Бросая кости: Ведьма в объятиях Тьмы

Глава 3: Там, где любовь сильнее смерти

Мир, расположенный над Кошачьим Королевством, ударил в нос букетом запахов. Не тем, к которому уже успела привыкнуть Каосу — ромашка, мята, нагретое лаковое дерево — нет. Здесь пахло гнилью, сыростью и чем-то настолько приторным, что у девушки невольно подобрался тошнотворный комок к горлу. Прикрыв нос рукой, волшебница тяжело выдохнула и стало медленно дышать, привыкая к здешней атмосфере.

Баст глянул на неё с пониманием.

— С возвращением, как говорится, — дернул носиком кот, перепрыгивая колючие корни. — Соскучилась?

— Ага, безумно, — усмехнулась Каосу, попутно оглядываясь по сторонам. — Слушай... Ты что-то говорил про тени, пока я отсыпалась после побега... Можешь объяснить мне ещё разок? Тени здесь что-то вроде валюты или мне показалось?

— Ну... Как бы тебе это объяснить? — Баст оттолкнулся лапами и плавно скользнул по воздуху, чтобы поравняться по высоте с Волшебницей. Забавно, что он продолжал шагать по воздуху так, словно шел по невидимой тропинке. — В этом мире очень многие охотятся за тенями. В них заключены остатки человеческих душ, которые здесь на вес золота. В этот неприглядный мир попадают души тех, кто был заражён Тьмой. Тех, кто умер, но не до конца. Тех, кто продал душу и не получил ничего взамен. Тех, кто просто... заблудился, — он многозначно посмотрел на девушку, — ну, знаешь... В общем, — кот протяжно вздохнул, — твои почерневшие ноготочки подсказывают, что ты и сама постепенно превращаешься в тень. Поэтому нам нужно поспешить и найти скорее способ вернуть тебя домой, в мир Сансара-Фелл. Ну, точнее, в его земную часть. До сих пор сам не пойму, как лучше обозначить эти миры, — кот усмехнулся и слегка покачал головой.

Каосу посмотрела на свободную руку и поджала губы — да, её ногти почернели, как и краешки пальцев. Немного, но и этого было достаточно, чтобы небольшой холодок пробежал по её спине.

— За тенями много кто охотится, — продолжал Баст, — тот же твой приятель Садовник. Есть ещё самопровозглашенные Егери Пустоты или Собиратели, как се их привыкли называть, — эти существа в капюшонах собирают неприкаянные души и заблудшие тени по всему Подземью и приносят на Карнавал, чтобы обменять их на всякие блага двум господам — Шефу и Концертмейстеру.

— А что они делают с душами?

— Ну... — протянул задумчиво Баст, — какие-то сжирают, чтобы стать сильнее. Какие-то используют как рабов для своих нужд. Но лучших они отдают местной правительнице по имени Арлекино, — Каосу заметила, как странно изменился голос кота, да и взгляд его будто на мгновение затуманился, словно Баст погряз в воспоминаниях. Но как быстро это случилось, так же внезапно и прекратилось — и волшебный зверь, улыбаясь, продолжил шагать по незримой тропинке в воздухе. — Вот уж к ней не советую попадаться. Я бы на твоем мете вообще старался бы скрыться от каждого, кого приметишь. Как ты сама заметила, место здесь опасное и не особо приветливое. Так что... — вдруг Баст резко замер, а шерсть его поднялась дыбом. — Прячься! — резко скомандовал он и, спрыгнув на землю, побежал в сторону кустов, ведя за собой Волшебницу.

Каосу, не смея задерживать, погналась за ним. На удивление, куст, в котором они спрятались, оказался с мягкой листвой, словно не был частью этого враждебного мира.

Девушка поджала губы и припустила голову, будто стараясь вжать её в плечи как только могла. Крепко держа вспотевшими от волнения ладонями Посох, она тихонько зашептала просьбу кустам спрятать их — и те осторожно поползли в стороны, становясь пушистее и закрывая обоих героев собой.

Баст припал к земле, а его распушенный хвост нервно дергался из стороны в сторону.

