ветра. Я отвела взгляд в сторону, к воротам, и кивнула в ту сторону, где внизу у подножия холма темнели два сундука. — У ворот. Я одна не втащу.

Моя рука поднялась и указала в сторону входа, и я увидела, как пальцы чуть дрогнули — не от страха, а от простой физической усталости, которая накатила теперь, когда я перестала с ней бороться. Пальцы казались чужими, слишком тонкими на фоне тяжелых камней и массивных дверей.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. В его молчании было что-то успокаивающее — ни суеты, ни тревоги, только размеренная уверенность. Он шагнул с крыльца, обходя меня по широкой дуге — почтительно, не задевая. Я почувствовала, как от него повеяло холодом — он стоял в проеме, где воздух был плотным и прохладным, и когда он проходил мимо, на меня дохнуло сыростью подвала. Сапоги его глухо ступали по каменным плитам двора — четкий, размеренный звук, который удалялся к воротам. Каблуки оставляли на влажном камне темные отпечатки, которые медленно светлели, впитывая утренний туман.

Я обернулась ему вслед и впервые за долгое время почувствовала удовлетворение от того, что кто-то другой возьмет тяжесть на себя. Это было странное, почти забытое чувство — когда не нужно напрягать спину, когда кто-то делает работу, а ты просто стоишь и ждешь. В груди разлилась мягкая, тягучая истома, и я позволила себе опереться о косяк двери плечом — камень был холодным и твердым, но я приняла эту прохладу как что-то привычное, родное. Я смотрела, как широкоплечая фигура пересекает двор, приближается к распахнутым воротам, скрывается за ними в белесом тумане. И в тишине, оставшейся после его ухода, я услышала, как ветер играет в дверном проеме — то ли плачет, то ли поет что-то давно забытое. И я улыбнулась — впервые по-настоящему, до того, как щеки дрогнули и потеплели.

Порог оказался высоким — почти до середины голени, сложенный из двух массивных каменных плит, края которых были сглажены временем до маслянистой гладкости. Пришлось на миг задрать подол обеими руками, чувствуя, как тяжелая влажная ткань срывается с камня и повисает в воздухе, обнажая щиколотки. Ступня нашла выступ, и я перенесла вес тела вперед, ощутив, как сапог скользнул по чуть влажной от утренней сырости поверхности. И как только я шагнула внутрь — переступила черту, разделяющую двор и дом, — воздух переменился.

Перемена была резкой, почти осязаемой: тепло летнего утра, которое еще минуту назад ласкало щеки и плечи, осталось снаружи, отсеченное толщей каменных стен, как ножом. А здесь меня встретила прохлада — плотная, неподвижная, она обволокла лицо, шею, руки, пробираясь под воротник платья и заставляя кожу покрываться мелкими, частыми мурашками, которые побежали от затылка вниз по позвоночнику. Я вздрогнула, но не от страха — просто тело реагировало на перепад тепла, и я почувствовала, как волоски на руках встали дыбом, а кончики пальцев стали чуть более чувствительными к каждому дуновению неподвижного воздуха.

Сначала глаза не различали ничего, кроме темноты. В лицо ударил густой, почти черный сумрак, в котором не было ни теней, ни просветов — только плотное, ровное отсутствие света. Я остановилась, давая зрачкам привыкнуть, и замерла неподвижно, даже дышать стараясь реже, чтобы не мешать глазам настраиваться. Прошло несколько долгих мгновений, и я начала различать смутные очертания — темные массы стен, чуть более светлые прямоугольники бойниц высоко под потолком, неровные линии пола под ногами. В этот момент нос уловил запахи, которые были не просто смесью — они лежали слоями, каждый со своей глубиной и плотностью.

