Предания Православной Церкви о жизни святого Иосифа Обручника

© Игумен Иосиф (Крюков), текст, 2025

© ООО ТД «Никея», 2025

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р25-424-0536

Введение

Первыми основополагающими образцами агиографии нужно считать евангельские рассказы. В том, что касается формирования представлений о житии и духовном облике участников евангельских событий, вся последующая агиографическая литература является лишь продолжением и раскрытием уже содержащихся в Священном Писании фактов. Несмотря на то, что в Евангелиях от Марка и Иоанна упоминания св. Иосифа практически отсутствуют, евангелист Матфей отводит ему очень важное место, демонстрируя исполнение на нём ветхозаветных откровений и пророчеств. Благодаря этому святой Обручник предстаёт перед нами в качестве активного соучастника Божия домостроительства. Именно он совершает то, что должно быть сделано: немедленно по восстании от сна, в котором Иосиф получает то или иное повеление, он, буквально и без тени размышления исполняя данные ему Божественные благословения, «встаёт», «берёт», «идёт» и «возвращается» – так, как и было ему сказано. И принимая Марию, и нарекая имя Богомладенцу, и спасая Святое Семейство от преследования Ирода, он показывает образ совершенного послушания и веры, целомудрия и жертвенности, подобный примерам ветхозаветных праведников.

В Евангелии от Луки св. Иосиф занимает достаточно мало места, и тем не менее евангелист придаёт ему очень важное значение: характеристика Девы Марии, а равно и описание взаимоотношений внутри Святого Семейства, даются исходя из отношения его членов к Иосифу. Патерналистический аспект второй главы Евангелия от Луки настолько силён, что он как будто бы находится в противоречии с рассказом о девственном зачатии. Эта кажущаяся двусмысленность св. Лукой впоследствии разрешается (ср. Лк. 3.23), однако посредством её достигаются как минимум две цели: во-первых, утверждается важность того места, которое занимает св. Иосиф в событиях начала евангельской истории, и, во-вторых, устанавливается распределение ролей внутри союза, связывающего Божию Матерь и св. Иосифа, и его статус. Иосиф и Мария в тексте Евангелия ни разу не названы «мужем» и «женою», но как обручённые друг другу супруги образуют вместе с Иисусом единую семью: Евангелист Лука называет их «родителями», а Иосифа – «отцом», главной чертой характера которого является совершенное послушание Богу как в соблюдении установлений Закона, так и в исполнении заповедей Ангела, данных Приснодеве.

Уже во II веке личность святого становится предметом внимания христианской общины. Появляется литература, посвящённая трактовкам и описанию отдельных деталей евангельских событий. Её образцы, получившие названия апокрифов, пользовались различным авторитетом в Церкви, причём некоторые из них оказывали ощутимое влияние на агиографию, иконографию и богослужение – в том числе и на формирование представлений о вехах жития и духовном облике св. Иосифа. Примечательно, что чем менее авторитетно то место, которое занимает в традиции Православной Церкви тот или иной апокриф, тем более карикатурным является образ св. Иосифа, рисуемый его автором. Часто святой предстаёт старым и ворчливым главой семейства, который со страхом и почтением разговаривает с начальствующими, но вполне авторитарен в общении со своими домашними, вынужденными, несмотря на это, исправлять допускаемые им ошибки. Напротив, чем менее проблемным с догматической или повествовательной точек зрения является дошедший до нас апокрифический текст, тем больше он наделяет св. Иосифа чертами духовного благородства и тем более глубок и объёмен оказывается его внутренний облик. Перед нами открывается целомудренный, заботливый и простой человек, несущий на себе груз попечения как о материальном, так и о духовном благоденствии членов своего Семейства, в благоговейном самоотвержении готовый всецело разделить со своей Обручницей и Богомладенцем и поношение от представителей ветхозаветного Закона, и опасности странствий.