Земля задрожала, где-то вдали повалилось дерево (судя по шуму и взлетевшей стае галок), и стал нарастать звук тяжелых шагов. Каосу догадалась, что это вышел осматривать свои владения упомянутый чуть раньше Садовник. Может после чудесной Долины, где обитают Кошки, точнее, на контрасте с этим местом, а может просто Каосу раньше не замечала, но чем ближе приближался враг, тем больше она ощущалась тлетворный запах: представьте, что кто-то решил смешать запах уксуса, нефти, сероводорода и измученного кариесом и сверлами врача зуба — даже настолько мерзкий запах не был близок к тому, какой доносился от Садовника. Вся гнилость этого мира скопилась в одном ужасном существе, который денно и нощно бродил по своему заброшенному Саду, охотясь на любой признак жизни.

«У меня голова кружится...» — поймала себя на мысли Каосу и осторожно притянула к самому носу посох. Запах теплого дерева, лака и цветов неожиданно побороли смрад и позволили девушке переждать, пока пахучий монстр уйдет.

Шаги отдалялись. Медленно, неохотно, словно зверь чуял добычу, но по какой-то причине не мог её взять. Земля перестала дрожать, галки успокоились, и тишина снова опустилась на Сад — тяжёлая, давящая, неестественная.

— Кажется, ушёл, — еле слышно прошептал Баст, но продолжал сидеть неподвижно, распушив хвост. — Ещё минуту подождём. На всякий случай.

Каосу кивнула, не в силах говорить. Она всё ещё сжимала посох так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, и только запах цветов на посохе помогал не сойти с ума от вони, которую оставил после себя Садовник.

— Ты молодец, — тихо сказал Баст, когда минута истекла. — Быстро среагировала. И кусты послушались. Это хорошо. Значит, магия тебя не бросила.

— Пока не бросила, — поправила Каосу, осторожно выбираясь из укрытия. — Я не уверена, что она останется стабильной, пока мы в зараженном тьмой Саду... А если монстр вернётся?

— Тогда будем думать дальше, — кот отряхнулся и встал на задние лапы, оглядываясь. — Идём. Нужно уйти подальше от его троп. Садовник обычно ходит по одним и тем же маршрутам. Если мы свернём к Старому Лабиринту, у нас будет фора.

— Старому Лабиринту? — переспросила Каосу, следуя за ним. — Ты говорил о нём, когда я отсыпалась. Там вроде бы есть фонтан?

— Есть, — кивнул Баст, не оборачиваясь. — Фонтан Забытых Сил. Вода там целебная, восстанавливает силы. Только пить её просто так не принято — слишком ценна. Но если понадобится...

Он не договорил. Каосу поняла и без слов.

Они шли молча, пробираясь между стволами тисов, перепрыгивая через корни, которые норовили подхватить за ногу. Сад вокруг менялся — розовые аллеи сменялись рощами из хрустальных деревьев, чьи листья звенели на ветру, как тысячи крошечных колокольчиков. Но теперь Каосу не восхищалась этой красотой. Она видела в ней угрозу — каждый блестящий лист мог отразить свет и привлечь внимание, каждый звон мог стать сигналом для Садовника.

— Баст, — позвала она негромко. — Ты говорил про Карнавал. Про Шефа и Концертмейстера. Кто они?

Кот замедлил шаг и покосился на неё.

— Те, кто заправляет всем этим кошмаром, — сказал он тихо. — Шеф — он вроде как главный по душам. Организует аукционы, торги, сделки. А Концертмейстер... — Баст поморщился, — Концертмейстер отвечает за зрелища. Устраивает представления, где души — главные актёры. Говорят, у него есть целый театр, и если ты попал туда — считай, что ты уже мёртв. И не важно, дышишь ты или нет.

— А Арлекино?

Баст резко остановился. Шерсть на его загривке снова поднялась дыбом.

— Арлекино — это Правительница. Она здесь главная. Все, кто охотятся за тенями, в итоге приносят добычу ей. И если Шеф и Концертмейстер — просто слуги, то Арлекино... — он замолчал, подбирая слова. — Арлекино — это сама Тьма. В смысле, не та, которая живёт в людях, а настоящая. Первозданная. Та, что была здесь всегда.

— И она... она знает, кто я?

