Узлы судьбы и кровный приворот (том2)

Глава 1

Холодные стены и полынная дымка

Каждый шаг давался Линь Хэ с таким трудом, словно к её лодыжкам привязали пудовые чугунные гири. Подошвы старых, стёртых туфель глухо шаркали по влажным, сочащимся склизкой влагой каменным плитам. Этот коридор казался бесконечным, уходящим в самую пасть подземного мира. Вокруг не было ни единого окна, ни одного просвета — только глухие стены из серого, покрытого лишайником гранита и редкие факелы, которые коптили, испуская удушливый, маслянистый дым. Пахло сыростью, плесенью и тем самым сладковато-тошнотворным душком, который всегда сопутствует разложению редких алхимических ингредиентов.

Тяжёлые кованые двери Обители Траволечения и Боевых Ядов захлопнулись за её спиной. Звук получился страшным — глухим, раскатистым, вибрирующим под самым потолком. Металл ударился о металл, и этот грохот эхом пронёсся по переходам нижнего яруса, на миг заглушив даже свист сквозняка. Для Линь Хэ этот стук прозвучал как удар палаческого топора по деревянной плахе. Всё кончено. Мосты сожжены. Этот звук окончательно, беспощадно и грубо отсекал её от прежней жизни. От всего, что она знала, любила и строила годами.

Она невольно зажмурилась, и перед глазами тут же вспыхнули картины её прошлого. Ещё месяц назад она носила ослепительное, сияющее золото халатов. Она была лучшей ученицей среди благородных целителей высших рангов. В Императорской Академии её окружала звенящая, сытая, безупречная роскошь. Её уважали. Ей кланялись провинциальные лекари. Профессора ставили её в пример, а сокурсники искали её расположения, заискивающе улыбаясь при встрече. Каждую крупицу этого уважения Линь Хэ зарабатывала годами изнурительной, честной учёбы. Она не спала ночами, заучивая трактаты о движении чистой ци, её меридианы работали безупречно, как часы. И всё это рухнуло за один единственный день.

Прошёл ровно месяц с того рокового утра, когда её мир превратился в тлеющее пепелище. Всего тридцать дней отделяли её текущую нищету от Расколотого Испытания Пяти Стихий. Линь Хэ до сих пор помнила леденящий душу ужас, сковавший её тело в центре сияющей арены. Она стояла перед Советом Наставников, уверенная в своей победе. Её Огненная сфера — идеальное воплощение чистой энергии — должна была подняться к куполу, закрепив за ней высший ранг. Но в самый ответственный момент, когда ци достигла пика, внутри сферы что-то надломилось. По идеальной стеклянной поверхности пошли чёрные трещины. Пламя внутри сферы вдруг начало поспешно темнеть, сжиматься, приобретая грязный, чернильный оттенок. А затем с утробным, утробным воем сфера взорвалась.

Багровое, ядовитое пламя заполнило арену. Оно не грело — оно обжигало ледяным холодом. Запретная тёмная магия, которую Линь Хэ так тщательно, так отчаянно прятала в самых потаённых глубинах своих меридианов, вырвалась наружу. Она сделала это на глазах у всей Империи, на глазах у старейшин и, что самое страшное, на глазах у её собственных родителей.

В ушах до сих пор стоял этот многоголосый крик ужаса. Наставники вскочили со своих мест, активируя защитные барьеры. Старейшины брезгливо указывали на неё пальцами. Но самым страшным ударом стали лица отца и матери. На них не было ни капли жалости, ни тени сострадания — только ледяная, расчётливая аристократическая жестокость. Клан Линь не мог позволить себе иметь дело с тёмным отступником. Позор нужно было смыть немедленно. Глава клана — её собственный отец — прямо в зале суда, не колеблясь ни секунды, взял родовой нож и перечеркнул её имя в священных свитках.

