Амнезия, или Фанера над Парижем

Пока она раздевается я, краем глаза оцениваю ее достоинства. Наверное, она догадывается, что я за ней наблюдаю, и откровенно поблескивает глазами. Видимо для нее это игра молоденькой шустрой мышки со старым котом

Закончив свои первые наброски, я приглашаю Таню посмотреть на мои художества. То ли она ни черта не понимает в живописи, то ли лукавит, но делает восторженный вид. По ее словам рисунки очень сексуальные, только вот почему не маслом и не на холсте? Было бы вообще потрясающе. Я еще раз терпеливо объясняю ей, что маслом не пишу, только карандаш и акварель. Монументальная живопись не мой профиль.

За несколько сеансов наши отношения устаканились. Таня уже не рвется проявлять инициативу, послушно принимает те позы, которые я от нее требую, но выражение ее ли-ца мне нравится все меньше. Все реже появляется блеск ее глаз, впечатление такое, что ей уже наскучили наши сеансы. Я работаю без проявления эмоций и догадываюсь, что мое поведение евнуха ее не вдохновляет. Она не знает, что свои желания я истребляю на корню, чтобы они не выросли в безжалостного дракона. Наверное, когда-то я прошел весь путь от острых зубов до заднепроходного отверстия, из которого вывалился в нынешнюю повседневность высосанным и дурно пахнущим. Быть вновь проглоченным мне не светит. Сегодня мне вполне хватает впечатления от обнаженного женского тела. Когда эти впечатления через край я, оставшись наедине с собой, лишь корректирую в памяти некоторые детали, позы. Остальное дело техники…

В тот вечер, когда наступил кризис я, закончив изображение очередной корзинки с фруктами, решаю лечь спать пораньше, хотя желание еще не пришло. Но, иногда, чтобы отрешиться от всего, хочется уснуть летаргическим сном. Татьяну я не ждал, обычно она заранее предупреждает о своем визите и ее звонок в дверь меня удивляет. Перешагивает порог она в каком-то возбужденном состоянии, похоже, навеселе. На мой вопросительный взгляд отвечает одним словом «Хочу!». Потом проходит в комнату, к моей не заправленной постели и кладет на подушку крупную купюру.

– Не понял, – бормочу я.

– Хочу, чтобы ты рисовал меня. Перед критическими днями у меня округляется грудь. Смотри!

Она расстегивает свою летнюю куртку, распахивает кофточку, и грудь полностью обнажается.

– Разве это не красиво?!

У меня нет возражений.

– Ну да, – мямлю я – Только я как-то сегодня не настроен…

– На что?! – хохочет Танька.

Не дождавшись моего ответа, она приближается лицом к моему уху, и я чувствую легкий запах алкоголя.

– Художник должен быть настроен на творчество всегда. Это его секс.

– Я импотент,– в отчаянии обороняюсь я.

– Излечим! – решает Танька, сбрасывает куртку и выставляет на стол бутылку коньяка.

Не дожидаясь моего участия, сама приносит из кухни стакан.

– Выпей, художник! И у тебя сразу все поднимется.

Она сует мне стакан с алкоголем, и я сдаю позиции.

У меня какая-то апатия и берусь я за дело без энтузиазма. Позирует она недолго – то ей приходит в голову посмотреть, как у меня получается, то отправляется в туалет, то в ванную и продолжает лазать по квартире. Хотя я раньше ей никогда этого не позволял, но полученный гонорар коньяком и опьянение вносят свои коррективы. Я уже не обращаю на нее внимания и дорисовываю картинку по памяти. Закончив поднимаю голову, и меня парализует. Пока не понимаю отчего. Она стоит передо мной в пестром желтокоричневом халатике из тонкой льняной ткани, надетом прямо на обнаженное тело. Ткань облегает ее фигуру так, словно халатик скроен по ней. Напуганный до смерти я спрашиваю, где она его нашла, хотя уже догадываюсь где. На том самом кладбище, за фанерной дверью, которое я сам обхожу седьмой верстой. Иногда у меня возникает желание плеснуть на нее бензина и чиркнуть спичкой …

– Как ты открыла замок!? – трясет меня.

