Агафон с большой Волги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Очутившись в вокзальной сутолоке, Агафон вдруг почувствовал угрызение совести. Еще в вагоне метро он начал раскаиваться, что зря не прочитал и порвал Зинаидины письма. Это теперь не давало ему покоя. Ему хотелось есть, но в буфет идти он не решался. В кармане было всего семь рублей – остаток мартовской стипендии. Найдя свободное на скамье место, он обнял большой чемодан и задумался.

Вокруг толпился народ. Весело переговариваясь, с корзинками и чемоданами прошли парни и девушки, уезжавшие куда-то на Урал, в сторону Оренбурга. Четыре года назад в те же края Агафон провожал семью Хоцелиусов. Помнил звучное название того города, когда изучал историю Пугачевского восстания и боевые эпизоды Чапаевской дивизии… Прошла группа солдат во главе с сержантом и скрылась в агитпункте. Из их разговора он понял, что там скоро будет демонстрироваться какой-то военный фильм.

Все шли по своим определенным делам, у каждого была своя заранее намеченная цель. А у него? Очень тянуло домой. Но об этом и думать было нельзя. Он знал, что родители не простят и не поймут его поступка. Было желание уехать на целинные земли или на какую-нибудь стройку, но куда в частности, он еще не решил, да и не было денег. Раньше он почему-то считал, что все вербовочные бюро помещаются на вокзалах. Но тут их не оказалось. Милиционер посоветовал обратиться в справочное бюро. Он сунулся туда, но там стоял длиннейший хвост очереди. Так ничего не решив, он услышал из агитпункта голос диктора, говорившего что-то о красоте Уральских гор, о богатстве совхозов и еще какие-то слова, заглушенные музыкальным сопровождением.

Взяв чемодан, Агафон вошел в переполненное военными и штатскими помещение. С экрана на него смотрел снятый крупным планом огромный бородатый козел с непомерно большими красивыми рогами. Козел был черный как смоль, с выпуклыми, широко открытыми, осмысленными глазами. Он приветственно потряс бородищей и исчез. В публике захохотали. Кадр сменился. В загоне размеренно и свирепо били друг друга рожищами несколько пар таких же бородатых козлов – черных, как настоящие черти. Их было здесь очень много. Старые козлы держались особняком.

– Здесь вы видите, – пояснял диктор, – отбракованных производителей. Они отслужили свой срок и сейчас предназначены для колбасных изделий.

Бородатые драчуны быстро растаяли. На цветном экране возникли зелено-дымчатые горы с рощами, долинами и пролесками. По желтоватым косогорам ползали отары овец, коз, медлительно разгуливал крупный рогатый скот. Сильные, рослые чабаны крутились на тонконогих красивых конях, сгоняя куда-то конский табун. Горы сменились, уступили место необъятному простору степей с разнотравьем, бескрайним морем колосящихся хлебов. И тут же высоченная стена кукурузы, а в ней две прелестнейшие девушки верхом на конях, в ярких, как полевые цветы, сарафанчиках. Мелькнувшие лица показались Агафону поразительно знакомыми, но по-настоящему разглядеть их он не успел, а может быть, и успел, только не хотел признаться, даже самому себе… На самом интересном месте кадр снова сменился. На экране опять всплыли красочные отроги гор с огромным количеством уже кипенно-белых, как комочки снега, коз, щипавших корм на желто-зеленой лужайке. Диктор пояснил, что здесь, в изумительных по красоте Уральских горах, расположен знаменитый, чуть ли не единственный в Советском Союзе совхоз по разведению племенной оренбургской пуховой козы. Из чудесного мягкого козьего пуха изготовляются, преимущественно на экспорт, роскошные платки темно-серого цвета, а также ажурные белые.

Очерковый фильм закончился обширными бахчевыми полями, где крупные белые и пестрые арбузы и золотистые, нагретые солнцем дыни лежали на изволоках, словно накатанные.

– Какой сказочный край! – проговорил кто-то из публики.

Затем начался показ военного фильма. Агафон видел его и второй раз смотреть не стал. Неожиданно для себя тут же решил, что сегодня же продаст один из костюмов и поедет именно в этот козий и арбузный уголок, взглянет на бурно текущий меж горными кряжами Урал, найдет работу – по шоферской, а может быть, и по счетной части, а там будет видно… Институт вместе с деканом и экспертом Разумовским ему так опротивели, что и вспоминать о них не хотелось. Жаль только было оставшегося там хорошего паренька, студента Сашу Амирханова, которому он положил десяток открыток с загодя написанным для матери текстом: «Жив, здоров», – и так далее. Саша обещался раз в две недели опускать в почтовый ящик по одной открытке. Агафон тактически рассчитал, что этих посланий хватит до летних каникул, а там что судьба пошлет.

