Бросая кости: Ведьма в объятиях Тьмы

Глава 1: Там, где спят розы

Часть первая: Твой последний взгляд

Она помнила его глаза.

Это было последним, что запечатлела память перед тем, как мир поглотила тьма. Глаза Клауса — за мгновение до того, как тяжёлый клинок вошёл в её тело. В них больше не было пустоты. Тьма, что владела им, отступала, смывалась, как грязь под ливнем, и сквозь пелену проступало оно — узнавание. Ужас. Любовь.

— Каосу... — его губы шевельнулись, но крик застрял в горле, потому что меч уже довершил своё дело.

Боль была острой, горячей, разрывающей. Шипы — те, что впились в неё мгновением раньше, когда она закрывала его своим телом от очередной атаки, — вошли глубоко, смешивая свой яд с её кровью. Но Каосу не чувствовала их. Она чувствовала только его руки — сильные, родные, сжимающие её падающее тело.

— Тише... — прошептала она, и кровь хлынула изо рта, окрашивая губы алым. — Ты... вернулся...

В его глазах блестели слёзы. Настоящие, живые слёзы человека, который только что очнулся от кошмара и понял, что натворил.

— Прости... — голос его срывался, ломался, как тонкий лёд. — Прости меня, любовь моя...

Каосу улыбнулась.

Сквозь боль, сквозь утекающую жизнь, сквозь тьму, что уже начинала заволакивать сознание, она улыбнулась. Потому что он был свободен. Потому что она успела. Потому что в последнюю секунду своей жизни она видела не чудовище, а своего Клауса — того самого, с кем мечтала состариться под одним небом.

— Я... люблю... — шепнула она, и свет в её глазах погас.

Но тьма, пришедшая на смену, была не пустотой.

Это было начало.

***

Бежать. Только бежать.

Эта мысль пульсировала в висках в такт ударам сердца — слишком быстрым, слишком громким в этой неестественной тишине. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, раздирали кожу, но Каосу не смела даже вскрикнуть. Она зажимала рот ладонью так сильно, что на губах чувствовался металлический привкус крови, и продолжала продираться сквозь колючие заросли, не разбирая дороги.

Сад не кончался.

Она поняла это не сразу. В первые дни, когда только очнулась здесь, он казался ей бесконечным лабиринтом, хаосом, лишённым логики. Но теперь, спустя дни или недели — время здесь текло иначе, — она начала видеть закономерности. Это был Сад. Огромный, бескрайний, но единый. У него были свои тропы, свои границы, свои запретные зоны. И у него был Хозяин.

Его стены были живыми — сплетены из вековых тисов, чьи корни уходили глубоко в почву, которой здесь не было. Вместо земли под ногами хрустело что-то, похожее на измельчённый перламутр, и каждый шаг отдавался эхом, которое, казалось, специально привлекало внимание Садовника.

Кусты роз выросли перед ней внезапно — стеной алых бутонов, прекрасных и чудовищных одновременно. Лепестки светились изнутри мягким, пульсирующим светом, но стебли были усеяны шипами длиной в палец, острыми как бритва. Каосу не раздумывала. Она нырнула в заросли, зажмурившись от боли, когда шипы впились в плечи, в руки, в шею, раздирая кожу в клочья.

Тишина.

Она замерла, вжавшись в колючую плоть живого Сада, затаив дыхание. Кровь стекала по щеке тёплой дорожкой, но она даже не чувствовала боли — только страх, огромный, леденящий, заполнивший всё нутро до краёв.

Шаги.

Тяжёлые, мерные, неспешные. Они приближались, и от каждого удара по земле воздух вокруг вибрировал, заставляя розы мелко дрожать. К этому звуку примешивался другой — металлический скрежет, будто по камню волочили что-то острое и тяжёлое.

Коса. Или лопата. Или всё сразу?

Каосу зажмурилась сильнее, молясь всем богам, которых знала, и тем, о которых только слышала. Только бы не увидел. Только бы прошёл мимо.

Шаги затихли прямо за её спиной.

Она чувствовала его — Садовника. Оно стояло так близко, что холод, исходящий от него, пробирал до костей, заставляя лёгкие сжиматься. Она слышала его дыхание — низкое, утробное, похожее на рычание старого, больного зверя. Она ощущала его голод — не физический, а тот, что страшнее: голод по душам, по свету, по самой жизни.