– Он был открыт. Я только потянула…

Уже не пытаюсь выяснить, какого черта она себе позволяет. Сидром вседозволенности возникает у натурщиц, которые взгляды художника принимают за взгляды мужчины.

Я шагаю к ней, уронив свой недописанный шедевр. Наверное, у меня страшное лицо, потому что она смотрит на меня испуганными глазами и поворачивается, чтобы бежать. Я успеваю схватить ее, она замирает, уже никуда не рвется и как будто даже подается ко мне. У меня съезжает крыша окончательно, и я валю ее на постель навзничь , заворачивая подол халата…

Провожая ее, я плету, что решил бросить это занятие, что у меня уже плохо со здоровьем … Лучше займусь чем-нибудь другим.

В принципе я недалек от истины, но, похоже, она не верит моим бредням, потому что неожиданно предлагает мне любую другую позу, какую бы я хотел. Выставляя ее на площадку, я понимаю, что другой дуры мне будет не найти и придется сменить профиль.

Вернувшись в комнату, нахожу взглядом желтовато-бежевую тряпку – халат брошен на спинку стула. Я долго стою, уставившись на этот неожиданный сюрприз. Коррида! Потом начинаю вспоминать, что я неоднократно выбрасывал ее в окно, выносил в мусоропровод и как будто бы даже сжигал в эмалированном ведре. Я закоптил тогда всю квартиру и запах гари долго не выветривался. Или мне кажется? Может быть, по пьяне, спалил что-то другое. Я разворачиваю халат осторожно, как будто из свертка может выпасть змея. …Я уже понимаю, что это халат какой-то женщины, которую я не хочу знать, не хочу вспоминать и, вообще, ничего не хочу. Черт побрал бы эту глупую натурщицу! Я приношу из кухни пакет, тщательно складываю неистребимую тряпку и снова торможу. Как с ней поступить? Снова сжечь, вынести в мусорный контейнер и…, чтобы она опять обнаружилась в моей же квартире?! Жаль, что меня не оставили в психушке пожизненно.

Я кружу по комнате, пытаюсь сосредоточиться, заканчивается это тем, что останавливаюсь у той самой кладовой, где Танька нашла этот халат, той самой, которую я обхожу седьмой верстой, стараюсь даже не касаться дверцы этого склепа, не то чтобы перешагнуть порог…

Долго не могу найти выключатель, пока не вспоминаю, что он на другой стороне

от дверного проема. Затлевшая под потолком лампочка освещает серые, лишь оштукатуренные и потрескавшиеся стены. На одной из них, на крючках, гора какой-то одежды. В углу картонные коробки со всяким хламом прикрытые тряпкой. На полу такая же тряпка накинута на что-то продолговатое, приткнутое к стене. Хотя определить рисунок ткани трудно – все покрыто слоем пыли. Склеп. Руки мои перестают слушаться, но я тянусь к этой гробнице стаскиваю накидку и долго осматриваю стопу полотен разных размеров в рамках и без рамок… Опускаюсь на корточки и медленно перебираю плоды чьих то творческих потуг. Подозреваю, что моих собственных. Некоторые из них мне что-то напоминают, другие словно не мной малеваны, но даже те, которые я узнаю, производят на меня какое-то тягостное впечатление. Черт меня дернул сунуться в кладовую, в этот склеп от которого я интуитивно шарахался… Эксгумация продолжается всю ночь и лишь на рассвете, окончательно офонарев, я выползаю в комнату, запираю дверь на амбарный замок и задаюсь вопросом, к чему бы все это. Перед тем как предстать перед высшим су-дом, человека одолевают картинки прожитого. Те картинки, что я рассматривал, еще ни-как не связаны с этим прошлым и у меня нет абсолютно никакого желания ворошить его, но меня никто и не спрашивает, Увиденные эпизоды, лица, даже пейзажи напирают и вот-вот сорвут плотину, которой я из последних сил отгораживаюсь, но она уже трещит по всем швам…

Незапамятные времена. Аэропорт «Ржевка». Начинает накрапывать дождь, и я встаю под ветви большого старого дерева, одиноко торчащего на зеленом пятачке. Биолог из меня никудышный, но, думаю, что это сосна, и дереву не менее двухсот.