Вернувшись из скупочного пункта на вокзал, Агафон купил билет на поезд «Ленинград – Челябинск», следовавший через Куйбышев, Оренбург, Орск. Вечером он уже сидел в купе с трактористами-целинниками и резался в дурачка. Народ оказался здоровый, крепкий, артельный. Нашлись и попутчики.

– Ты далеко едешь? – спросил его возвращавшийся с кавказского курорта комбайнер совхоза «Степной». Он отрекомендовался Ильей Михайловичем Полусурсковым.

– В племсовхоз, – ответил Агафон и почему-то смутился.

– На какую должность-то? – немножко окая, упорно пытал комбайнер. Он был таким же великорослым, как и Агафон. Видно было, что парень умный и опытный. На его груди поблескивал орден Ленина.

– Может, механиком… – первый раз в жизни солгал Агафон и покраснел.

– А-а-а, – протянул Полусурсков. Покосившись на шикарный костюм Агафона и на высокую, ладную фигуру, добавил: – Инженер, значит…

– Да нет, не инженер… – Агафон уже раскаялся, что сказал неправду. Но отступать было поздно.

– А что, техникум, что ли, кончил? – допытывался Илья Михайлович.

– И техникума не кончил. Просто по автоделу…

«Вот привязался, настырный», – подумал Агафон. Однако комбайнер своим простецким обращением ему понравился. Он также родственно по-волжски окал, вместо «что» говорил «чо», а вместо «прошлый раз» произносил совершенно незнакомое Агафону слово «восейка». Поразмыслив, Агафон понял, что слово это происходит из древнеславянской лексики, вероятно, от слов: «Во сей раз». Трактористы из других мест подшучивали над комбайнером:

– Восейка был поп Мосейка, а теперь другой…

– Чо галдите? Дайте с человеком поговорить, – урезонивал их Илья Михайлович.

– Ты ему лучше про своих свинюшек расскажи, – похохатывали парни.

– Над моими свинюшками не смейтесь! Сало-то лопать мастера, – не оставался в долгу комбайнер.

– Ох, любим сальцо! Это ты верно говоришь, Илюша!

– То-то и оно. Сало все жрать любят, а выкармливать не каждый…

– Расскажите, Илья Михайлович, про ваш совхоз.

– Ну что рассказывать… Совхоз как совхоз, технически богатый, свиней десятки тысяч. Даем бекон… Только порядку еще маловато.

– В чем же беспорядок?

– В убыток торгуем.

– А почему в убыток?

– Корма еще дорогие, да и хозяйничаем плохо. Я тот год как-то погнал с ребятами на станцию Кувандык пятьсот голов. Хряки откормленные, весовые, пудов по десять каждый, а то и больше. Гнать нужно тридцать километров. Только вышли на перевал, а тут как завыл буранище! Знаешь, у нас какие бураны? Жуть! Такое началось завихрение, радиатор у трактора не вижу. Ребята хрюшек гнали, а я позади на тракторе тележку тащил, чтобы подвезти какую, если умается. Тут и пошло, поехало! Хряки крупные, грузные, не только в гору лезть, по ровному месту шагать не могут. Разбрелись они у нас по косогору, начали ложиться и замерзать. Что тут делать? Посоветовались и решили забивать прямо на косогоре. Поначалу тех, которые уже стынуть начали… Поверишь ли, полосуем их ножами, а сами ревем, как поросята. До смерти жалко, какое добро калечим на снегу. Утром, когда буран утих, глянули – вся гора розовая от крови. Наложили мне полную тележку туш, и я айда на станцию, а там их у меня не принимают. Дохляков, говорят, нам приволок. Конечно, они правы, какой же это бекон! Я, не будь дурак, айда прямо в райком партии. Рассказываю, так и так. Быстро секретарь распорядился, чтобы машины и людей туда отправили. Которые живы еще были, подобрали, ну и, конечно, прирезанных раскопали…

– А зачем же гнали? – поражаясь этому рассказу, спрашивал Агафон.

– Распоряжение такое вышло.

– Можно же на месте забить и вывозить готовые туши.