Баст посмотрел на неё долгим взглядом.

— Если она не знает, то скоро узнает. Появление Зелёной Ведьмы в этом мире — событие. Такие вещи не остаются незамеченными.

Каосу поёжилась, но ничего не сказала.

Они пошли дальше. И вскоре впереди показались стены Старого Лабиринта.

Лабиринт возник из ниоткуда — просто между двумя деревьями вдруг выросла стена из вековых корней, покрытых мхом и колючими розами. Каосу задрала голову: стена уходила вверх, теряясь в фиолетовых сумерках, и казалась бесконечной.

— Сюда, — сказал Баст, ныряя в узкий проход между корнями.

Каосу протиснулась следом, чувствуя, как шипы царапают плечи. Но внутри, в лабиринте, воздух стал другим — влажным, прохладным, без той приторной сладости, от которой тошнило. Здесь пахло мхом, сыростью и чем-то далёким, напоминающим дождь.

— Садовник сюда суётся редко, — пояснил Баст, шагая впереди. — Тесно ему. И корни старые, злые. Они его не любят.

— Корни могут не любить? — удивилась Каосу.

— В этом мире — да, — кот хмыкнул. — Ты ещё не поняла? Здесь всё живое. Даже то, что кажется мёртвым.

Они углубились в лабиринт. Стены изгибались, сужались, расширялись, и Каосу вскоре перестала понимать, где они находятся. Только Баст уверенно вёл её по невидимым меткам, иногда останавливаясь, чтобы принюхаться.

— Скоро будет фонтан, — сказал он через некоторое время. — Слышишь?

Каосу прислушалась. В тишине лабиринта действительно раздавался тихий, едва уловимый звон — словно вода падала на камень где-то совсем рядом.

— Слышу, — кивнула она.

Они свернули за очередной поворот — и оказались на поляне.

Фонтан был невысоким, сложенным из серого камня, покрытого патиной времени. Вода в нём была такой прозрачной, что сквозь неё можно было разглядеть дно, выложенное разноцветной галькой. И она пахла — не гнилью, не сыростью, а ландышами. Чистыми, свежими, живыми.

Каосу подошла ближе и опустила руку в воду. Та оказалась прохладной, но не ледяной, и от прикосновения усталость, накопившаяся за время пути, словно растворилась.

— Пей, — сказал Баст, припадая к воде. — Не много, но пару глотков, думаю, тебе не повредят. Пусть силы прибавятся...

Каосу послушно набрала воды в ладони и выпила. Жидкость была мягкой, чуть сладковатой, и девушка почувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя боль в мышцах, успокаивая разодранные плечи.

— Наберём с собой, — она достала флягу, которую дала Матильда, и опустила её в фонтан. — Вдруг пригодится.

Баст одобрительно кивнул.

Пока вода наполняла флягу, Каосу случайно взглянула на поверхность — и замерла.

Вода больше не отражала ни неба, ни стен лабиринта. Она показывала другое. Другой мир. Тот, откуда Каосу пришла.

Она увидела лес. Зелёный, живой, настоящий, с солнцем, пробивающимся сквозь листву. И в этом лесу — их.

Клаус стоял у дерева, прислонившись спиной к стволу. Его лицо было усталым, но живым — не таким озлобленным, а затем опустошенным и печальным, каким она запомнила его в последний миг, а просто уставшим. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, стояла Кассандра, обнимая того за плечо. Нимфа что-то говорила ему — негромко, вкрадчиво, — и её рука лежала на его рукаве, чуть ниже локтя.

Каосу смотрела и чувствовала странную смесь облегчения и... чего-то ещё. Острого, неприятного, что кололо где-то под рёбрами.

— Он жив, — выдохнула она. — Они оба живы.

— Да уж, — протянул Баст, заглядывая в воду через её плечо. — Только, кажется, твоя подружка Нимфа слишком уж активно утешает твоего рыцаря.

Каосу дёрнулась, но не отвела взгляда.

— Она просто... заботится о нём.

— Ага, — хмыкнул кот. — И руку ему на плечо положила. И голову пристроила. И смотрит так, будто он — последний кусок рыбы на рынке.

— Баст!