Узловатый ствол не производит впечатления живого, правда, темно-зеленая, крона, разметавшаяся над обочиной дороги единственное живое украшение поселения. Уже сквозь дымку отчетливо просматриваются полчища высотных зданий. Город наступает.

Наверное, я здесь не затем, чтобы горевать о проблемах первозданности. Размышления эти скорее уловка. На посадочную полосу только что приземлился небольшой самолетик. Бормотаний авиадиспетчера отсюда не разобрать, но думаю, что это тот самый, прибытия которого я ожидаю, скорее всего, в надежде, что рейс отменен, или что самолет давно прибыл, или еще что-то. Лучше даже «что-то»… Вглядываюсь в немногочисленную группу пассажиров высыпавших на поле и ищу знакомое лицо той, которой суждено погубить меня. Узнаю ее по голубому плащу.

Любые отношения, способные усложнить мою жизнь, я всегда обхожу седьмой верстой, а при малейшей опасности упираюсь, как кот, которого пытаются стащить с дерева. Но, похоже на этот раз я где-то дал маху. Вместо того, чтобы вцепиться всеми когтями я вдруг расслабился и только сейчас до меня стало по-настоящему доходить чем предстоящие радости для меня обернутся. Эта особа со смазливой мордашкой, которая уже заметила меня, в лучшем случае сорвет мне экзаменационную сессию, но мне пред-стоит другой, более жестокий экзамен. Экзамен на прочность. Зачем мне эти искушения?! Я не из тех, кто считает себя не из этого стада. Каждый считает себя исключением, никогда не возвращается на дерево своей независимости благополучно. Свадебные кортежи я воспринимаю как похоронные дроги. И все остальные ритуалы…Не знаю, откуда это у меня взялось, может быть, природа в своем проекте допустила ошибку. А может быть все это приобретенное. Дано ли это нам знать?

Пытаюсь придать лицу нейтральное выражение, но боюсь, что диагноз заболевания виден издалека. Наташка уже близко, а мне все никак не справиться со своей гримасой обрадовавшего идиота. Да и что там физиономия, уже из того, что я сюда приперся, можно сделать соответствующий вывод.…

У нее новая прическа. Косит под взрослую. С ходу прижимается ко мне всем телом и целует в ухо, отчего я минуты две ничего не слышу. Какой-то рыжий мужик ставит рядом с нами чемодан и весь сияет, словно ему в рейсе удалось переспать с ней.

– Чемодан тяжелый и он предложил помочь, – различаю я ее голос.

Искоса взглядываю на ее попутчика. Мне не нравится этот мужик, но я пожимаю плечами.

– Как у тебя дела? – спрашивает легкомысленность.

Я не понимаю, какие дела ее интересуют, и отвечаю наобум.

– Завтра экзамен.

– Последний?

– Если провалю, то последний.… Почему не поездом? Можно было пригородным, – спрашиваю я, стараясь подавить гнусное ощущение от ухмылки ее попутчика.

– Хотелось побыстрее, да и на самолете никогда не летала. Маме сказала, что еду поступать в институт.

– На самом деле? – я поднимаю чемодан и тащу его к площадке, у которой изредка

притормаживают такси.

– Можно подумать, ты не знаешь, – дуется девчонка.

Как же не знаю. Знаю. Завтра мне вставят два балла по предмету, который абсолютно не лезет в голову с той минуты, как я расписался в получении телеграммы. Повернувшись в сторону, замечаю, что и рыжий мужик волочется следом за нами. Я опускаю чемодан на землю.

– Мы вам что-нибудь должны?!– цежу я сквозь зубы.

– Да нет, не знал где остановка, – прикидывается дураком рыжий и ускоряет свое перемещение к остановке, где, на удачу, появляется такси. Но, подлец, уже из тронувшей-ся машины помахивает рукой дурочке, что стоит рядом со мной.

