Амнезия, или Фанера над Парижем

Невропатолог таращит на меня глаза, потом хлопает себя ладошкой по лбу и заявляет, что, видимо, я лежал где-то в больнице с расстройством психики. «Такое бывает после перенесенного стресса» – добавляет он в ответ на мой вопросительный взгляд и поче-му-то подмигивает. Меня это никак не ориентирует и он, признается, что он, в сущности, психиатр. Некоторые пациенты пугаются, когда узнают его специальность, потому приходится маскироваться под невропатолога. Мое бесстрастное отношение к его профессии видно располагает и он принимается подробно втолковывать, почему он ищет все эти зацепки – все для того, чтобы можно было как можно скорее внедрить меня в привычную среду, где знакомые люди, предметы, обстановка вернули бы мне память.

Видимо, он и в самом деле принимает меня за дурочка. Любому, даже не очень здравомыслящему понятно, что на деле всем им до лампочки чем я занимался, как меня звали. Так же как и мне. «Привычная среда», которую нам никак не определить, совсем не нужна мне и уж тем более не привычна. Видимо убедившись в отсутствии моей заинтересованности в конечном результате, психиатр принимается стращать меня трудностями, с которыми я столкнусь, если не вернусь туда, откуда пришел. При этих доводах я едва не предложил ему вернуть меня туда, куда я недавно посылал своего соседа. Чего уж на полпути…

Психиатр прерывает мои фантазии на самом приятном месте…

– Вы испытываете какие-нибудь желания по утрам?

– Как все…, – недопонимаю я, о чем он.

– Сны то какие-то видишь? С женщинами.

– Еще мне не хватало снов с женщинами! И без того сплошные кошмары …– уже со страху вру я.

Психушник недоверчиво ухмыляется.

– И что, желаний никаких не возникает?

– Возникает, – уже злюсь я. – Пописать …

– Да?! А вот у меня несколько иные сведения, – наглеет психушник.

– Какие? – настораживаюсь я.

– Слово секс, вам знакомо?

– Ну, как будто, – бормочу я силясь припомнить что это, на самом деле, такое.

– Вам надо будет еще сдать кое-какие анализы, – после некоторой паузы заключает психоспециа– лист.

– Какие еще? – артачусь я. лист

По-моему, за долгие дни, проведенные здесь, я сдал все что можно.

– Жидкость из железы.

Не знаю, чем мне это грозит, зачем это, и пожимаю плечами. По сути, я уже согла-сен на любые процедуры, только бы не за дверь…

– Это не слишком неприятно, даже наоборот, – хмыкает урод, поднимаясь из-за сто-ла. К тому же результат поможет прояснить некоторые отклонения, если они есть.

Процедура обещанная быть приятной удовольствия мне не приносит. В тесной ординаторской меня ставят на топчан обтянутый клеенкой на четвереньки, спускают пижамные штаны и наш верзила, натянув на одну руку резиновую перчатку, пристраивается сзади. Почему-то долго присматривается, как-будто вспоминает, что за объект перед ним. Я с тревогой оглядываюсь, не забылся ли мужик, как что-то грубое внедряется в мои внутренности. Я, уже в панике, опускаю голову и пытаюсь рассмотреть, что там делается, за кормой.

Понять что-либо, невозможно, но мне удается убедиться, что ширинка на брюках гладиатора застегнута. И еще я вижу, как с моего вдруг увеличившегося отростка отделилась и упала в склянку капля мутной жидкости, другая… Болезненное ощущение, как ни странно, собирает все мои разрозненные волнения, сомнения и догадки вокруг этого приложения в единый фокус, но не вдохновляет. Если, таков же по восприятию и секс, видал бы я его…