Ряд апокрифических рассказов о св. Иосифе (о его возрасте, расцветшем жезле, дороге в Вифлеем, крушении египетских идолов, обстоятельствах кончины и др.) находят отражение в православных богослужебных текстах. Место, которое эти агиографические детали и следующие из них выводы занимают в гимнографических творениях, всегда вторично по отношению к сведениям, почерпнутым из евангельского текста. Эти штрихи выступают лишь своего рода орнаментом к портрету св. Иосифа, не меняя его существенного содержания: гимнографы видят значение служения и источник святости Иосифа прежде всего в его союзе с Божией Матерью и событиях Рождества, в контекст которого они помещают память святого. Греческий канон св. Иосифу ярко и красочно подчеркивает мысли, содержащиеся в гимнографии церковнославянской минеи в более сдержанной форме: воспевая нежность и заботу в отношении святого к Богородице и Иисусу, авторы тем самым превозносят реальность его отцовского служения и новое, несравненное величие его святости.

Хотя ни один из святых отцов не посвящал св. Иосифу проповедей и работ, сказать, что церковные писатели на протяжении двух тысячелетий оставляли его без внимания, будет сильным упрощением. Уже в первой половине II века его упоминал св. Иустин Мученик († ок. 167), а через несколько десятилетий cв. Ириней Лионский († 202), св. Ипполит Римский, Ориген († 254). Многократно к рассуждениям о значении св. Иосифа обращается прп. Ефрем Сирин († 379). Воспевая православную веру в приснодевство Божией Матери и непорочное зачатие Господа Иисуса Христа, он в то же время не боится употребить в его отношении титул «отец» без каких-либо поясняющих прилагательных. Согласно прп. Ефрему, отцовство св. Иосифа совершенно особого, возвышенного рода, нежели тот, который мог бы быть свойственен формальному усыновлению. Свою подлинную отцовскую любовь он являет посредством нежной заботы о Богомладенце[1].

Характер отношения святого к Иисусу волновал также бл. Августина, который придавал особое значение теме союза Иосифа и Марии, полагая, что тот был призван стать своеобразной иконой брачных взаимоотношений. Утверждая, что не телесная любовь делает брак тем, чем он является, бл. Августин убежденно настаивает на духовной значимости этого союза и рассуждает об отцовстве святого, духовный характер которого не умаляет его реальности.

Сведения апокрифов нашли свое отражение в трудах св. Епифания Кипрского и свт. Иоанна Златоуста († 407), причём последний неоднократно возвращался к рассуждениям о духовном достоинстве св. Иосифа и значении его примера для верующего человека. Напротив, бл. Иероним полемизировал с апокрифическими рассказами, настаивая на приснодевстве «опекуна» Богомладенца. Вслед за ним добродетель целомудрия св. Иосифа воспевали прп. Беда Достопочтенный, Хаймо Хальберштадтский († 853), Рабан Мавр († 856), Валафрид Страбон († 849), Пасхазий Радберт († 865) и Ремигий Оксерский († ок. 907).

С X века в восточно- христианской литературе сведения о св. Иосифе появляются в основном в синаксарях[2], где ключевые события жития св. Иосифа помещены в соответствии с хронологическим контекстом литургического года, а также в получивших большое распространение житийных повествованиях о Пресвятой Богородице, во многих из которых хорошо заметно влияние апокрифических сюжетов. Таковы, в первую очередь, «Житие Девы», авторство которого приписывается прп. Максиму Исповеднику, к которому восходят «Житие Пресвятой Богородицы» иеромонаха Епифания (IX в.), «Житие Девы» Иоанна Геометра (Кириота) (X в.), одноимённая книга св. Симеона Метафраста (X в.) и полностью зависящее от него «Житие Девы» из «Императорского минология» (XI в.). Подобные повествования пользовались большой популярностью не только в Византии, но и в славянском мире, находя отражение в календарных сборниках уставных чтений, Торжественнике, Великих Минеях Четьих митрополита Макария и Четьих Минеях свт. Димитрия Ростовского.