— У меня больше нет дочери, — его голос, прозвучавший в абсолютной тишине зала, был холоднее зимнего льда. — Отныне ты никто. У тебя нет рода, нет титула, нет права на наше имя. Ты изгнана.

Они лишили её всего: денег, слуг, одежды, крыши над головой. Её вышвырнули на улицу, оставив выплывать в этой жизненной грязи в полном одиночестве. А затем, словно этого было мало, её судьбу передали в руки Лорда Ядов. Линь Хэ судорожно сжала ладони под рукавами, когда воспоминание о той встрече заставило её тело покрыться мелкой дрожью. Она помнила его темную, полуподвальную лабораторию. Помнила, как этот жуткий, иссохший старик своими длинными, покрытыми трупными пятнами пальцами крепко держал её за запястье. Он хмыкал, разглядывая её меридианы, а затем начал вливать в её вены Контракт Целевой Крови.

Это была не просто магия — это было рабство. Чёрные, как смоль, чернила проклятия въедались под кожу её левого предплечья, выжигая каналы. Линь Хэ кричала, теряя сознание от дикой боли, а Лорд Ядов лишь зловеще шептал над её ухом, обдавая дыханием с запахом гнили:

— Теперь твоя ци принадлежит мне, изгнанница. Твоё тело, твоя магия, каждый твой вздох — всё это собственность факультета Ядов. Добро пожаловать на самое дно Поднебесной. Добро пожаловать в ад.

Когда она пришла в себя, на ней был только этот халат. Простой, сшитый из самой дешёвой и грубой ткани, неприятно колющий кожу. Цвет жухлой травы — цвет тех, кто копается в болотной грязи в поисках ядовитых корней. У неё не осталось ничего, кроме израненной, кровоточащей гордости.

Здешняя атмосфера буквально давила на неё физически. Вакуум отравленной энергии агрессивно пытался пробиться сквозь её меридианы, заставляя организм каждую секунду тратить остатки сил на глухую оборону. Клеймо Лорда Ядов на предплечье из-за этого пульсировало непрекращающейся, ноющей болью, напоминая, что её тело больше не принадлежит чистым истокам. Но Линь Хэ упрямо подняла подбородок. Она заставила себя сделать глубокий вдох, пропуская через лёгкие этот отвратительный воздух, и шагнула к дверям амфитеатра.

Линь Хэ заставила себя сделать глубокий вдох. Положив ладонь на массивную створку двери амфитеатра, она ощутила, как холод столетнего дерева мгновенно въелся в её пальцы. Натянув на лицо привычную, отрепетированную годами до автоматизма маску ледяного безразличия и аристократического высокомерия, она толкнула дверь. Массивная преграда поддалась со скрипом, и Линь Хэ медленно перешагнула порог, входя в полумрак нижнего яруса.

Зала встретила её удушливым, давящим полумраком. Под высоким сводчатым потолком, покрытым многовековой копотью, лениво плавали зеленоватые алхимические светляки духовной ци. Но их блёклое, полудохлое сияние было слишком слабым, оно не могло разогнать вечные сумерки амфитеатра, лишь отбрасывало уродливые, колеблющиеся тени на стены. Воздух здесь был таким тяжёлым, что его казалось можно резать ножом. Он был густо пропитан специфическими запахами этого презираемого места: едким ароматом сушёного болотного папоротника, горькой, царапающей горло пыльцой аконита и застарелым, тошнотворным душком тлена, который намертво въелся в гранитные плиты за века тёмных алхимических опытов.

Линь Хэ замерла на верхней ступени лестницы. На одну короткую, отчаянную секунду её сердце пропустило удар, а дыхание перехватило. Маска ледяного безразличия едва не треснула. Её глаза судорожно, с тайной, безумной надеждой скользнули по грубым деревянным рядам скамей, выискивая одну-единственную фигуру. Айрис. Её верную, всегда звонкую, невероятно тёплую Айрис.