Рецидив от процедуры не заставляет себя ждать. Следующей же ночью, стоило только закрыть глаза, как меня начинает доставать видение из ванной комнаты. Абсолютно не понимаю что этой женщине нужно от меня, я даже не помню ее лица, но откуда-то наезжает нестерпимое желание прикоснуться к ее глянцевому телу. Уже не просто поглазеть, но и потрогать, кончиками пальцев вздыбившиеся холмики груди, напрягшийся живот, коснуться ее коленей и скользнуть между ними…

На этом фрагменте меня начинает трясти. Наверное, там что-то кроется. Может быть в той, прошлой жизни я уже проделывал что-то подобное? Наверняка этот верзила своими процедурами что-то повредил во мне… Лежать плаcтом больше нет никаких сил и я поднимаюсь. Еще не знаю зачем.

Соседи лежат, закутавшись в свои одеяла словно мумии. Выглядываю за дверь, убеждаюсь, что путь свободен и крадусь в сторону ванной комнаты. У зеркал я мельком взглядываю, чтобы убедить себя, что мне ничего не светит, но удручающее впечатление от созерцания уже не убеждает, и даже напротив, я кажусь себе аполлоном. Кой черт ме-ня несет в ванную, не знаю, даже с поврежденной головой нетрудно догадаться, что вряд ли я вновь увижу ту же картинку, и вряд ли кто-то меня там ждет.

Пробираюсь осторожно, стараясь не создавать шума. Наверное, меня можно принять за привидение. По пути пытаюсь сообразить, что я стану делать, если случится невероят-ное и уборщица вновь окажется там. Просто посмотреть? Где-то я уже слышал о такой странности, но мне не вспомнить слово, которым оно обозначается.

Наверное, от возбуждения я не сразу нахожу нужную дверь, но рядом с одной из них замечаю ту саму швабру. Прислушиваюсь и различаю какие-то звуки, вовсе не похожие на шум воды …

Я оглядываюсь в сторону стола с включенной настольной лампой, где обычно восседает дежурная медсестра. Убеждаюсь, что ее на месте нет, и уже без опаски ищу какую-нибудь щель или замочную скважину, чтобы заглянуть внутрь. Не нахожу ни того, ни другого и осторожно толкаю дверь. Она подается и, в образовавшийся проем я вижу, что никакая это ни ванная, а процедурная, где у меня брали анализы, а прямо передо мной волосатый зад здоровенного мужика, стоящего перед топчаном, его обросшие кривоватые ноги, внизу, сбившиеся гармошкой брюки. Здесь же чуть в стороне белый скомканный халат, на кармашке которого вышито сердечко. Даже не видя его лица я узнаю нашего верзилу. По обе стороны его обезьяньей спины покорно раскинуты белые женские нож-ки. У кого-то берет анализы. Только в другой позе и, похоже, из другого места. Представляю, какие страдания она испытывает. Сочувствую бедняжке, но осторожно прикрываю дверь. Лечебные процедуры…

В постели мои соболезнования неожиданно переходят в желания самому брать анализы вместо верзилы. Зажмуриваю глаза, чтобы поскорее заснуть – не получается. Открываю их снова и уже совсем ничего не понимаю. Вроде бы та же палата, но интерьер немного не тот, наверное из-за слабого освещения, кровать соседа под другим углом и сам он преспокойно дрыхнет под одеялом в вольной позе… Или я уже умудряюсь забывать то, что было минуту назад? Или попал в чужую палату? Или наоборот раньше был в чужой? Смотрю вниз, вижу свои тапки. Значит я на своем месте. Похоже, что я никуда и не выходил. Теперь мне не уснуть определенно. Поднимаюсь, и осторожно выбираюсь в пустынный коридор. Убеждаюсь, что в коридоре один снова крадусь к ванной комнате. У двери прислушиваюсь. Тишина. Осторожно открываю дверь.