В 1778 г. увидела свет поэма одного из самых известных греческих поэтов середины XVIII века – афонского монаха Кесария Дапонте «Слова-панегирики в простых стихах в похвалу различным святым»[3], одна из глав которой посвящена св. Иосифу Обручнику и является редчайшим литературным произведением, отражающим его восприятие в Православной Церкви. Искусно выделяя наиболее существенные элементы церковного предания о святом, Дапонте даёт им оригинальное толкование в свете Песни Песней царя Соломона. Последняя понимается святыми отцами как символическое описание блаженства праведников в единении со Христом в браке Агнца (см. Откр. 19.7–9). Посредством обручения Божией Матери св. Иосиф, согласно Дапонте, с одной стороны, возводится на высочайшую степень освящения, а с другой – в своем лице вводит человечество в союз с Богом.

По мере укрепления авторитета и развития деятельности богословских школ в XIX веке размышления о духовном облике святого Иосифа Обручника становятся (хоть и крайне редко) предметом проповедей, духовно- нравственных произведений и богословских трудов. В своих проповедях о св. Иосифе неоднократно говорит свт. Филарет (Дроздов) (1783–1867); ему посвящает много места в беседах о Рождестве Спасителя свт. Иннокентий (Борисов) (1800–1857). По благословению Священного Синода заслуженным профессором МДА П. С. Казанским (1819–1878) создаётся акафист святому. Исторические сведения о св. Иосифе анализирует в своей статье о братьях Господних профессор МДА и Московского университета А. П. Лебедев (1845–1908)[4]. Богословскую трактовку роли святого в книге «Друг Жениха» даёт прот. Сергий Булгаков (1873–1944). Наконец, во второй половине XX – начале XXI века в Греции появляется небольшое богословское исследование, посвящённое св. Иосифу[5], а также несколько гимнографических текстов в его честь[6].

Однако по большей части значение святого в контексте начальных событий евангельской истории и его духовный облик оставались за пределами внимания восточнохристианской литературной традиции. Превосходной иллюстрацией этому является, наверное, наиболее узнаваемое его изображение, знакомое многим по иконам Рождества Христова, на которых он, как правило, предстаёт в стороне от смыслового центра сюжета. И тем не менее в сокровищнице православного иконографического искусства сохранились пусть редкие, но чрезвычайно важные для истории Церкви шедевры – свидетельство тому, что многие века различные аспекты личности и жития святого Иосифа пробуждали интерес иконописцев.

Всё это показывает, сколь многое ещё может быть сказано об Обручнике Божией Матери. Я попытаюсь привести самые яркие свидетельства православного церковного Предания о его жизни. Надеюсь, что, собранные воедино и расположенные в житийной последовательности, они позволят взглянуть на хорошо знакомые верующему человеку евангельские эпизоды под новым углом и увидеть, сколь близок нам этот, казалось бы, далёкий и неизвестный святой.

Пролог

В вечном молчании Бог Отец изрёк единое Слово, Которое есть Его Сын. Минули тысячелетия, и когда по исполнении времён Он благоволил говорить к нам Самим Сыном Своим, явившимся на земле, воплотившимся от Святой Девы и принявшим зрак раба, только в молчании мог услышать Его человек. «Если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и всё, что проходит и возникает, если наступит полное молчание»[7], с ним заговорит Сам Бог, и пребывающая над всем Вечная Мудрость введёт Своего созерцателя, прикоснувшегося к Ней быстрой мыслью, в радость, возвещённую Ангелом Пречистой Деве Марии.

Однажды ночью над белыми вифлеемскими холмами пронёсся плач. Море не слышало плача, потому что море слушало свой собственный голос. Земля не слышала плача, потому что земля спала. Почитаемые среди людей великими не слышали плача, потому что они не могли представить, что их величие ничто по сравнению с величием этого плачущего Ребенка. Цари не слышали плача, потому что они не могли вообразить, как Царь мог бы быть рождён в яслях для скота. Только пара невинных птиц сподобилась слышать этот плач: Мария, Иже едину от века обрете Вседетель Храм чист и пренепорочен, и Иосиф, которого благодатию сподобил Господь узреть в этом Храме лучезарный восход умного Солнца и быть Их служителем!