– Надо соответственное помещение иметь, специалистов, раздельщиков. У нас же ничего не приспособлено. Ты вон целинников спроси, как они с петухами и прочей птицей маются. Вырастили сотни тысяч, а заготпункты не принимают, помещений не хватает и холодильников.

– Из Семипалатинска в Троицк живьем везем, а потом обратно и на базар, – подтвердил кто-то из целинников.

– Скоро петухов в Москву пехом погоним, – съязвил другой.

– Бюрократов еще столько, надо их атомной пушкой вышибать, – закончил Илья Михайлович. Желтоватое от загара лицо комбайнера помрачнело. Сидя напротив Агафона, он держался сутуло, не зная, куда девать большие, тяжелые, заскорузлые руки. Помолчав, прибавил: – Не все уж, конечно, у нас так плохо. Не каждый раз бывают такие случаи. Мяса и сала даем будь здоров, правда, дороговато еще наше мясцо.

– А как тот совхоз племенной? – спросил Агафон.

– Богатый. Козы, конечно, основное. Ну и молочные фермы есть, свиней также разводят, овец. Места там хорошие, холодная речушка Чебакла, Урал близко, воздух горный, свежий. Кругом ковыли, лесные колки, как дыхнешь, словно нарзану напьешься. Славные места. Там директором мой дружок Иван Михайлович Молодцов. Но сейчас тоже где-то лечится на курорте. К посевной-то, наверное, вернется. Нам с тобой по пути. Я до станции Кувандык, а ты немного дальше. Как только сойдешь, выходи на Аккермановский шлях. Там машин много ходит. Теперь уж, наверное, в горах-то подсохло. Зимой только тракторами ездят. Заносы такие, что ни одна машина проскочить не может… А лучше всего иди прямо на базар. Ты же днем приедешь. Там будут ихние люди. На машинах, конечно. Доберешься.

Расстались они друзьями и пообещали писать друг другу и приехать в гости.

– У меня мировая женка, – похвалился Илья Михайлович. – Дина Пантелеевна, директор школы, и дочурка Тамарка, бой-девка!

Так Агафон вступал в новую жизнь и заводил новых друзей, удивляясь той легкости, с какой он сходился с незнакомыми людьми. Так просто сошелся он и с Зинаидой, а получилось такое, отчего пришлось уехать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В дом отдыха «Большая Волга», где директорствовал отец Агафона, Андриян Агафонович, Зинаиду Павловну привез и пристроил к себе в помощницы бывший старший бухгалтер, Ян Альфредович Хоцелиус – вечный кочевник, замечательный садовод и страстный любитель природы. Уезжая на Южный Урал, он не только сдал ей свои бухгалтерские дела, но и поместил в особнячке, где до этого жил со своей семьей. Чертыковцевы и Хоцелиусы дружили. Агафон любил Яна Альфредовича за стойкий, веселый и общительный характер. Будучи подростком, все свободное время проводил с ним и младшей дочерью Ульяной на рыбалке, а во время учебы в техникуме приезжал и работал в конторе практикантом. Зинаида Павловна сидела и бойко перекидывала костяшки счетов, не обращая на Агафона ни малейшего внимания. Одевалась броско, но со вкусом. Да и не мудрено: работала в самом Париже.

В семье Хоцелиусов Гошка был своим, близким человеком. Одно время даже пробовал влюбиться в их старшую дочь, студентку Марту, миловидную строгую девушку, но как озорник и молокосос был решительно отвергнут. Зато младшая, пятнадцатилетняя, светловолосая, с васильковыми глазами девчонка, родившаяся где-то на Камчатке, могла влепить в щеку Гошке-Агафошке плотно сбитый снежок, стащить с его головы шапчонку и забросить ее на дерево или на крышу дома. Он гонялся за Ульяной, хватал за гибкую талию и швырял в сугроб. Она пинала его в грудь большими, не по размеру валенками, которые соскакивали с ее тоненьких ног и летели в разные стороны. Гошка подбирал пимы, а Ульяна, босая, в одних пуховых носках, дерзко наступала на него по пояс в снегу. Он отдавал один валенок, а за другой требовал выкуп – поцелуй в ушибленную щеку. Сама же она и придумала эту вовсе не детскую игру. Иногда, коварно показывая язычок, обманывала его и убегала; в другой раз безропотно платила выкуп… Мирно потом садились прямо в мягкий сугроб, слизывали с варежек звездные снежинки и подолгу молчали. А вокруг голубел, искрился на солнце высокий снег. Неподалеку за поляной зеленел сосновый бор. Под песчаным яром широкой белой лентой лежала скованная льдом Волга. Как истая камчадалка, Ульяна могла торчать с отцом и Гошкой с утра до позднего вечера у застывшей на лютом морозе рыбацкой лунки, вытаскивая наравне с мужчинами красноперых окуней.