Линь Хэ до самого последнего мгновения верила в чудо. Она верила, что подруга окажется здесь, что её сияющее присутствие станет той самой спасительной соломинкой, которая не даст ей окончательно утонуть в этом удушливом кошмаре. В памяти яркой вспышкой промелькнула сцена их последней встречи перед Расколотым Испытанием. Айрис тогда крепко сжимала её ладони, её глаза лучились искренней верой, а голос звенел: «Я буду там, Линь Хэ! Что бы ни случилось, как бы строго нас ни судили — мы пройдём этот путь вместе, слышишь? Я не оставлю тебя!». Линь Хэ судорожно выдохнула, вглядываясь в лица студентов. Она искала этот родной взгляд, готовая расплакаться от облегчения при виде знакомой шёлковой ленты в её волосах.

Но скамьи были заполнены чужими, грязными, незнакомыми людьми. Айрис в зале не было.

Острое, ледяное разочарование полоснуло по нервам. Её лучшую подругу на этот презираемый всеми факультет копателей грязи и боевых отравлений так и не взяли. Похоже, Айрис смогла удержаться на верхних, благородных ярусах Обители Траволечения, среди сияния золотых халатов и чистой магии. А Линь Хэ осталась стоять на самом пороге этой грязной бездны в абсолютном, звенящем одиночестве. Клятва Айрис оказалась пустым звуком. Она была предоставлена самой себе, выброшена на обочину Поднебесной, словно ненужный сор.

Сжав зубы до скрежета, Линь Хэ двинулась вниз по ступеням. Каменная крошка хрустела под подошвами её дешёвых туфель слишком громко в наступившей предлекционной тишине. Стоило ей сделать шаг, как десятки пар глаз уставились на неё. Линь Хэ намеренно выбрала самую дальнюю, неприметную скамью в углу амфитеатра, надеясь раствориться в густых тенях зала, спрятаться от этих липких, колючих взглядов. Но иллюзия уединения разрушилась в ту же секунду.

Стоило подолу её халата коснуться потемневшего от времени дерева скамьи, как сидевшие на этом ряду студентки испуганно и брезгливо встрепенулись. Словно рядом с ними села не сокурсница, а зачумлённая, разлагающаяся заживо или восставший из могилы мертвец, они демонстративно, с нарочитым грохотом схватили свои сумки, свитки и с шумом пересели на соседние ряды. Вокруг Линь Хэ мгновенно образовался вакуум — зона отчуждения шириной в три скамьи.

По залу мгновенно, подобно змеиному шипению, покатился ядовитый шёпот. Каждый смешок колол под лопатку, словно тупая игла. Линь Хэ не шелохнулась, продолжая смотреть прямо перед собой, но внутри всё заледенело от унижения.

— Глядите-ка... Неужели это та самая? Благородная Линь Хэ снизошла до нашего подвала? — прыснула в кулак невысокая девица со шрамом на щеке, косясь на неё узкими, полными злорадства глазами. — Какая честь для нас, простых смертных!

— Она самая, — поддакнула её соседка, с грохотом разворачивая потрёпанный справочник по ядам и швыряя его на стол так, чтобы привлечь как можно больше внимания. — Сын генерала вдоволь наигрался с этой породистой куколкой, вышвырнул её из постели, как только запахло жареным, а её благородные родители лишили её имени и вычеркнули из родовых свитков. И вот она приползла к нам в навозе копаться. Думает, если натянула этот чистый халат, то никто не учует вонь её позора? Отступница!

— Смотреть противно на эту высокомерную святошу, — процедила третья, злобно прищурившись и демонстративно сплёвывая на пол в сторону Линь Хэ. — Сидит, спину выпрямила, словно всё ещё во дворце Императора. Ничего, здесь с неё быстро собьют эту аристократическую спесь. Наша Обитель ломает и не таких гордячек. Скоро будет ползать у нас в ногах, вымаливая каплю противоядия.