Рождество Христово. Москва, середина XVI в. Государственный Русский Музей

Знакомый каждому рождественский иконописный сюжет прекрасно передаёт атмосферу тишины и тайны, а взаимоотношение фигур Пресвятой Богородицы и св. Иосифа ещё более её акцентирует. На многих иконах Матерь Божия обращена ликом не к Спасителю, но к Обручнику, изображаемому в стороне от центральной части иконы в позе, исполненной напряжённого раздумья и даже потрясения перед величием свершившегося перед его глазами. Лик Пречистой Девы выражает глубокую тревогу и печаль, и, молчаливо глядя на него, Она как будто хочет всеми силами помочь в духовном борении тому, кого Бог избрал быть Её хранителем и защитником, тому, кто стал свидетелем чуда пришествия в мир Спасителя мира, кому суждено разделить с Ней все радости и трудности родительского попечения о рождённом Богомладенце.

Тихое предстояние св. Иосифа воплотившемуся Богу Сыну и беспрекословное служение Ему и Его Пречистой Матери, о которых рассказывают Евангелия, имеют продолжение в церковной истории. Кто знает, может быть, в том, что образ Обручника в целом находится в стороне от богословского внимания, а его молитвенное почитание не получило широкого распространения в Православной Церкви, есть воля святого. Сейчас, как и в евангельские дни, он безмолвно присутствует в жизни верующих, как бы умалившийся до полного самоотвержения и уничижения перед Тем, Кто рос оберегаемый его любовью и Кто Сам возлюбил мир до крестной смерти и спас его от уз греха и тления. Но, как написал, цитируя Священное Писание, автор жития другой великой святой, большую часть жизни проведшей в безвестности, «тайну цареву прилично хранить, дела же Божии открывать и проповедовать похвально». Ибо «может ли не быть особенно близок к престолу Божьему, может ли не иметь к нему особенного дерзновения тот, кто считался земным отцом Христа, был верным хранителем Пресвятой Девы и так свято исполнил относительно Иисуса – Младенца, Отрока, Юноши – возложенный на него Провидением долг?»[8]

Глава 1

«Преемство царей»

Если для других важно заимствовать нечто к своей славе у предков, то для него важнее, что, подобно реке, текущей назад, от себя присовокупляет многое к славе отцов.

Славное дело – быть наследником древнего и благородного рода, в особенности если высокое духовное и нравственное сознание сподвигло его членов на великие дела, а они определили вехи его истории. Хотя безверие современников не оправдывается недостоинством предков, а добродетели родителей не всегда приводят к вере детей, в то же время в факте принадлежности благородному роду содержится нечто значительно более важное, чем принцип кровной наследственности. Как телесно никто не может родиться сам собою, так и внутренний облик человека формируется бессознательно воспринимаемыми штрихами под влиянием опыта предыдущих поколений, передающих от отца к сыну свои привычки, традиции, нравственные особенности, вкусы, нить культуры, связи с историей. «Каждое поколение и каждый член в поколении, – пишет свт. Григорий Богослов, – имеет какое-либо своё отличительное свойство, и о нём есть более или менее важное сказание, которое, получив начало во времена отдалённые или близкие, как отеческое наследие переходит к потомкам».

Для иудейского народа главным содержанием «благородства рода Авраамова» было обетование, данное вначале прикровенно праотцу, а затем явно его потомку Давиду, о Мессии, грядущем из его рода (Иер. 33.15; Ис. 7.13–14, 9.6–7 и др.). Промыслом Божиим последним в череде потомков этого царского рода стал святой Иосиф.

Родословие ни одного монарха в мире не может сравниться с родословием св. Иосифа в его величии! Сам Бог благоволил превознести праведность этого рода над святыми Ветхого Завета и венчать крону древа Иессеова славой выше славы царей:

– поёт Церковь в акафисте святому Иосифу[9].