Тишина длилась вечность.

А потом шаги начали удаляться. Медленно, неохотно, словно зверь знал, что добыча рядом, но по какой-то причине не мог её взять. Шорох гравия под тяжёлыми лапами стих в отдалении, и Сад снова погрузился в свою неестественную, давящую тишину.

Каосу не сразу решилась открыть глаза. Она сидела в розовых кустах, вжавшись в колючие ветви, и позволила себе дышать — мелко, часто, судорожно. Только когда поняла, что если не пошевелится, то просто сойдёт с ума от страха, она осторожно выползла из укрытия.

Сад встретил её всё той же зловещей красотой.

***

Первые дни здесь были самыми страшными. И самыми странными.

Каосу помнила, как очнулась. Не открыла глаза — именно очнулась, словно вынырнула из ледяной воды после долгого утопления. Первым чувством была боль. Острая, жгучая, рвущая — там, где острые шипы вошли в её тело. Но она быстро утихла, сменившись странным, пульсирующим теплом, которое разливалось по жилам вместе с чем-то тёмным, чужим, живым.

А потом был свет. И этот мир.

Первое, что она увидела, открыв глаза, — небо над Садом. Оно было фиолетовым, с разводами розового и золотого, как закат, который длится вечность. По нему плыли облака, но не белые, а переливчатые, как перламутр. Где-то далеко, на горизонте, медленно вращались гигантские колёса, похожие на старинные часы, но вместо цифр на них сияли созвездия — они тоже были частью Сада, его причудливым украшением.

Она лежала на поляне, сплошь покрытой цветами. Они росли прямо из воздуха — стебли выходили из пустоты, изгибались причудливыми дугами и распускались бутонами всех цветов, какие только можно представить. Некоторые светились, некоторые тихо звенели, когда ветер касался их лепестков.

Это было прекрасно.

И чудовищно пугало.

Потому что в этой красоте не было жизни. Цветы не пахли, ветер не приносил тепла, а небо, такое красивое, не дарило света — только сумерки, вечные, бесконечные сумерки, от которых вскоре начали ставать и болеть глаза.

Каосу поднялась на ноги и пошла. Она шла долго, не зная куда, и Сад вокруг менялся, как в калейдоскопе. Розовые аллеи сменялись рощами из хрустальных деревьев, чьи листья звенели на ветру, как тысячи крошечных колокольчиков — они росли прямо из перламутровой почвы, их корни уходили в никуда. Хрустальная роща уступала место полю, где вместо травы росли перья — длинные, белые, павлиньи, с «глазами», которые следили за ней, куда бы она ни пошла. Это было поле Птичьих Перьев — так она назвала его про себя.

Она видела пруды, где вода была чёрной, как смоль, но на её поверхности плавали кувшинки, светящиеся мягким голубым светом. Видела беседки, увитые розами, которые росли так густо, что за ними не было видно стен — только алая, пульсирующая плоть Сада. Видела статуи — людей и зверей, застывших в момент бега, с лицами, искажёнными ужасом. Они тоже были частью Сада. Его экспонатами. Его жертвами.

И везде, абсолютно везде, были розы. Алые, как кровь. Они росли повсюду — вплетались в стены лабиринтов, обрамляли тропинки, свешивались с ветвей хрустальных деревьев. Их шипы блестели в сумеречном свете, и каждый, казалось, ждал момента, чтобы впиться в плоть.

Каосу шла, и Сад раскрывался перед ней, как страшная, прекрасная сказка. Она не знала, что ищет. Выход? Спасение? Клауса? Себя?

А потом она увидела его в первый раз.

Садовник стоял на холме, силуэтом на фоне вечного заката. Он был огромным — выше самых высоких деревьев, и его форма постоянно менялась, перетекая из одной в другую. То он казался волком с горящими глазами, то драконом с ободранными крыльями, то просто тьмой, принявшей очертания человека. Но в руках у него неизменно было нечто — длинное, изогнутое, смертоносное. Коса? Лопата? Оружие палача и садовника одновременно, созданное, чтобы подрезать корни, срезать бутоны и собирать урожай душ.

Он смотрел прямо на неё.