«Ах ты, Волга, Волга! Какая это была счастливая пора!» – ворочаясь на полке, вспоминал Агафон. Впервые поезд увозил его от родимой реки далеко-далеко… Там, на Урале где-то, и Ян Альфредович: уехал к старшей дочери Марте, когда ее по окончании зоотехнического института послали в совхоз, где выращивали кроме другого скота племенных пуховых коз. Вскоре переехала туда и вся семья. И Гошка, уже студент планово-экономического техникума, долго скучал по Ульяне, пока не столкнулся с Зинаидой Павловной. И надо же было ему тогда кроме практики в бухгалтерии пристраститься и к автомашине, в которой он, пользуясь попустительством своего дружка заведующего гаражом Виктора, лихо катал по всяким делам и Зинаиду Павловну. Ну и… накатались! Авария произошла, когда они ездили с ней за цветочной рассадой. Надо же было врезаться в сад и в угол веранды того крайнего дома!

На домашнем судилище, перед разгневанным отцом и огорченной матерью, выгораживала его Зинаида Павловна. А он…

– Раз виноват, то уж вихляться не буду, – с непоколебимым упрямством заключил Агафон.

– Все! Не видать тебе больше машины как своих ушей, и до гаража не допущу на пушечный выстрел, – решительно заявил отец.

– Да я и сам не пойду, – насмешливо изогнув губы, проговорил Агафон и насупился. – К черту такую технику!

– А подготовка в институт? – напряженно спросила Клавдия Кузьминична.

– Автодорожный, чтобы стеклянные веранды и садики сокрушать? – язвительно заметил Андриян Агафонович. – Хватит! Пусть всю жизнь щелкает костяшками!..

– Да будет тебе, отец! Довольно! – вспылила Клавдия Кузьминична. – Давайте прекратим это судилище. Веранду он сам починит, яблони посадит.

– А машину казенную? – спросил директор.

– Старое, разбитое корыто, а не машина… Давно уж списать пора, – решительно заявила как старший бухгалтер Зинаида Павловна. Она всеми силами старалась рассеять и сгладить растерянность и тревогу родителей и угрюмое отчаяние Гошки. Опасаясь, как бы он окончательно не рассорился с родителями, она увела его к себе в комнату. Цветы у нее росли и цвели в кадках и в горшках на подоконниках.

– У вас тут как на зеленом островке, – войдя в комнату, проговорил Агафон.

– Нравится?

– Даже очень.

– Тут много всего Ян Альфредович и Мария Карповна оставили. Кровать двуспальная тоже их дар. Я ее пароходом называю. Ложусь и покачиваюсь.

Смущенный, он старался не смотреть на ее тоже взволнованное лицо. Она быстро сняла зеленую с погончиками курточку и небрежно набросила на плечи халат, оставив полуоткрытой высокую грудь и белую шею. Он был настолько разгорячен аварией, объяснением с отцом и вишневой наливкой, которой угостила его Зинаида Павловна, что смутно помнил свои и ее слова и поступки, но старался держаться и даже спросил о своем деле:

– Вы всерьез хотите произвести меня в бухгалтеры?

– Тебе же нужно поработать в конторе, ради стажа хотя бы.

– Да, да, – быстро ответил он, думая о том, что сейчас подойдет к ней и возьмет ее за руку.

– Сейчас я что-нибудь приготовлю покушать, – неуверенно проговорила она, не трогаясь с места, ясно сознавая, что говорит совсем не тем тоном и не то, что нужно. Зина была опытней его и хорошо видела, что Агафон не спускает с нее осмелевших и угрожающих глаз. Она зачем-то затолкнула ногой чемодан под кровать, колыхнув полами халата. Агафон неожиданно очутился перед нею и робко нащупал в широком рукаве халата ее мягкую дрогнувшую руку, крепко сжал, быстро поцеловал в полураскрытые губы и как угорелый выбежал из ее комнаты на улицу.