Свидетельства достоверности этого родословия непререкаемы, её доказательства неоспоримы, ибо они покоятся не на человеческих преданиях, а на слове Самого Бога. Он Сам, через святых евангелистов, возжелал исчислить все поколения, которые сменились в этом роде от Авраама до Иосифа. Древность династии оценивается по количеству непрерывных смен поколений предков. Но наследник какой великой династии может сравняться в этом отношении со св. Иосифом? Св. Матфей насчитывает сорок поколений от Авраама до Иосифа, св. Лука, считая в обратном порядке от Иосифа до Адама, – семьдесят четыре.

Виктор Критский. Древо Иессеево. Ок. 1674 г. Istituto Ellenico di Studi Bizantini e Postbizantini di Venezia

Мы ещё коснёмся ниже темы разночтений в родословиях в Евангелиях от Матфея и Луки, но уже сейчас необходимо сказать, что они не должны быть поводом для недоумений. Родословия Нового Завета – это не результат изысканий биографа, стремящегося составить генеалогическое древо. Цель родословия не в том, чтобы с документальной точностью изложить историю рода, а в том, чтобы поместить евангельскую историю в контекст продолжающегося домостроительства Божия, кульминация которого наступает с приходом Того, Кто есть «с нами Бог».

Действительно, мало ценности было бы в родословии св. Иосифа, если бы его вехи не были отмечены именами людей и царского достоинства, и святости, прославляемой в веках. Среди них мы находим великих патриархов – таких как Авраам; знаменитых государственных деятелей и вождей иудеев – как Зоровавель; мудрейших монархов – как Давид и Соломон. И хотя после возвращения из Вавилонского пленения слава рода царя Давида поблёкла, а скипетр Иуды был узурпирован царём-идолопоклонником Иродом Асколонитом, тем не менее Иосиф по-прежнему оставался его законным потомком и наследником трона Иудейского царства, который Богом вместо земной знатности был

С другой стороны, согласно пророчеству Иакова (Быт. 49.10), скипетр Иуды должен был быть отнят от его рода, когда придёт Мессия, и потому ослабление последнего само по себе должно было стать зримым знамением пришествия в мир Спасителя. Эта потеря земной власти родом царя Давида произошла именно в тот исторический период, когда родился св. Иосиф, что делает его в каком-то смысле провозвестником прихода Мессии, Который обновит Давидово царство, соделав его собственным царством Бога – Церковью, которая «вовеки не разрушится» (Дан. 2.44) и которую не одолеют и врата ада (см. Мф. 16.18).

Но имя св. Иосифа стало не только ещё одним в череде прочих имён давидидов – оно стало последним в этом списке, через Пречистую Богородицу соединив царский род Давида с Царём царей, мечту о котором каждого человека – скрытую глубоко в сердце или громогласно провозглашённую устами ветхозаветных пророков – утвердил Бог Отец, назвав Его «Желаемым всеми народами» (Агг. 2.7). Вот почему личность св. Иосифа необходима для познания родословия и Спасителя, и Божией Матери: он становится как бы печатью, скрепляющей древний свиток, в котором от начала времен изложена хранимая в поколениях людей надежда на воссоединение с Богом; он – свидетель этой надежды и последний о ней ходатай.

Небесный Бог Отец благоволил, чтобы Господь Иисус Христос был рождён без земного отца, действием Святого Духа, от Пренепорочной Девы, от племени Иудова и рода Давидова. Для исполнения этого предвечного совета Он избрал стать обручником Марии, от Которой должен был родиться, Иосифа, потомка Иуды и Давида. И хотя в попытке объяснить разночтения некоторые богословы и ученые библеисты придерживались мнения, согласно которому евангелист Лука изложил родословие Божией Матери, а евангелист Матфей – св. Иосифа, более традиционным для православной церковной традиции и богословской мысли[11] является утверждение, что оба евангелиста следовали общепринятой в иудейской среде практике и передали родословия по мужской линии. Именно происхождение св. Иосифа из рода Давида даёт основание свт. Иоанну Златоусту[12], прп. Иоанну Дамаскину[13], прп. Максиму Исповеднику[14], авторам богослужебных песнопений, вошедших в последование служб на праздники Рождества Божией Матери, и бесчисленному множеству иных церковных писателей[15] говорить о Её принадлежности к тому же роду.