— Что? Я просто констатирую факт. Ты не рада, что они в порядке?

— Рада, — сказала Каосу, и это было правдой. — Очень рада. Просто...

Она замолчала. Просто Кассандре будто всегда нравился Клаус, о котором она по началу только украдкой слышала из разговоров Каосу и Джошуа. А Клаус... Клаус всегда оставался верным своей Волшебнице.

— Ладно, — Баст ткнул её носом в руку. — Хватит смотреть. Вода — не зеркало, чтобы красотой любоваться. И вообще, пора идти, пока Садовник не нагнал.

Каосу кивнула, пряча флягу. Но прежде чем отвернуться, она ещё раз взглянула на воду. Клаус улыбался — чему-то, что сказала Кассандра, — и её сердце сжалось.

«Я вернусь, — пообещала она мысленно. — Просто подожди».

Они вышли из лабиринта с другой стороны — туда, где стены расступались, открывая вид на холмистую равнину, усеянную рощами хрустальных деревьев. И здесь их уже ждали.

Садовник стоял на вершине ближайшего холма, и его форма больше не колебалась. Теперь это был не зверь и не дракон — просто человек. Огромный, чёрный, с пустотой вместо лица и горящими белыми глазами. В руках — коса, которая пахла смертью, уксусом и нефтью.

— Игрушки кончились, — прошелестел он.

Он немедленно пошел в атаку.

Каосу вскинула посох, и зелёная волна ударила навстречу. Но Садовник стал быстрее. Он уклонялся от её атак, уворачивался, сокращал расстояние. Браслет на её руке засветился — и над запястьем появились цифры.

«4%» — высветилось крупными цифрами. «Шанс на успех следующей атаки критически низок».

— Что за... — не поняла Каосу.

Но браслет уже мигнул — и цифры сменились.

«100%».

Она не стала думать. Она просто ударила — всем, что у неё было, всей силой, которую смогла собрать. Волна вырвалась из посоха, ослепительная, зелёная, живая, и обрушилась на Садовника.

Чудовище закричало. Не голосом — всем телом, каждой его частью. Коса выпала из рук, форма пошла рябью, трещинами, и чёрная фигура начала оседать, рассыпаться, как гнилое дерево.

— Есть! — завопил Баст, подпрыгивая. — Есть, Каосу! Ты сделала это!

Но Каосу смотрела на браслет. Цифры снова сменились — «2%», а затем опять «100%».

— Не сделала, — сказала она тихо. — Смотри.

Садовник поднимался. Медленно, тяжело, но поднимался. Трещины на его теле затягивались, форма снова обретала чёткость, а глаза горели белым огнём — ярче прежнего.

— Он восстанавливается, — выдохнул Баст. — Каждый раз, когда ты его бьёшь, он становится сильнее. И умнее.

— Что мне делать?

— Бежать! — кот дёрнул её за штанину. — Бежать, пока он не очухался!

И они побежали.

Садовник рванул следом, но теперь Каосу не просто убегала — она стала сильнее и крепче, чтобы суметь наносить удар за ударом. Каждый раз, когда браслет показывал «100%», она оборачивалась и выпускала волну. Не чтобы уничтожить — просто задержать, чтобы выиграть время.

Герои бежали через рощу хрустальных деревьев, и звон листьев сливался с криками ворон, которые срывались с веток и кружили над головой чёрным облаком. Они бежали по полю Птичьих Перьев, и перья взлетали в воздух, следуя за ними, как живые. Они бежали мимо прудов с чёрной водой, и кувшинки тянули к ним свои светящиеся головки, будто пытались удержать.

А Садовник не отставал.

— Туда! — крикнул Баст, резко кивая головой в сторону.

Вдали, на краю равнины, виднелись ворота. Старые, кованые, увитые розами, они возвышались среди хаоса разрушенного Сада, как обещание спасения.

— Бежим!

Они бежали, не чувствуя ног, не чувствуя воздуха в лёгких — только пульсирующий страх и отчаянную надежду.

Каосу ударила ещё раз — последний удар, прежде чем переступить порог. Волна попала в Садовника, и он замер, рассыпаясь в очередной раз.

Она прыгнула.