И Каосу поняла: этот Сад не отпустит её просто так. Здесь она не гостья. Здесь она — добыча. Самый ценный экспонат в коллекции Безумного Садовника.

Она побежала.

С тех пор она бежала всегда. Пряталась в лабиринтах аллей, затаивалась в розовых кустах, замирала в тени хрустальных деревьев, когда слышала тяжёлые шаги и мерзкий скрежет его оружия, волочащегося по перламутровой земле. Она научилась выживать в этом кошмаре, который притворялся сказкой.

Но сегодня Садовник подошёл слишком близко. Сегодня он почти нашёл её.

***

Каосу сидела у подножия огромного тиса, обхватив колени руками, и смотрела на алое небо. Где-то там, за этой фиолетовой дымкой, остался её мир. Где-то там остался Клаус — свободный, но, наверное, убитый горем. Где-то там остались те, кто, возможно, ищет её.

А здесь была только она. И Садовник. И бесконечный Сад, в котором даже розы были врагами.

Она закрыла глаза и позволила себе одну минуту слабости — просто посидеть, не боясь, не оглядываясь, не прислушиваясь к каждому шороху.

Одна минута.

А потом воздух позади неё дрогнул.

Каосу вскочила мгновенно, но было поздно. Тень накрыла её, и тяжёлый удар обрушился на плечо, сбивая с ног, пронзая тело ослепительной болью. Острое лезвие — часть этой проклятого оружия — вошло в плоть, раздирая мышцы, задевая кость.

Каосу закричала, но крик утонул в шипении, которое издал Садовник. Он стоял над ней — огромный, бесформенный, с глазами, горящими белым огнём в пустоте лица. Его оружие дымилось от её крови.

— Попалась... — прошелестел голос, похожий на шелест сухих листьев.

Каосу попыталась вскинуть руки, призвать свою магию — ту самую, силу Зелёной Ведьмы, что текла в её жилах при жизни. Но здесь, в этом мире, она была бесполезна. Ни одной искры, ни одного отклика. Только пустота и боль.

Садовник занёс оружие для последнего удара.

И в этот момент она увидела его...

Кот. Настоящий кот.

Огромный, чёрный, с глазами зелёными, как молодая листва, он сидел на ветке тиса прямо над её головой и смотрел на неё с совершенно человеческим выражением. В его взгляде читалось нетерпение и лёгкая насмешка.

— Чего застыла? — отчётливо произнёс он человеческим голосом. — Беги за мной, глупая.

И прыгнул в сторону, в самую гущу розовых кустов.

Каосу не думала. Она рванула следом, забыв о ране, забыв о боли, забыв обо всём. Она бежала, ориентируясь на мелькающий впереди чёрный силуэт, а Садовник с рёвом ломился следом, срезая своим чудовищным орудием целые кусты, словно они были сорняками.

— Сюда! — крикнул кот, и Каосу, не разбирая дороги, нырнула в просвет между корнями огромного дерева.

И провалилась.

Нора была неглубокой — она упала на мягкое дно, выстланное сухими листьями, всего в паре метров от поверхности. Но этого хватило. Сверху донёсся яростный рёв Садовника, его тяжёлые шаги — он топтался прямо над ней, но не мог протиснуться в узкий лаз. Его оружие бессильно скрежетало по краям норы, высекая искры из камня.

Каосу лежала на спине, хватая ртом воздух, прижимая руку к плечу, откуда хлестала кровь. Она теряла сознание. Края зрения темнели.

И тогда кот спрыгнул к ней.

Он приблизился, обнюхал рану, и — Каосу готова была поклясться, что ей это не мерещится, — аккуратно приложил к ней пушистую лапу.

Тепло разлилось по телу, мягкое, успокаивающее. Боль начала отступать. Кровь остановилась, словно по волшебству — а может, и впрямь по волшебству. Кот убрал лапу, и Каосу увидела, что рана затянулась, оставив лишь неровный шрам, похожий на след от когтя.

— Спасибо... — прошептала она, глядя в зелёные глаза.

Кот склонил голову набок, и на его морде появилось выражение, которое у людей называется улыбкой.

— Не благодари раньше времени, — сказал он. — Ты ещё не спаслась.

Он повернулся и пошёл вглубь норы. Каосу, шатаясь, поднялась и побрела за ним. И тут земля под её ногами исчезла.