Возвращаясь по притихшему селу, Агафон осторожно крался вдоль затемненной стороны улицы, топча подошвами лунную тень. В липовом парке грустно завывал аккордеон, и звуки его сливались с неутомимыми девичьими голосами, размеренно млея в ночном майском очаровании. Миновав парк, он стащил с головы кепку, погладил горячую щеку и остановился неподалеку от пристани.

Перед ним величаво и спокойно протекала в отлогих берегах Волга, обдавая весенней прохладой, насыщенной запахами расщепленной сосны от сгруженных досок и горького дыма от сожженного в огородах мусора. Река брызнула на него радостными потоками света и звучной, на все прибрежное раздолье, граммофонной музыкой. Мимо причала, толкая высоким форштевнем вздыбившуюся волну, проходила самоходная баржа. Гулко и размеренно громыхая мощными дизелями, она приветствовала тягучим басистым гудком маленький, пузатый, но сильный буксир, тянувший навстречу просмоленный, верстовой по длине плот с тускло мигающими на нем кострами и темнеющими фигурками плотогонов.

Гошка глядел на эту красоту и не мог наглядеться. В студеном и звонком ночном воздухе соловей щелкнул лихо и словно ударил в сердце свистящей стрелой.

Агафон постоял, глубоко вздохнул, повернулся и медленно пошел через парк к дому. Тягостное желание куда-то убежать, скрыться постепенно гасло, притухало, как гаснет в рыбацкой ночи догорающий костер и потихоньку совсем затухает. Вступив в темную парковую аллею, Агафон будто погрузился в аромат расцветающей черемухи, который вдруг напомнил ему знакомый тончайший запах необычных духов и неожиданную неуемную дрожь ее горячих губ. А он убежал… И тут же где-то совсем рядом, может быть под той густолистой березой, звонкий тоскующий девичий голос, врываясь в безмятежный соловьиный высвист, пропел:

Отстала я, отстала я От стада голубинова, Потеряла навсегда Самого Любимова…

Подхлестнутый неожиданно раздавшейся песней, смысл которой напомнил ему о чем-то душевно близком, сердечном и безвозвратно утерянном, он прибавил шаг, вновь вспоминая подробности случившегося с неодолимо стыдливым волнением. К сердцу опасливо, робко подкрадывалась жалость.

«Выбежал из комнаты и даже не попрощался. Негоже так поступать, парень. Она ведь всем сердцем», – подходя к дому и замедляя шаги, подумал Агафон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Вот это река Сакмара, – когда поезд прогрохотал через мост, сказал сосед-челябинец.

За окном вагона стекленела река, недавно освободившаяся от ледяного покрова. По берегам чернели фигурки рыбаков-удильщиков. Заросли вязника и осокоря стояли еще голыми. Только густорастущий краснотал выкинул уже белесые, пухлые на вербочках почки.

– Сейчас будем проезжать Медногорск. Он совсем недавно появился на карте, – продолжал словоохотливый челябинец. – Здесь много различного металла. А вот на Гае еще больше.

Агафон слышал об этой новой грандиозной стройке и даже мечтал в свое время поехать туда вместе с Зинаидой. Случилось так, что поездка не состоялась. За последние дни благодаря новым и свежим впечатлениям он реже думал о Волге, и только напоминание о Гае заставило вспомнить о прежнем намерении.

На станцию Валиево, где он должен был покинуть вагон, поезд прибыл в полдень. Валиево оказалось не только станцией, но и большим новым промышленным городом, о котором Агафон имел очень смутное представление. Выйдя из вагона, он подхватил увесистый чемодан и с бьющимся сердцем ступил на незнакомую ему степную землю. Ведущая к центру улица была вымощена булыжником. Как и всюду, где проезжал Агафон, гордо возвышались над недостроенными зданиями портальные краны с качающимися на тросах люльками. Дома здесь почти все были побелены или покрашены в розоватый цвет, придававший им уютный и приветливый вид. Проходя мимо одного из таких зданий, Агафон неожиданно увидел коричневого цвета вывеску: Валиевский районный Комитет КПСС.

Две девушки в высоких мохнатых шапочках, не дойдя до Агафона, свернули в открытые двери и, шмыгнув мимо милиционера, исчезли под вывеской. Агафону вдруг тоже захотелось пойти вслед за девушками.

«Вот в пику этому величественному верзиле старшине в аккуратной шинели возьму и зайду», – подумал Гошка и, демонстративно шлепая башмаками по тротуару, круто повернул к райкомовским дверям. Милиционер только покосился на чемодан и тихо направился в другую сторону.