Ворота захлопнулись за её спиной с глухим, могильным звоном.

Мир вдруг резко исказился, когда за их спинами захлопнулась скрипучая калитка.

Фиолетовое небо исчезло, сменившись чернотой, такой плотной, что даже шарик света над головой Каосу, казалось, сжался, словно испуганный зверек. Но нет — он продолжал гореть, отбрасывая золотистые блики на старые, замшелые надгробия.

Герои стояли на кладбище. Огромном, старом, готическом, какими их рисуют в книгах про вампиров и призраков. Надгробия торчали из земли под разными углами — покосившиеся, заросшие плющом, с выщербленными буквами, которые невозможно было прочитать. Между ними вились узкие тропинки, усыпанные сухими листьями, и на каждой могиле лежали цветы — не живые, а искусственные, бумажные, с поблёкшими красками.Небо над головой было чёрным. Ни звёзд, ни луны — только тьма, которую изредка прорезали вспышки далёких молний. И в этой тьме кричали вороны. Этих птиц здесь было много — сотни, тысячи. Они сидели на надгробиях, на крестах, на ветвях мёртвых деревьев, что росли здесь вместо роз, и их крики раздирали тишину, как ножи.

А ещё здесь были колокольчики.

Маленькие, серебряные, они висели на цепочках, натянутых между могилами, и тихо звенели на ветру. Звон был тонким, пронзительным, от него закладывало уши, и казалось, что он проникает прямо в мозг, высасывая мысли, оставляя только пустоту.

— Где... где мы? — прошептала Каосу, прижимаясь спиной к воротам.

— Кладбище Уснувших, — так же тихо ответил Баст. — Я слышал о нём, но никогда здесь не был. Говорят, сюда не суются даже Собиратели.

— Почему?

— Потому что те, кто здесь похоронены, — не просто мёртвые. Они те, кого Тьма сожрала полностью. Без остатка. Даже тени не осталось.

Колокольчики звенели громче. Вороны кричали. А где-то за спиной, по ту сторону ворот, раздался глухой удар — Садовник пытался пробиться.

Каосу сжала посох.

— Что теперь?

Баст посмотрел на неё. В его зелёных глазах, освещённых шариком света, не было страха — только решимость.

— Теперь, Герой, мы идём дальше. И надеемся, что это кладбище станет нашим убежищем, а не могилой.

Он шагнул вперёд, и Каосу пошла за ним — туда, где в темноте угадывались очертания старой часовни.

А вороны всё кричали.

Каждый шаг здесь отдавался эхом — не от земли, а от пустоты, которая, казалось, дышала в самое ухо. Надгробия стояли неровными рядами, как зубья старого, больного гребня. Одни покосились настолько, что вот-вот должны были упасть, но не падали — застыли в этом вечном "почти". Другие, наоборот, вросли в землю по самую верхушку, и только полустёртые имена на их боках напоминали о том, что когда-то здесь был памятник, а не просто камень.

Плющ покрывал почти всё. Он полз по надгробиям, обвивал кресты, свешивался с чугунных оград, и казалось, что именно он держит эту кладбищенскую декорацию, не давая ей окончательно рассыпаться. Листья плюща были неестественно тёмными — почти чёрными, — и они шевелились без ветра, словно живые.

Вороны сидели на каждой ограде, на каждом кресте. Они не каркали — они кричали, и крики их были похожи на человеческие голоса, искажённые болью. Где-то вдали, в темноте, им вторили другие птицы — или не птицы вовсе, а кто-то, кто умел подражать их голосам.

А колокольчики звенели. Они свисали с цепочек, натянутых между могилами, с веток мёртвых деревьев, с карнизов склепов. Их звон был высоким, пронзительным, он не затихал ни на секунду, и Каосу начала замечать, как от этого звона начинает ныть голова. Просто — ни с того ни с сего. Будто кто-то тонкой иглой ковырялся в мозгу.

— Ненавижу это место, — прошипел Баст, прижимая уши к голове. — Здесь даже воздух какой-то... липкий.

— Ты был здесь раньше?

— Нет. И, если повезёт, больше никогда не вернусь.