Самый верхний, самый свежий — сырая известь, которой когда-то белили стены: она пахла остро, чуть сладковато, с горьковатым оттенком, словно рассыпанный мел. Под ней, толще и старее, тянулась древесина — запах старого дуба, который долгие годы впитывал влагу и теперь отдавал ее воздуху терпким, кисловатым дыханием. Глубже всего, въевшийся в стены, в каждую пору камня, висел запах печного дыма — не свежего, а застарелого, осевшего слоями сажи и золы, которые пропитали штукатурку и даже гранит, так что никакое проветривание не смогло бы его вытравить. Я вдохнула этот коктейль глубже, и он осел на языке легкой горечью, как привкус старого чая, заваренного много раз.

Слышно было, как где-то в вышине, под потолком, тонко и размеренно капает вода — капли падали с интервалом в две-три секунды, каждая со звонким, чистым звуком, который разбивался о камень и эхом уходил в темноту. Я подняла голову, пытаясь разглядеть источник, но там, наверху, была только чернота, и капли рождались из ниоткуда, как будто сам потолок плакал.

За спиной тяжело и размеренно застучали сапоги дворецкого — шаги были твердыми, уверенными, каблуки выбивали четкий ритм по каменным плитам. Я обернулась: он вошел следом, сгибаясь под тяжестью двух моих чемоданов, но не показывая ни малейшего усилия на лице. Его спина чуть прогнулась, плечи подались вперед, но походка оставалась ровной, без запинки. Кожаные лямки, на которые были навешены сундуки, врезались в плечи его куртки, оставляя на темной шерсти светлые полосы от натяжения, но он шагал, не сбивая дыхания, только широкие ноздри чуть раздувались, впуская больше воздуха.

— Сюда, хозяйка, — негромко сказал он, кивая вглубь помещения.

Голос прозвучал глухо, словно его приглушали каменные стены, и я услышала, как он отозвался коротким эхом где-то вдали, на другой стороне холла.

Я повернулась обратно. Глаза привыкли, и теперь я могла разглядеть холл во всей его суровой полноте. Он оказался огромным — гораздо больше, чем казалось снаружи, когда я смотрела на фасад с крыльца. Пространство уходило вглубь и вверх, и я почувствовала себя крошечной точкой посреди этой каменной коробки. Высокий сводчатый потолок терялся в сумраке, и лишь кое-где с узких бойниц пробивались бледные полоски света — они падали наклонными столбами, в которых медленно, вязко кружились тысячи пылинок. Пыль была везде — она лежала на поверхностях, висела в воздухе, оседала на моем платье, и я чувствовала ее легкое, чуть щекочущее прикосновение к лицу, к векам.

Стены из грубого камня были когда-то побелены, но теперь известка облупилась крупными хлопьями — они висели на поверхности, как старая, отслаивающаяся кожа, и под ними проглядывали серые, покрытые влажными разводами плиты. Влажность проступала темными пятнами неправильной формы — они напоминали карты неведомых земель, и я видела, как по одной из стен стекает тонкая, блестящая дорожка воды, оставляя после себя мокрый, блестящий след. Пол — каменные плиты, выщербленные, кое-где треснувшие, местами прикрытые истлевшими циновками из тростника, которые давно пора было выбросить. От циновок пахло гнилью и сырым волокном, и под ногой одна из них противно хрустнула, рассыпаясь в труху.

В углу стоял массивный дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли — пыль лежала ровно, без следов прикосновений, и на ней четко отпечатывались следы моих шагов, когда я чуть сдвинулась в сторону. Над ним на стене висело что-то, отдаленно напоминающее гобелен — выцветшее настолько, что невозможно было разобрать изображенный узор: только смутные, темные линии, которые когда-то были красными и золотыми, а теперь слились в одно серо-бурое пятно, похожее на старую плесень. Камин, огромный, в полстены, зиял черной пустотой — его жерло было глубоким и темным, словно вход в пещеру, и оттуда тянуло холодом, сухим и ледяным, как из погреба. Я сделала шаг ближе и увидела, что на дне камина лежит слой серого пепла, смешанного с сажей и мелкими угольками, — его не трогали много лет.