Дверь открылась прямо в полу — неприметная, круглая, как крышка люка. Каосу не успела даже вскрикнуть — просто рухнула вниз, в темноту, чувствуя, как кот прыгает следом, и слыша его довольное мурлыканье.

***

Она упала на что-то мягкое и тёплое.

— Осторожнее! — возмущённый голос раздался прямо под ней. — Мои усы!

Каосу скатилась в сторону и села, ошалело хлопая глазами.

Она была в доме. В самом настоящем, уютном доме — с камином, в котором потрескивал огонь, с креслами, обитыми бархатом, с часами на стене, которые мерно тикали, отсчитывая время. На полках стояли книги, на столике — чайный сервиз, из которого поднимался аппетитный пар.

В креслах сидели коты.

Много котов.

Они были разные — рыжие и чёрные, полосатые и пятнистые, пушистые и гладкошёрстные. Но всех их объединяло одно: они сидели как люди, пили чай из маленьких чашек, листали книги и поглядывали на Каосу с неподдельным интересом.

Тот, на которого она упала, — огромный полосатый кот с бантом на шее — отряхивал свой жилет и неодобрительно косился на неё.

— Могла бы и постучать, — проворчал он.

— Я... я... — Каосу не могла связать двух слов.

— Оставь её, Бартоломью, — раздался знакомый голос. Чёрный кот, спасший её, спрыгнул с невидимой лестницы и уселся на спинку самого большого кресла. — Она новенькая. И едва не стала удобрением для роз.

Коты понимающе закивали, словно это было самое обычное дело.

— Садовник всё ещё там? — спросила пожилая кошка в чепце, отставляя чашку.

— Рыщет, — подтвердил чёрный. — Но сюда не сунется. Его здесь не любят.

Он посмотрел на Каосу, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Добро пожаловать в Подземное Королевство, девочка. Или, как мы его называем, — Туда, Где Коты Пьют Чай. — Он изящно поклонился. — Меня зовут Баст. И у нас к тебе много вопросов.

Каосу смотрела на котов, пьющих чай, на уютный камин, на стены, увешанные картинами с мышами в рамочках, и чувствовала, как в груди зарождается смех. Истерический, немного безумный, но самый настоящий смех.

Она жива. Она в безопасности. Она в доме у котов, носящих одежду и попивающих горячий чай с молоком.

В этом мире, где Садовник охотится за душами, а розы растут на костях, она нашла убежище там, где меньше всего ожидала.

Кот по имени Баст довольно прищурился.

— Нравится? — спросил он. — Подожди, вот увидишь нашу библиотеку. Там такие книги...

Каосу улыбнулась — впервые с того момента, как открыла глаза в этом кошмаре. Но её улыбка была неровной, дикой. Наверное, это было неудивительно, ведь переживать каждый день бесконечную охоту, потеряв уже всевозможную веру на покой... Ох, как много она натерпелась!

Белая кошечка в голубом домашнем платье поднялась с кресла и подошла к Каосу.

— Устроишь ей экскурсию позже. Боги, детка, ты истощена и замучена... Спрашивать про время я не буду, ведь Садовник давно с ним в ссоре. И потому ты, наверное, целыми днями бежала и бежала... Как говорила одна из наших королев, «нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее». И следуя этому, ты и прибежала до нашего Королевства, — промурчала она, беря девушку под руку, — идём, деточка. Матильда (рада знакомству!) позаботится о тебе. Поспишь пару дней, поешь, а там придумаем, что нам с тобой делать. Нас бояться не нужно, но бойся двух вещей: острых предметов и потерять себя!

Каосу кое-как поднялась на дрожащие ноги, которые сводило судорогой, и было хотела что-то ответить, поблагодарить за спасение, но вдруг её сознание померкло — и девушка потеряла сознание.

***

Сны приходили к ней обрывками.

Она стояла в саду — в том самом, настоящем, где пахло мокрой землёй и яблоками. Солнце пробивалось сквозь листву тёплыми пятнами, трава щекотала босые ноги, а ветер ласково перебирал волосы. Где-то рядом смеялся Клаус — его смех она узнала бы из тысячи, даже сквозь самую непроглядную тьму.

— Догоняй! — крикнул он, и его фигура мелькнула между яблонь.