Линь Хэ слышала каждое слово. Каждая реплика била под дых, заставляя кровь стынуть в жилах, но её лицо оставалось неподвижной каменной маской из льда. Она смотрела прямо перед собой, на пустую медную кафедру Наставника, и только пальцы, сжатые в кулаки под широкими рукавами, выдавали её истинное состояние. Ногти с такой силой вонзались в кожу ладоней, что она физически ощущала, как под ними проступает горячая кровь. Эта тупая боль отрезвляла, не давала слезам вырваться наружу.

Она была слишком красива для этого убогого, мрачного места. Её идеальная, бледная фарфоровая кожа, утончённые черты лица и безупречно прямая, гордая осанка вызывали у этих оборванных, озлобленных дочерей провинциальных лекарей лишь удушливую, глухую зависть. На факультете ядов красоту презирали, считая её фальшивой маской, скрывающей слабость и гниль.

А вот мужская половина зала реагировала совершенно иначе. Парни — отпрыски обедневших военных кланов и столичные гвардейцы низших рангов — зашевелились и заулыбались, как только Линь Хэ заняла свое место.

— Эй, Шин, глянь, какая куколка к нам спустилась, — негромко присвистнул высокий парень со шрамом на ладони, развалившись на скамье чуть ниже и нагло, не мигая, уставившись на её грудь. — Я бы не отказался проверить, так ли хороши её меридианы, как болтают в казармах Гвардии. Говорят, благородные девицы из высших рангов в темноте светятся от избытка ци. Как думаешь, проверим её сегодня ночью в заброшенном крыле?

— Заткнись ты, придурок! — буркнул его приятель, испуганно втягивая голову в плечи и тупясь в свой свиток. Он затравленно огляделся по сторонам, словно проверяя, не слушает ли их кто-то посторонний. — Ты дурак или жить надоело? Совсем мозги высохли от испарений мышьяка? Забыл, КТО её бывший? Фэн до сих пор командует половиной наших выпусков! Его ищейки повсюду. Если он узнает, что ты хотя бы дышал в её сторону или сально шутил, он тебе меридианы наизнанку вывернет и скормит болотным тварям. Пусть эта падшая девка сидит одна, её позор заразен, к ней даже прикасаться опасно для жизни.

Имя «Фэн», сорвавшееся с чужих грязных губ, обожгло Линь Хэ сильнее, чем вспышка Огненной сферы. В ушах на мгновение оглушительно зашумело, заглушая шорох перелистываемых страниц. Фэн. Тот, кто клялся ей в верности под цветущими персиками Императорского сада, обещая защитить от любых бурь, теперь стал пугалом, которым отступники из Обители Ядов пугали друг друга. Он предал её первым, едва Совет Наставников вынес приговор. Неужели его тень будет преследовать её даже здесь, на самом дне Поднебесной? Линь Хэ сильнее сжала пальцы, мысленно возводя вокруг своих чувств ледяную стену. Фэн остался там, наверху, среди сияющего золота халатов. А она здесь. И теперь они враги.

Пока по рядам перекатывались эти волны удушливой ненависти и липкого мужского внимания, двери на нижнем ярусе с грохотом распахнулись. В зал вошёл старый Наставник Гун. Его тяжёлая трость с медным набалдашником глухо, размеренно застучала по гранитному полу: тук... тук... тук.... Этот звук мгновенно заставил амфитеатр замолкнуть. Студенты испуганно подобрались, выпрямляя спины и поспешно пряча шпаргалки.

— Сели все, — хрипло, прокуренным голосом бросил старик, даже не глядя на притихшую толпу. Он с грохотом опустил на кафедру пыльный, обтянутый человеческой кожей алхимический фолиант. — Сегодня мы открываем раздел боевых отравлений Западных провинций. Хватит протирать штаны и тратить мои нервы. Достали свитки, пишем формулу концентрации аконита...