Никакая это не процедурная. Обыкновенная ванная комната. Из душевой сетки капает вода, отчего на эмали ванны пятно от въевшейся ржавчины. Пытаюсь сосредоточиться и вспомнить, в какой стороне процедурная. Ну да, вот и она. Швабры, которая стояла тут только что, нет. Прижимаюсь ухом к двери и вздрагиваю от неожиданно зазвучавшего с противоположной стороны женского голоса. Передо мной медсестра с вытаращенными глазами и вопросительным выражением лица. Несмотря на воинственность ее позы, она не производит впечатления агрессора. Скорее наоборот. Не вникая в слова, я понимаю, о чем она ведет речь, однако уйти так и не разобравшись с собственными проблемами, не могу.

– Там я оставил…, – бормочу я и тычу пальцем в дверь.

– Что вы там оставили?! – уже менее решительно спрашивает женщина, толкает дверь и щелкает выключателем.

В комнате никого. Топчан аккуратно застелен простыней. На полу, только эмалированный тазик, прислоненный к стене. Я оборачиваюсь. Женщина смотрит на меня с издевкой. Я хочу сказать ей, что ошибся (должен же я как-то выкручиваться), но вижу на нагрудном кармашке ее халата вышитое красное сердечко. Я присматриваюсь внимательнее к медсестре. Она еще молода и неплохо сложена. Признаков испытанных страданий при сдаче анализов обнаружить не удается. Разве что она не успела застегнуть ворот, и он лишь частично прикрывают вздыбившиеся холмики приличных размеров. Мой взгляд соскальзывает в ложбинку между ними и почему-то застревает там. Я чувствую какое-то беспокойство, Она перехватывает мой взгляд и пытается застегнуть пуговицу. Теперь мне уже почти не видна ложбинка.

– Не надо, зачем вы…, – бормочу я и снова расстегиваю пуговицу.

Медсестра ошалело хлопает глазами, и щеки ее розовеют.

– Муж-чина! – как-то особенно выразительно, с акцентом на «ч» выводит она и по выражению ее сузившихся глаз я понимаю, что делаю что-то не так.

– Извините, – бормочу я, пытаюсь исправить ситуацию, но она вдруг резким движением бьет меня по руке.

– Вы маньяк?! –

Я догадываюсь, что слово, которым она обозначила меня, определяет что-то предосудительное, отступаю назад, задеваю прислоненный к стене эмалированный тазик и он, соскользнув по кафелю, грохает так, что сестра хватается за щеки.

– Господи, мы же всех разбудим, – шипит она, хотя теперь-то переходить на шепот не имеет смысла.

Я почти на цыпочках выхожу за дверь и слышу вдогонку голос медсестры.

– У меня же все равно скоро смена.

По дороге к своей кровати я пытаюсь вникнуть в ее слова, но так ничего и не поняв забираюсь под одеяло. Причем тут смена…

На другой день верзила сообщил мне, что анализ показал мою полную недееспо– собность.

– В чем? – не понимаю я.

– В производстве детей.

Я не могу въехать в проблему и таращу глаза на верзилу.

– Зачем их производить?

Верзила хмыкает, качает головой, потом неожиданно соглашается.

– Может и незачем.

Я надеюсь, что разговор окончен, но он, вместо того, чтобы отвалить усаживается у моей кровати.

– Может быть, они у вас были или есть?

Не знаю отчего, но этот детина все больше раздражает меня. Я с трудом сдерживаюсь. Чего на меня так таращиться, словно я партизан и должен сообщить какую-то тайну!

– Нет у меня никаких детей, – цежу я сквозь зубы.

– Ну а женщины?

– Что женщины? – теперь уже совсем не понимаю я.

– Женщины у вас были?

– И что с ними делать? – уже не без умысла спрашиваю я.

– С кем?

– Ну, с женщинами.

Мои сволочные соседи принимаются ржать. Верзила тоже хихикает как дурачок.

– Ну да, – напрягаюсь я. – Брать у них анализы.

Мужики веселятся так, что скоро попадают с кроватей.

– Как вы прошлой ночью брали в процедурной, – уже со злости вставляю я.

– У кого? – перестает сиять верзила.