– Что, дорожный роман? – не сдерживаюсь я.

– Да просто этот парень сидел рядом…

– Это парень?! – обалдеваю я.

– Ну, так и что?! Я просто сидела рядом на том месте, какое записано в билете. В самолете все сидят рядом с кем-то. Одиночных мест там нет.

– Все. Забыли, – привожу себя в чувство я.

Не хватало еще только, чтобы эта пигалица решила, что я ревную. С чего? К какому-то престарелому? Ведь оставил же я ее тогда в ее родном городке на растерзание сверстникам. Так нет, прилетела следом. В своем голубом плаще, который мы выбирали в ее городишке вместе.

Покупку тогда мы «обмывали» лимонадом «Буратино» и закусывали вафлями «Артек». Сидели на кроватях моего общежития, напротив друг друга и, когда я поднялся, что-бы принести салфетку, глаза ее заблестели, и она потянулась ко мне. Я опустился на колени, и мы впились губами друг в друга. Когда я оторвался, услышал ее шепот:

– Только я не умею…

Я тогда не сразу понял чего это она не умеет, а когда дошло, дурь в голове рассеялась моментально. Этого мне только не хватало! Я поплел, что один из моих соседей по комнате должен скоро вернуться, он мне только что позвонил. Девчонка выкатила на меня глаза, но спрашивать, в какое это место у меня вмонтирован телефон, не стала. Возвращаясь, я пообещал себе поставить точку. Пусть уж кто-нибудь другой…

Такси мягко и быстро несет нас в город. Слишком быстро, потому что я так и не собрался с мыслями, что мне делать дальше.

– У тебя правда завтра экзамен? – переспрашивает Наташка.

Я киваю. Мне бы следовало добавить, для ясности, что ее приезд, уже определяет прискорбную перспективу в моей учебе.

Ей даже и в голову не пришло поинтересоваться, жду ли я ее, нужен ли мне этот подарок – она просто поставила меня перед фактом, потому что знала, что никакого со-противления не будет. И, конечно, не ошиблась. Мне кажется, что наблюдая за самим собой, я мог бы создать блестящий трактат о деградации личности. Почему, уже поставив жирную точку я на полусогнутых понесся на аэродром?

– Куда тебя везти?

На ее лице удивление. Девочка еще не знает, что желание – это всего лишь заявка на результат. Которого может и не быть.

– А к тебе что… неудобно?

– Я сейчас в общежитии. Дома тете все никак не разобраться со своим семейством. У нее дочь с ребенком и она постоянно разводится с мужем. Квартира же у нас однокомнатная…

– Ну, тогда, наверное, в гостиницу…

Похоже, она вот-вот разревется.

Уже проклиная себя, я порчу так удачно сочиненную прелюдию.

– Правда, она собиралась в Мурманск, к мужу. Надо позвонить…

Глаза у Наташки начинают светиться. Как у кошки. А сам я, наверное, для нее про-сто серенькая мышка.

– Позвони, конечно, позвони… прямо сейчас.

Это уже похоже на руководство.

Автомобиль стучит колесами по трамвайным путям, круто поворачивает на Большой проспект и мое грядущее горе попадает в мои же объятия. Машина завершает поворот, а Наташка так и продолжает сидеть, прижавшись ко мне. Вопросительный взгляд водителя подсказывает, что мы уже приехали.

Я прошу ее подождать у подъезда. Вернуться через пару минут и соврать, что уже позвонил и узнал, что квартира занята, мне почему-то не приходит в голову. У телефона, который редко бывает свободным, никого нет. Набираю номер и не сразу верю тому, что слышу в трубке. Оказывается тетя, сама разыскивает меня. Ей надо уезжать – собралась следом за своей непутевой дочкой. Да и не когда-нибудь, а прямо сейчас. Ключ она оставляет у соседки… Мистика.