Поднявшись по каменным ступенькам на первый этаж, Агафон свернул направо и зашагал по ковровой дорожке вдоль коридора к блестевшей впереди дощечке, которая извещала, что за этими клеенчатыми дверями находится первый секретарь райкома КПСС А. Н. Константинов. Чуть пониже – прием посетителей, но когда именно принимает товарищ Константинов, обозначено не было. Такое объявление Агафону было по душе. Как-то после техникума, работая в своей районной газете, он привык к частому общению с партийными и хозяйственными работниками, поэтому смело вошел в приемную. Еще будучи сотрудником редакции, Агафон возненавидел секретарш. Они как будто были рождены для того, чтобы всеми силами изолировать начальника от посетителей. Увидев в приемной секретаршу в мохнатой шапочке, он поздоровался с нею как можно суше, с заранее предвзятым мнением.

– Вы откуда, товарищ? – глядя на него снизу вверх, словно воробушек на колокольню, спросила мохнатая шапочка.

– Из Москвы, – как можно более солидно и твердо ответил он.

Девушка взглянула на его внушительную, в драповом пальто, в мягкой шляпе фигуру и задержала глаза на большущем чемодане с необычного вида металлическими застежками. Чемодан был кожаный, импортный, подаренный Зинаидой, когда Агафон ездил сдавать экзамены в институт. Вещь была явно заграничного происхождения и не менее авторитетная, чем ее молодой, но густобровый и сердитый в очках владелец.

– Вы не из Цекамола? – приглушенно-вежливым голоском спросила девица.

– Нет, – улыбчиво, не без иронии ответил Агафон и внушительно добавил, что ему безотлагательно хочется видеть первого секретаря райкома.

Девушка упорхнула в кабинет и тут же вернулась, незаметно прихорашиваясь перед спрятанным в приоткрытом столе зеркалом.

– Можете проходить. Антон Николаевич один. Чемодан поставьте в уголок.

– А ежели у меня там бомбы?

– Ну и что? – спокойно ответила она. – Взлетим на небо, как сказал ангел, у которого были отрезаны крылышки.

– О! – удивился Агафон и, поблагодарив смелую секретаршу, вошел в кабинет.

– Проходите, садитесь.

Невысокий плотный мужчина в темно-сером костюме под цвет седеющих волос взглянул на него и сам сел в кресло.

– Слушаю вас, молодой человек, – приглядываясь к Агафону, неожиданно добродушно проговорил секретарь райкома.

– Извините… Я к вам совершенно случайно…

Почувствовав всю нелепость своего визита, Агафон смущенно умолк.

– А вы не извиняйтесь, ближе к делу, – улыбнувшись, сказал Константинов.

– Зашел поговорить насчет работы, – разом выпалил Агафон.

– Какой работы? – Антон Николаевич склонил седую голову набок и стад рассматривать посетителя еще более внимательно.

– А какая найдется! Мне бы хотелось поехать в Чебаклинский племсовхоз, – признался Агафон.

– Почему именно туда?

Агафон рассказал все, начиная с того, как окончил экономический техникум и даже побывал на внешнеторговском факультете. Умолчал только о личных делах, но мог бы рассказать и про это. У секретаря было такое лицо, что Агафон мог доверить ему любую тайну. Слушая бывшего студента, он вскакивал и принимался весело смеяться, отдельные комические эпизоды – вроде стычки с редактором Карпом Хрустальным – просил уточнить и повторить. Об оставлении Агафоном института сказал:

– Необдуманно поступили, дорогой товарищ, необдуманно!

– Не мог иначе, – оправдывался Агафон.

– Что значит не мог? Глупости, брат, глупости! – возражал Антон Николаевич. – Знал ведь, куда поступаешь?

– Знал, – сумрачно ответил Агафон.

– Но вообще учиться думаешь?

– Непременно. Оставил документы в заочном планово-экономическом. Это мне ближе к сердцу, чем трясти внешнеторговские шкурки.

– Дело не только в шкурках…

Секретарь райкома позвонил секретарше, попросил принести чаю. Придвинув один стакан себе, другой Агафону, вдруг неожиданно предложил:

– Хочешь работать секретарем редакции в нашей районной газете?

– Что вы! – растерялся Агафон и едва не выронил из рук стакан.

– Имей в виду, газета на четырех полосах.