– Ну, у дежурной медсестры. У нее тоже сердечко на кармане, – я киваю в сторону сопровождающей его адьютантши.

Худощавая едва не роняет свою папку и краснеет. Мои соседи начинают подвывать и я толком не понимаю, что отвечает мне доктор, но по тому, как он качает головой, а потом кладет свою безразмерную ладонь на мою голову понимаю, что допрыгался. Я даже опасаюсь, как бы он мне ее не оторвал.

– Вы мне еще подмигивали, – не сдаюсь я.

Подождав когда все успокоятся он принимается втолковывать мне что у меня галлюцинации, возможно, это просто рецидив на курс лечения, это пройдет, мне лишь следует как следует высыпаться. Волноваться не надо, ничего опасного в результатах не вы-явлено, а в последнем анализе тоже ничего необычного, особенно для моего возраста. Но, в любом случае это уже не их профиль. Здесь для меня сделали все что могли. Сообщение о том, что они сделали для меня все, что могли, означает, моя песенка спета.

Попытка уснуть не удается даже когда публика успокаивается и свет переключают на дежурный. У меня вдруг, непонятно на какой почве, возникает желание пробраться на пост дежурной сестры. Зачем, я толком понять не могу, да и вряд ли этой ночью снова де-журит та, вчерашняя. Самое смешное, что мне определенно хочется еще раз заглянуть в ее расстегнутый ворот. Не знаю зачем, но хочется. Пытаюсь призвать разум, но уговорить себя не удается. Я вылезаю из под одеяла, но подняться не успеваю. В приоткрытой, полупрозрачной двери проскальзывает какая-то тень и в палате бесшумно, словно приведе-ние появляется та, к которой я собрался. Она направляется прямо ко мне и, подойдя, пытливо смотрит в лицо.

– Не спите? – шепотом говорит она, и наклоняется надо мной.

Ворот ее халата расстегнут так же как вчера и в такой позе ложбинка мне видна ку-да глубже. Чувствую, что руки мои становятся неуправляемыми. Хоть связывай. Опасливо поглядываю на ее, похоже улыбающееся лицо. От нее пахнет чем-то ароматным, губы подкрашены.

– Снимайте штаны, – шепчет она.

– А вдруг не получится, – почему-то сомневаюсь я.

– Все получится, – убеждает сестра.

Только сейчас замечаю в ее руках подносик, а на нем шприц.

Предметы не вдохновляют.

– Зачем?

– Для удовлетворения. Чтобы лучше спали. И ничего не выдумывали.

– И что я должен вот так, ни за что страдать?

– А за что бы вы хотели пострадать? – берясь за шприц, улыбается она. – Ведь вы же ничего не можете.

– С чего вы взяли?

– Из вашей истории. Я подумала вначале, что вы и правда маньяк.

– Какой истории? – напрягаюсь я.

– Вашей.

Я не знаю, что она имеет в виду.

– А маньяк это, как будто, плохо…, – бормочу я.

– С какой стороны посмотреть, – хихикает медсестра.

Я пытаюсь прикрыть глаза, но волшебная ложбинка продолжает торчать передо мной, и я открываю их снова.

– Можно потрогать? – неожиданно для себя спрашиваю я.

Она, взглянув мне в лицо замирает, в ее глазах появляется что-то теплое, потом вдруг, отставив подносик, расстегивает еще одну пуговицу и подается ближе.

Пальцы у меня дрожат, но я чувствую теплую, нежную кожу. Я пытаюсь обхватить холмик всеми пальцами, прикоснуться губами, но какой-то шорох все портит – сестра выпрямляется, оглядывается и грозит мне пальцем.