Каосу побежала, смеясь, чувствуя, как лёгкость переполняет тело, как сердце бьётся ровно и сильно, как кровь горячо бежит по жилам — живая кровь, тёплая, настоящая. Она бежала и бежала, но Клаус не приближался. Его смех звучал всё дальше, всё тише, растворяясь в шелесте листвы.

— Клаус! — позвала она. — Подожди!

Тишина.

Сад почернел. Яблони превратились в иссохшие скелеты, трава осыпалась пеплом, а небо затянуло багровым, больным закатом. Из-под земли полезли корни — чёрные, скользкие, они обвивали её щиколотки, поднимались выше, сдавливая грудь, лишая дыхания.

— КЛАУС!

Она закричала, но крик утонул в шипении, которое заполнило всё вокруг. Из темноты выступила фигура — огромная, бесформенная, с глазами, горящими белым огнём. В руке оно сжимало нечто длинное, острое, смертоносное — и коса, и лопата, и жало гигантского насекомого одновременно.

— Попалась, — прошелестел Садовник. — Ты всегда будешь попадаться. Бесконечно. Снова и снова.

Он занёс оружие над её головой.

И Каосу проснулась.

Она не сразу поняла, что проснулась. Слишком долго явь и кошмар были одним целым. Слишком много дней подряд она бежала, пряталась, зажимала рот руками, чтобы не закричать. Слишком глубоко въелся в подкорку этот ледяной ужас, от которого сводило мышцы даже во сне.

Но здесь пахло иначе. Не сыростью и гнилью, не терпкой горечью роз и не металлическим привкусом страха. Здесь пахло травами. Мятой, ромашкой, ещё чем-то тёплым и уютным, чему она не знала названия, но что заставляло грудную клетку расслабляться впервые за бесконечную вечность.

Каосу открыла глаза.

Она лежала в кровати. Настоящей, мягкой, с горой подушек и пушистым одеялом, от которого исходило ровное, ласковое тепло. В комнате царил мягкий полумрак — свет давали только свечи в резных подсвечниках на прикроватном столике и в углах, где мерцали маленькие светильники, похожие на светлячков в стеклянных банках.

Она попыталась пошевелиться — и едва не застонала. Каждая мышца, каждая кость, каждая клеточка тела отзывалась тупой, ноющей болью. Её забинтовали — она только сейчас заметила, что руки и плечи плотно укутаны мягкой тканью, пропитанной чем-то пахучим. Под повязками саднили раны от шипов, но это была *лечащаяся* боль, не та, что рвёт изнутри, а та, что говорит: "Я прохожу. Я заживаю. Ты жива".

— Очнулась наконец, — раздался тихий, мурлыкающий голос откуда-то сбоку.

Каосу с трудом повернула голову. В кресле у камина, свернувшись клубочком, сидела та самая белая кошечка в голубом платье. Матильда. Она держала в лапках вязание — крошечные носочки, судя по всему, для котят, — и смотрела на Каосу с выражением безграничной материнской заботы.

— Ты спала пять дней, деточка, — сообщила она, откладывая вязание и поднимаясь. — Баст сказал, что это нормально. Что организму нужно время, чтобы переварить весь тот ужас, через который ты прошла. А я сказала — организму нужно тепло, покой и сытный бульон. И оказалась права. Как всегда.

Она подошла к кровати и ловко, несмотря на кошачьи лапки, поправила подушки, помогая Каосу приподняться.

— Пить хочешь? — спросила Матильда. — Есть бульон из мышей, но если ты брезгливая, могу предложить травяной отвар.

Каосу моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

— Из... мышей? — хрипло выдавила она. Голос звучал чужеродно, словно она не пользовалась им годы.

Матильда залилась мелодичным кошачьим смехом.

— Шучу, деточка. Конечно, шучу. У нас тут не настолько дико. Травяной отвар, мёд, сухарики — всё, как полагается. Людей и мышей мы не едим. Ну, — она замялась, — во всяком случае, не тех, кто с нами разговаривает.

Каосу не была уверена, шутит ли кошка сейчас снова, но сил выяснять не было. Она кивнула, принимая предложение.