Старик обвёл зал тяжёлым, полуслепым взглядом, от которого у многих перехватило дыхание, и внезапно остановился на девице со шрамом на щеке, которая только что громче всех издевалась над Линь Хэ.

— Эй, ты, потаскуха из клана Чжоу, — Гун резко ткнул в её сторону острым концом трости. — Раз уж у тебя рот не закрывается до начала лекции, назови мне точные пропорции змеиной желчи для стабилизации корня аконита при кипении. Живо. Если ошибешься — вылечишься сама, без магии.

Девица со шрамом мгновенно побледнела, её спесь испарилась. Она начала судорожно, со скрежетом листать свой потрёпанный справочник, путаясь в страницах и едва не рвя бумагу дрожащими пальцами.

— Я... я думаю... Наставник... Пропорция должна быть один к трём... Или, может быть, два к одному при высокой температуре... — пролепетала она, испуганно сжимаясь под его суровым, презирающим взглядом.

— Мусор, — выплюнул Гун, и по залу разнёсся его разочарованный, хриплый вздох. Он с силой ударил тростью по кафедре. — Абсолютный, безмозглый мусор. Факультет Ядов утонет в собственной глупости из-за таких, как ты. Минус три балла ци твоему клану. Кто-нибудь в этом Богом забытом подвале вообще открывал свитки до начала лекции, или вы все пришли сюда просто сдыхать?

Линь Хэ опустила глаза, глядя на чистый пергамент. Она знала точный ответ. Один к четырём. Причём желчь должна быть взята у болотной гадюки, пойманной строго в период осеннего равноденствия, и вливать её нужно по капле каждые три удара сердца, иначе яд мгновенно разъест медный котел и превратит легкие алхимика в кашу. Этот ответ родился в её голове автоматически — сказывались годы лучшей учёбы в Императорской Академии.

Ей безумно, до дрожи в коленях хотелось встать. Хотелось чётко, громко, с идеальным аристократическим произношением выдать эту формулу, заставив старого Наставника заткнуться, а этих провинциальных тварей — задохнуться от собственной беспомощности и зависти. Ей хотелось доказать, что даже на дне она остаётся лучшей. Но Линь Хэ переборола этот порыв. Она крепче сжала деревянное перо. Она слишком хорошо понимала: покажи она свои знания прямо сейчас, это вызовет лишь новую, ещё более агрессивную волну ярости и издевательств. Изгоев здесь не любили, а умных и красивых изгоев ненавидели вдвойне.

монотонный, скрипучий голос Наставника Гуна продолжал плавать под сводами амфитеатра, смешиваясь с шорохом перьев по бумаге и ленивым потрескиванием. Линь Хэ сидела неподвижно, уставившись в пустой лист своего свитка. Чернила на кончике её пера успели окончательно засохнуть, превратившись в тёмную, глянцевую корочку, но она не находила в себе сил сделать даже первую запись. Каждый вдох в этой душной, пахнущей тленом зале давался с трудом. Меридианы в её левом предплечье глухо, мучительно пульсировали — Контракт Целевой Крови, намертво запечатанный на её коже чёрным клеймом Лорда Ядов, забирал слишком много духовных сил на адаптацию к новому факультету. Защитные барьеры её организма трещали по швам от грязной местной энергии.

Внезапно по левую руку от неё раздался тихий, нарочито небрежный шорох шёлка. Кто-то бесцеремонно опустился на пустую скамью прямо рядом с ней — в ту самую «зону отчуждения», которую все остальные обходили стороной.

Линь Хэ не повернула головы. Она лишь сильнее сжала зубы, ожидая очередной порции издевательств или грязных шёпотков. Но сосед не спешил язвить. Он лениво развалился на грубой деревянной скамье, подпёр подбородок ладонью и стал открыто, с вызывающей улыбкой рассматривать её идеальный, точёный профиль.