– А вдруг в истории какая-то ошибка…

Потом она заставляет меня лечь на живот и сама оттягивает резинку моих пижамных штанов. Я зажмуриваюсь в ожидании тех же ощущений, какие испытал на сдаче анализов, но боль совсем другая и в другом месте. Я чувствую, как пальцы сестры поглаживают мою ягодицу, затем осторожно и неспешно натягивают штаны на прежнее место. Поднявшись и собирая свои склянки, сестра неизвестно к чему роняет:

– Я ведь не замужем.

Уже в проходе она оборачивается.

– А сердечек на карманы нам нашила внучка старшей. Она ходит в кружок рукоделия. Вот и развлекалась. Чем бы дитя ни тешилось…

Я уже вообще ничего не понимаю, порываюсь что-то прояснить, но чувствую, как тяжелеют мои веки и отнимается язык.… Наверное, к лучшему.

Следующим утром на обходе свита сопровождающих врача многочисленнее, чем в предыдущие дни. Кроме постоянных членов команды здесь невропатолог и какая-то молодая женщина с улыбчивым лицом и бархатным взглядом. В нем проскальзывает что-то вызывающее у меня настороженность. Фигура девушки, перехвачена по талии короткого халатика. У нее не очень высокая грудь, изящная шея… Явно не из нашего отделения. Она и невропатолог держатся немного особняком. Девушка слушает, а невропатолог что-то рассказывает ей и оба почему-то поглядывают в мою сторону. Конечно же, он рассказывает обо мне и наверное какую-нибудь гадость. Я начинаю нервничать и уже готов прервать вруна, как женщина вдруг начинает улыбаться. У нее улыбка удава присмотревшего кролика и теперь я точно знаю, что пришла она по мою душу. И так же как того обреченного меня пробирает дрожь нестерпимого желания быть проглоченным. Я уже готов упасть на четвереньки и ползти к ней, но неожиданно она отворачивается и удаляется вслед за компанией. Я еще некоторое время ревностно наблюдаю, как она останавливается, то у одной, то у другой кровати. Невропатолог продолжает свое словоблудие, из которого не понять абсолютно ничего. Девушка больше не оглядывается в мою сторону и мне остается созерцать ее сзади. Смотрю с таким напряжением, что начинает казаться, что ее одежда соскальзывает на пол. Я уже вижу ее обнаженное тело – изящную талию, выразительные ягодицы, стройные ноги…

Картинка не оставляет меня в покое весь вечер. Меня пугает эта дурацкая навязчи-вость. Уже за полночь вспоминаю о бумаге и карандаше, которые сунул в тумбочку и, опасливо оглядевшись, осторожно вынимаю их. Моя медсестра, моя уборщица она же девушка с бархатным взглядом сливаются в один флакон, и я тщательно обвожу очертания обнаженной женщины. Она лишь полуобернулась ко мне, не видит, чем я занимаюсь, и я долго оглаживаю дрожащим кончиком карандаша впадинки и выпуклости ее изумительного тела…

– Идите пить аминазин! – слышу я сквозь сон.

Я открываю глаза и не могу понять, где нахожусь. Совсем другой, высокий потолок. Это явно не тот, с которым я уже сроднился и под которым засыпал. Приподнимаю голову и вижу ряды кроватей с железными спинками. Некоторые аккуратно застелены и пусты, на других сидят или лежат мужские фигуры в серых пижамах. Я не понял…Это больница или уже тюрьма? Неужели докопались?…Совершенно не помню, как меня забирали, или я сам явился с повинной.… Наверное, у меня галлюцинации. На этот раз яв-ные. Ушиб головного мозга бесследно не проходит. Откидываюсь обратно на подушку, закрываю глаза и пытаюсь сориентироваться. Это трудно сделать, потому что ориентиров нет никаких. Кажется, что был на кладбище. Дорога из леса, свежий песок, обрывки лент, искусственные цветы, растерянные по обочине… Плита из серого мрамора с поблекшими буквами… Фотографии почему-то нет. Что плита давнишняя видно по датам, а песок свежий… И какая-то фигура, поодаль. Стоит ко мне спиной в черном одеянии до пят. Похожа на статую, но она вдруг зашевелилась и стала поворачиваться ко мне. Еще не увидев лица, я понимаю, кто это, но не могу вспомнить имени. Конечно, это она Взгляд ее остался таким же ясным как прежде. Только фигура… старушечья. И тонкие губы со следами помады малинового цвета. Пытаюсь попятиться, и не могу. Словно что-то стоит за моей спиной.