Матильда исчезла и через мгновение вернулась с кружкой, из которой поднимался ароматный пар. Помогла Каосу приподняться, поднесла кружку к губам. Отвар был тёплым, чуть сладковатым, с мятной свежестью и послевкусием чего-то, напоминающего детство — хотя Каосу не помнила, чтобы в детстве пила что-то подобное.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— На здоровье, — кивнула Матильда, устраиваясь на краю кровати. — Ты очень крепкая, деточка. Баст говорил, что обычно те, кто попадает к Садовнику, либо погибают сразу, либо сходят с ума в первые же дни. А ты бегала от него. Долго. И не сломалась. Это дорогого стоит.

Каосу молчала, вглядываясь в своё отражение на тёмной поверхности чая.

— Я не сломалась, потому что... — начала она и запнулась. Потому что что? Потому что верила? Потому что боялась? Потому что где-то там, за гранью, её ждали?

— Потому что у тебя есть ради кого возвращаться, — закончила за неё Матильда. В её голосе не было вопроса — только утверждение. — Это всегда видно. Такие не сдаются. Они либо доходят, либо умирают в пути, но сдаться — никогда.

Каосу подняла на неё глаза. Белая кошка смотрела с пониманием, которое бывает только у тех, кто сам когда-то через это прошёл.

— Ты... тоже? — спросила Каосу.

Матильда улыбнулась — по-кошачьи, чуть прищурившись.

— Это было очень давно, деточка. Я уже и не помню лица того, ради кого бежала. Помню только, что бежала. А потом нашла этот дом. И осталась. — Она вздохнула. — Не все истории заканчиваются возвращением. Но твоя... твоя ещё не дописана.

Она легко коснулась лапкой руки Каосу.

— А теперь спи. Тебе нужно много спать, чтобы восстановиться. Кошмары будут приходить — это неизбежно. Но знай: здесь они не могут тебя тронуть. Здесь ты в безопасности.

Каосу кивнула и закрыла глаза. Отвар делал своё дело — тело наливалось приятной тяжестью, мысли путались, уступая место сонной одури.

— Матильда? — позвала она уже сквозь дрёму.

— М-р-р?

— А Клаус... он... как думаешь, он меня ждёт?

Тишина длилась мгновение. Потом тёплая лапка легла на её ладонь.

— Если он тот, за кого ты готова была умереть, деточка, — значит, ждёт. Такие, как он, ждут всегда. Даже когда надежды нет. Даже когда все говорят, что ждать бесполезно. Они ждут.

Каосу улыбнулась — в этот раз спокойно, почти счастливо.

— Тогда я вернусь, — прошептала она, проваливаясь в сон. — Обязательно вернусь.

***

Во сне она снова бежала по саду, но теперь рядом с ней были тени — мягкие, пушистые, с горящими в темноте глазами. Они бежали молча, но их присутствие грело сильнее любого пламени. А впереди, там, где сад кончался и начинался свет, стоял он. Клаус. Живой. Настоящий. С протянутой рукой и улыбкой, ради которой стоило пройти через саму смерть.

Она бежала к нему.

И знала — добежит.

Глава 2: Там, где коты пьют чай

Она не сразу поняла, что проснулась.

Слишком долго явь и кошмар были одним целым. Слишком много дней подряд она бежала, пряталась, зажимала рот руками, чтобы не закричать. Слишком глубоко въелся в подкорку этот ледяной ужас, от которого сводило мышцы даже во сне.

Но здесь пахло иначе. Не сыростью и гнилью, не терпкой горечью роз и не металлическим привкусом страха. Здесь пахло травами. Мятой, ромашкой, ещё чем-то тёплым и уютным, чему она не знала названия, но что заставляло грудную клетку расслабляться впервые за бесконечную вечность.

Каосу открыла глаза.

Комната была маленькой, но такой уютной, что сердце защемило от неожиданной нежности. Стены здесь оказались деревянными, тёплого медового оттенка, и по ним вились вырезанные узоры — листья, цветы, кошачьи силуэты. В углах мерцали маленькие светильники, похожие на светлячков в стеклянных банках, и их мягкое золотистое свечение не резало глаза, а ласкало. На окне — а оно здесь было, маленькое, круглое, как иллюминатор, — висели занавески в цветочек, чуть колышущиеся от невидимого ветерка. За стеклом угадывалась темнота, но она не пугала — она была заперта снаружи, не здесь.