Согласно Закону и мужчинам, и женщинам предписывалось вступать в брак, выбирая супругов из представителей своего рода, «чтобы сыны Израилевы наследовали каждый удел отцов своих, и чтобы не переходил удел из колена в другое колено» (Числ. 36.6–9). Поэтому, зная, что св. Иосиф был потомком рода Давидова, мы понимаем, что к этому же роду принадлежала и обручённая ему Мария, и Её Божественный Сын. Согласитесь, не может не быть знаком особенной благодати то, что родословие св. Иосифа становится родословием Самого Спасителя, как и пишет евангелист: «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова» (Мф. 1.1).

Глава 2

Родители св. Иосифа

Однако при сравнении родословий в описании евангелистов возникает вопрос о причинах различия в имени отца св. Иосифа: согласно Мф. 1.16 его отцом был Иаков, согласно Лк. 3.23 – Эли (Ἠλί – в переводах на русский язык передается как Илия или Илий).

Известны три главные гипотезы для примирения этого противоречия. Одну из них, заключающуюся в том, что евангелисты излагают разные родословия, мы уже упомянули выше.

Другая, несколько более древняя сравнительно с предыдущей, основывается на законе о наследстве[16], по которому взявший за себя дочь умершего отца вписывался в потомство последнего и считался сыном его. Таким образом, в данном случае предполагается, что св. Иосиф вступил в брак с дочерью скончавшегося Иакова и через это был причислен к его роду.

И, наконец, самая древняя гипотеза, которая объясняет разногласия в родословиях, связана с так называемым законом ужичества[17]. Известна она была уже одному из первых христианских историков Юлию Африкану (ок. 160 – ок. 240 гг.). Другой церковный историк, еп. Евсевий Кесарийский (258-265-339/40 гг.), цитирует письмо Юлия Аристиду[18], где он говорит следующее. Израильские родословия составлялись либо согласно кровному родству, либо согласно закону, по которому, если некто умирал бездетным, его брат обязывался «восстановить семя» и родить от его жены детей. Это и произошло в данном случае. Мать Иосифа была замужем за Илием и, не имея от него детей, после его смерти вышла замуж за его брата Иакова, от которого и родила Иосифа. Следовательно, прав первый евангелист, который заявляет, что «Иаков родил Иосифа» (Мф. 1.16), потому что Иаков был Иосифу родным отцом; но прав также и третий евангелист, который признает отцом Иосифа Илия (Лк. 3.23), сыном которого Иосиф был по Торе[19]. Однако если Иаков и Илий были родными братьями, то, следовательно, отцом у них было одно и то же лицо, на котором оба родословия должны были бы сойтись, чего в действительности не наблюдается. Поэтому Юлий Африкан предположил, что Иаков и Илий были братьями по матери, а у неё было двое мужей, из которых один был потомком Зоровавеля по линии Рисая, а другой – по линии Авиуда; от первого родился Илий, а от второго – Иаков. Аналогично богословы объясняют различие в родословиях Салафииля (Салафиила), утверждая, что Иехония и Нирий были единоутробными братьями, оба из рода Давида, а именно: Иехония – по линии Соломона, Нирий же – по линии Нафана. Один из них, Иехония или Нирий, женился на вдове другого, и от этого брака родился Салафииль, который, будучи сыном одного по плоти, являлся сыном другого по Торе. Этот способ согласования разногласий в евангельских родословиях Юлий Африкан выдаёт не за свою догадку или чьё-либо предположение, но за свидетельство самих сродников Спасителя по плоти.

Такие построения периодически подвергаются критике за видимую громоздкость и искусственность, однако с древних времён именно это мнение прочно вошло в христианскую традицию: его упоминают свт. Григорий Богослов[20] (329–389 гг.), бл. Августин[21] (354–430 гг.), церковные авторы более поздних веков[22] и многие современные библеисты[23].