– Идите пить аминазин, – уже громче слышу все то же воззвание.

Снова открываю глаза. Надо мною девушка в белом халатике, перехваченном по талии пояском. Лицо молодое, улыбчивое и взгляд бархатный. Участливо наблюдает за выражением моего лица.

– Как вы?

Не знаю, что сказать и отвечаю вопросом:

– Где я?

Она немного озадачена.

– Вас сюда перевели. Только не спрашивайте ничего у врача, иначе вас долго отсюда не выпустят. Будете пить аминазин?

– Что это?

– Успокаивающее. Снотворное…

– Я в психушке…, – догадываюсь я. – Ну да, вспоминаю… Я в Питере, или…?

– Да. В Питере. А что вы вспоминаете?

– Да так, ничего…, – сдаю я назад и откидываюсь к подушке.

– Спали то хорошо? Что-нибудь снилось? – продолжает переживать медсестра.

– Какой-то бред…

–Это бывает. Даже у здоровых, – улыбается она, видимо подсказывает, чтобы помочь мне собрать извилины в кучу. – Вас перевели из травматологии вчера. Вы стали жаловаться на головную боль…

– Ну да…, – спохватываюсь я и вспоминаю, что мне сделали какой-то укол.

Медсестра согласно кивает.

– Я что, пришел сам? – холодею я, не находя в памяти продолжения минувшей ночи.

– Нет, вас привезли спящего.

Мне вдруг начинает казаться, что я видел ее где-то. На этот раз вспоминаю где

именно. В травматологии. Эта та самая принцесса, что была на обходе в паре с невропсихиатром.

– У нас тут немало бывает художников, писателей, композиторов… Вы же из них?

– С чего вы решили? – паникую я.

– У вас под подушкой нашли вот это…– сестра открывает тоненькую папочку и протягивает мне листок, на котором карандашом в полный рост изображена обнаженная женщина. Тело ее лоснится от воды, но душевой сетки не видно… Лицо плохо прописано.

– Ну да, это рисовал я…, – невольно вырывается у меня. – Но это так, несерьезно.

Мария смотрит пытливо и у меня возникает желание снова спрятаться под одеялом.

Я дотягиваю его до подбородка, но сестра удерживает одеяло своей изящной ру-кой.

– Но я не виноват…, – бормочу я в необъяснимой панике.

– Да вас никто и ни в чем не обвиняет. Может быть это зацепка, и нам удастся вам помочь.…И еще книжки с вашими рисунками…

– Помочь? Нет, не надо.

– Надо Федя, надо! – смеется сестра и заботливо поправляет мое одеяло.

– Это мое имя? – озадачиваюсь я.

– Да нет, Это скороговорка такая. Ну, шутка, что ли…

Я задумываюсь. Значит я на самом деле рисовальщик.

– А вы, про какие книжки?

– Я нашла ваши данные. А книжки я помню с детства.

Я не совсем понимаю ее и просто смотрю, как она неторопливо собирает на поднос принесенные таблетки.

– А я не в наркологии, Мария? – осторожно спрашиваю я.

– Ну не совсем. Но все накладывается. Лучше самому постараться, чтобы отсюда

выйти.

– Но почему я здесь, я, кажется, был в другом месте. Что-нибудь натворил?

Мария замешкалась, потом наклоняется ко мне и шепчет:

– Какой-то уборщице показалось, что вы ее преследуете. Не берите в голову. Скорее ей самой здесь место.

Я в шоке. Мария, внимательно смотревшая мне в лицо, поспешно добавляет:

– С вами все в порядке, просто жизнь вас достала.