Они шли по центральной аллее, если можно было назвать аллеей дорожку, заваленную сухими листьями и мелкими костями. Каосу старалась не смотреть под ноги, но краем глаза всё равно замечала — то фаланга пальца, то обломок челюсти, то позвонок, похожий на сморщенный гриб.

Впереди, на небольшом возвышении, стояла церковь.

Она была старой. Не просто старой — древней, как само это кладбище, как эта земля, как тьма, что растекалась между могил. Её стены из серого камня почернели от времени, стрельчатые окна зияли пустотой, а крыша местами провалилась, обнажая тёмные чердачные провалы. Но на башне, на самой её верхушке, горел свет.

Не огонь — скорее свечение. Бледное, голубоватое, оно пульсировало в такт колокольчикам, то разгораясь, то затухая.

Справа от церкви, за чахлыми кустами, угадывались очертания ещё двух зданий. Одно — высокое, узкое, с маленькими окошками-бойницами — больше всего напоминало архив или библиотеку. Второе — приземистое, с покатой крышей — тянуло на конюшню. Но разглядеть их толком было невозможно — тьма сгущалась вокруг них, как вода вокруг камней.

— Здесь кто-то есть, — тихо сказал Баст, и его хвост нервно дёрнулся. — Я чувствую.

— Живой?

— Не уверен, что в этом месте вообще может быть что-то живое.

Каосу сжала посох и шагнула к церкви, дверь которой оказалась приоткрытой. Тяжёлая, дубовая, окованная почерневшим железом, она скрипнула, когда девушка толкнула её, и этот звук разнёсся по всему кладбищу, заставив ворон на мгновение замолчать.

— Гостеприимно, — прошептал Баст, проскальзывая внутрь.

Внутри было темно. Но шарик света над головой Каосу разогнал тьму, и они увидели.

Неф церкви уходил вверх, ввысь, теряясь где-то в черноте под самой крышей. Колонны из тёмного камня тянулись к потолку, их капители украшали чудовища — горгульи, химеры, крылатые твари с раскрытыми пастями. Между колоннами висели гобелены — выцветшие, пыльные, но на них всё ещё можно было разглядеть сцены: венчание, смерть, погребение. Снова венчание. Снова смерть.

Скамьи для прихожан стояли неровными рядами, многие были перевёрнуты или сломаны. Алтарь в конце нефа сохранился лучше всего — массивный, каменный, с распятием, которое висело вверх ногами. За алтарём виднелась фреска — Богоматерь, но лик её был стёрт, а вместо глаз зияли две тёмные дыры.

И повсюду были свечи.

Они стояли на подсвечниках, на полу, на подоконниках, на алтаре — сотни, тысячи свечей, белых, оплывших, покрытых пылью. Но ни одна не горела.

— Жуткое место, — выдохнула Каосу, оглядываясь. — Даже хуже, чем Сад.

— Сад хотя бы притворяется красивым, — отозвался Баст, прыгая на скамью и отряхивая лапы. — А это место даже не пытается. Оно знает, кто оно есть, и ему плевать, что мы о нём думаем.

Они прошли вперёд, к алтарю. Каосу опустилась на ступени — ноги гудели от долгой ходьбы, плечи саднили от шипов, а голова раскалывалась от колокольчиков, звон которых доносился даже сюда, сквозь каменные стены.

— Передохнём немного, — сказала она, прислоняя посох к алтарю. — Садовник сюда, кажется, не сунется. Ворота его задержат.

— Надеюсь, — Баст устроился рядом, свернувшись клубком. — Но долго расслабляться не советую. Это место...

Он не договорил.

Потому что в этот момент зажглись свечи.

Все сразу. Тысячи огоньков вспыхнули синим пламенем — холодным, неживым, от которого не шло тепла, только ледяной свет. Церковь наполнилась им, и тени на стенах ожили, заметались, сплетаясь в причудливые узоры.

А потом запели.

Голоса были везде — сверху, снизу, из-за колонн, из-под пола. Они пели на языке, которого Каосу не знала, но от которого кровь стыла в жилах. Это не была музыка — это была молитва. Или проклятие. Или и то, и другое вместе.

— Баст... — прошептала Каосу, вскакивая на ноги.