— Знаешь, — негромко, с мягкой и дерзкой усмешкой произнёс он, косясь на кафедру Наставника, — эта старая плесень Гун будет бубнить про процентное соотношение аконита и змеиной желчи ещё часа два, не меньше. Его лекции усыпляют даже боевых гадюк в подвалах. Ты ведь Линь Хэ, верно? Слышал о твоём... ярком выступлении на площади. Картинка была захватывающая.

Линь Хэ медленно повернула к нему лицо. Её взгляд был мёртвым, ледяным блоком, который обычно заставлял трусливых сокурсников тупиться в пол и испуганно отсаживаться. Но парень даже не моргнул. В его глубоких карих глазах горел опасный, весёлый огонёк, а тёмные волосы были растрёпаны так, словно он только что вернулся с тренировочного плаца после тяжелого боя. На его халате цвета жухлой травы не было благородных вышивок, но сидел он на его широких плечах безупречно. От него веяло странной, дикой уверенностью.

— Если ты пришёл сюда, чтобы попрактиковаться в остроумии за мой счёт, гвардеец, то лучше найди себе другой ряд, — процедила она, и её голос звенел как надломленная сталь. — Здесь и без тебя слишком душно. Оставь меня в покое.

Парень тихо, бархатисто рассмеялся. Этот смех неожиданно показался Линь Хэ странно тёплым посреди этого леденящего склепа сокурсниц. В нём не было той ядовитой слизи, к которой она успела привыкнуть за последние дни.

— Попрактиковаться в остроумии? Ну уж нет, — он перевёл взгляд на её губы, и в его глазах промелькнуло чистое, мужское восхищение, смешанное с азартом. — Мне плевать на то, о чём кудахчут эти провинциальные курицы на верхних рядах. Я Ариан, кстати. И я просто вижу, что ты сейчас либо упадёшь в обморок от этой вони, либо кого-нибудь убьёшь своим ледяным взглядом. Пойдём отсюда. Кой-что покажу. Здесь неподалеку есть место, где можно дышать.

— С ума сошёл? — Линь Хэ едва заметно нахмурилась, покосившись на Наставника, который как раз засыпал какой-то серый порошок в медный котел на кафедре. — Гун лишает баллов ци за малейший шорох. Если он поймает нас на побеге, это конец.

— Гун слеп как крот на левый глаз, а правым видит только свои склянки, — Ариан заговорщически подмигнул ей, и его загорелые пальцы на долю секунды коснулись широкого рукава её халата. — Доверься мне, падшая отличница. Рискнём? Или ты привыкла только следовать правилам, которые тебя же и растоптали?

Линь Хэ замерла, уставившись на его пальцы на своем рукаве. От этого легкого, почти невесомого прикосновения по руке пробежал странный импульс, заставив Клеймо на предплечье на мгновение затихнуть. Никто в этом зале не рискнул бы даже подойти к ней. А этот безумный гвардеец сидел вплотную, обдавая её едва уловимым запахом дорожной пыли и чистой энергии.

— Если нас поймают, я скажу, что ты взял меня в заложники, — едва слышно прошептала она, но в её глазах впервые за день промелькнула живая искра.

Этот мимолётный, дерзкий призыв к бунту неожиданно отозвался в её меридианах горячей вспышкой. Давление зала, шёпот за спиной и удушливый запах папоротника стали абсолютно невыносимыми. Линь Хэ коротко, едва заметно кивнула. Выждав момент, когда Наставник отвернулся к алтарю, Ариан бесшумно скользнул к узкой боковой двери, укрытой портьерой. Линь Хэ последовала за ним, чувствуя, как адреналин бьёт в виски. Секунда — и тяжёлая створка закрылась за ними, отрезая их от гудящего амфитеатра.