– Откуда ты знаешь?

– Так подумала. Она многих достает…

– Ты что психолог?

– В общем, то да, но еще мы подрабатываем медсестрами, Вообще-то я народный целитель. Хочу получить лицензию.

– Что это?

– Лицензия?

– Да нет, народный целитель.

Мария неопределенно крутит головой. Она у нее аккуратная со светлыми, чуть волнистыми волосами.

– Ну, в общем-то, психолог, который в своей практике использует нетрадиционные методы.

– Какие?

– Да это сейчас неважно. Об этом потом.

– Мария! – вопит какой-то мужик из дальнего угла.

– Кого это?

– Меня, – смеется девушка.

– Ну да, конечно.

Мария снова смеется и наклоняется ко мне.

– Не берите в голову. Достоевский тоже не мог запомнить имя своей секретарши.

Она уходит. К моему сожалению. И даже панике. Без нее я чувствую себя улиткой

без панциря. Закрываю глаза, чтобы открыть их только когда она снова подойдет к моей кровати.

Приходит Мария не скоро. Кладет мне на грудь какую-то фотографию.

– Вот нашла одну в бумагах, – говорит она и испытывающе смотрит мне в глаза.

Я беру ее в руки. Это она, в купальнике, на краю бассейна. У нее необыкновенно красивая фигура. По нижней кромке фотографии крупными печатными буквами написано имя.

– Да я запомнил, – пытаюсь я улыбнуться.

– Ну, на всякий случай, – лукавит девушка. – А не могли бы вы с этой фотографии нарисовать меня?

– Зачем? – недоумеваю я. – Снимок хороший.

– Да я знаю…, только у вас получается лучше.

– Скажи Мария, а мы в той моей прошлой жизни не встречались?

Она молчит и смотрит на меня задумчиво.

– Наверное, то, что я так часто задерживаюсь у вас, сбивает вас с толку. Вам надо больше общаться с другими. И, вообще, вы лежебока. Надо чаще вставать, больше ходить.

– Конечно, это маловероятно, – не обращая внимания на ее слова, рассуждаю я. – Ведь ты такая молоденькая, а я уже…

Мария хихикает.

– Какая уж я молоденькая. Просто так, кажется. Мне уже за тридцатник.

Я плохо ориентируюсь в цифровом пространстве и вглядываюсь в ее лицо.

– И это много?

– Много, – вздыхает она. – Половина жизни. А у кого-то и целая жизнь. Кому как повезет.

– А мне везет?

– Конечно. Еще как.

Меня огорчает ее уверенность.

– Значит я уже старый. Мне-то уже не один тридцатник.

Мария смеется.

– Еще нет, да и для мужчины это не много.

В ее словах столько тумана, что я окончательно теряю ориентиры.

– Мария, ты что-то будешь писать?

– Как это? – не понимает девушка.

Я сам не понимаю, с чего мне такое приходит в голову.

– Ну, я как бы подопытный, что-ли?.

– Вы мой пациент. Моя работа. А …разве одно другому мешает? Ведь важно чтобы во благо.

Мария как будто смущается, потом продолжает уже деловым тоном.

– Давайте поговорим немного о вас. Обычно в памяти легче восстанавливается давнее. То, что было много раньше. Вы вспоминаете что-нибудь из вашего прошлого?

Я в напряжении. Она нисколько не лучше невропатолога. Разве что ее настойчивость не вызывает такого раздражения.

– Из детства, из юности, – подсказывает Мария.

Я погружаюсь в хаос, царящий в моей голове и мне страшно.

– Знаешь, – хриплю я, – Я не могу разобрать, где реальность, где бред. И услышанное и увиденное … может быть среди всего этого есть что-то из моего, но, я уже не раз бред принимал за реальность.

– Или реальность за бред, – подсказывает Мария – Это прояснится со временем, но нужны е ориентиры.