Они вышли во внутренний двор Академии Ядов — заброшенное, дикое место, куда редко заглядывали патрули Императорской Гвардии. Архитектура этого места подавляла: вокруг громоздились обломки древней каменной пагоды, чьи ярусы когда-то стремились к небесам, а теперь были расколоты временем и заросли плотным, серым, сочащимся влагой мхом. Здесь завывал пронизывающий осенний ветер, заставляя сухие чёрные листья с тихим шёпотом кружить над растрескавшимися гранитными плитами.

Линь Хэ с наслаждением подставила лицо под ледяные потоки, смывая с себя липкое ощущение позора. Ветер трепал её волосы, но холод приносил долгожданное, почти физическое исцеление — ледяной воздух остужал капли пота на её шее. Ариан прислонился спиной к полуразрушенной гранитной стене пагоды, не сводя с неё внимательного, оценивающего взгляда.

— Хрупкая... но со стальным стержнем внутри, — негромко произнёс он, вытаскивая из глубоких складок своего плаща две тонкие, аккуратно скрученные палочки тёмно-серого цвета. — Держалась там, в зале, как королева на плахе. Держи. Это спасет твои легкие.

— Что это? — спросила Линь Хэ, с недоверием посмотрев на палочку, обхватив себя руками за плечи от пробравшего её костяного озноба. В её благородном прошлом курение сушёных трав считалось уделом нищих бунтарей или беглых наёмников.

— Успокаивающая сушёная полынь, — Ариан чиркнул кремнем, искра на миг ярко осветила его резкие скулы и прямую линию носа, и кончик его палочки затеплился слабым фиолетовым огоньком. В воздух пополз густой, горьковатый, сизый дым. — Редкая штука среди наших алхимиков. Отлично глушит трупные испарения подвалов и расслабляет зажатые каналы ци. Давай, затянись, полегчает. Я знаю, о чем говорю.

Он протянул ей дымящуюся палочку. Когда Линь Хэ перехватывала её, их пальцы снова соприкоснулись, и от этого простого тактильного контакта по её коже пробежала странная, хмельная дрожь. Она поднесла полынь к губам, сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза. Горький, обжигающий дым мгновенно проник в лёгкие, вступая в яростную борьбу с ледяным холодом Контракта Целевой Крови и растекаясь по меридианам горячей, умиротворяющей волной. Та самая липкая, давящая паника, которая мёртвой хваткой держала её за горло весь этот месяц после суда родителей, начала медленно отступать, растворяясь в фиолетовом дыме. Зажатые каналы ци начали раскрываться, пропуская тепло.

— Ну как? — Ариан улыбнулся, глядя на неё сквозь полынный туман. В лучах блёклого, холодного солнца его резкий, мужественный профиль казался невероятно притягательным. В нём была та дикая свобода, которой Линь Хэ была лишена всю жизнь.

— Горько... — тихо ответила Линь Хэ, выпускала струйку сизого дыма. — Но внутри... внутри наконец-то стало тихо. Спасибо, Ариан.

— Я же говорил, — он шагнул к ней чуть ближе, и его голос опустился до вкрадчивого шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Ты совсем не похожа на этих серых крыс из амфитеатра, Линь Хэ. Ты горишь, даже когда падаешь на самое дно. Мне чертовски нравятся такие девчонки. Рисковые. Живые.

Смотря на его дерзкие, зовущие губы и чувствуя, как хмель сушёной полыни окончательно обволакивает её уставший разум, Линь Хэ поймала себя на дикой, пугающей мысли. В её иссушённом сердце, истощённом целым годом удушливого, искусственного плена с Шэнем, впервые за долгое время ярко и грязно вспыхнуло желание чистого, животного секca. Ей не нужна была любовь — любовь принесла ей только предательство Фэна. Любовь пахла кровью её разбитого сердца и шёлком высших рангов, который её предал. А Ариан... Ариан пах горьким дымом, костром и опасностью. Ей хотелось просто выжечь эту удушающую боль чужим, горячим телом. Забыться хотя бы на один час, раствориться в чужих руках, чтобы не думать о завтрашнем дне.