В такие подставки трудно поверить. Впечатление такое, словно все кем-то просчитывается, а сам я качусь в заданном направлении и не могу не то, чтобы свернуть в сторону, но даже притормозить,. Запущен целый сценарий, в финале которого определенно катастрофа. Я ее чувствую уже сейчас. Мне становится не по себе. Шарю по карманам в поисках сигарет и спичек и не сразу вспоминаю, что оставил все в машине. Иду к выходу и не знаю, как мне выкрутиться. Поскольку врать я патологически неспособен, надо как-то объяснить Наташке, что квартира свободна, но ночевать ей придется в гостинице. Вы-хожу из подъезда, так толком и не определившись. Отсутствие машины у подъезда отменяет мое выступление. Тупо смотрю на то место, где только что стояла «Волга» и ничего не могу понять. Вспоминаю мусолящий взгляд водителя через зеркало заднего вида, который он изредка задерживал на наших лицах. Этот маньяк воспользовался случаем и увез мою провинциальную дурочку. По логике я должен благодарить судьбу за это избавление,

но, вместо этого бросаюсь к телефону-автомату, чтобы вызвать милицию. У будки натыкаюсь на свою потеряшку. Она торчит здесь же, со своим чемоданом.

– Не понял…?!!

– Шофер сказал, что время у него деньги. А тут еще подошла девушка и села…

Я решила, что это твоя знакомая. Она оглядывалась тебе вслед.

Выражение недоумения на моей физиономии видимо остается, потому что Наташка

принимается уточнять:

– Ну, такая черноволосая, немного повыше тебя …Фигура …как у Софи Лорен…

Я не верю в услышанное. Этого не может быть!

– Что-то не так? – спрашивает она, – Ну, подумаешь, возьмем другое такси. Вещи же я взяла.

– Я только отвезу тебя, а сам вернусь, – озвучиваю я, наконец, свое решение.

Лицо Наташки слегка розовеет.

– У меня завтра экзамен, – оправдываюсь я и спохватываюсь.

– Подожди, а где мой дипломат?

Девчонка хлопает ресницами.

– А я…я про него совсем забыла.

Досадливо машу рукой.

– Там что-нибудь ценное? – паникует раззява, но ее перепуганный вид сдерживает меня.

– Да ладно, ничего особенного, сигареты, да конспекты…

– Но дипломат-то жалко, – как будто бы сокрушается Наташка.

– Может ты запомнила номер? – спрашиваю я.

Вопрос как отвлекающий маневр. Я все еще в недоумении.

– Не запоминала я никаких номеров, – говорит она отвернувшись. – Поедем в гостиницу.

Согласно киваю, но непонятно почему-то несу совсем иное:

– Ну, зачем лишние расходы. Деньги тебе еще пригодятся. Квартира свободна.

– Правда?! А ты останешься?

– У меня завтра экзамен, – как попугай повторяю я.

Ловить такси мне кажется делом бессмысленным, и мы идем на остановку трамвая. На площадке никого нет похоже, что линия закрыта на очередной ремонт. Я уже начинаю подумывать, не отправить ли ее, на самом деле в гостиницу. Открываю рот как раз в тот момент, когда на перекрестке появляется знакомые огоньки. Трамвай абсолютно пустой. Вероятно, идет в парк и сейчас проскочит мимо, но снова происходит невероятное. Вагон останавливается и распахивает двери. В салоне нет, не только кондуктора, но и сидений. Вдоль стен какие-то станки. Меня уже не удивляет, что трамвай больше не останавливается ни на одной остановке и, соответственно никто их и не объявляет. Вероятно, предназначение этого рейса довезти нас до Купчино. Где-то на середине пути трамвай, наконец, останавливается и в вагон вкатывается толстушка с сумкой и таращится на нас.

– Вы откуда?

– Из России, – признаюсь я.

Тетка явно без юмора.

– Это же технический.

– Да нам, в общем-то, все равно…

– Знакомые что ли? – не столько спрашивает, сколько делает вывод тетка и отворачивается, но перед тем как забраться на свое смотровое кресло уточняет:

– Выходить то где?

– На кольце.

Интерес кондукторши к нам пропадает и она, откинувшись к стенке, закрывает глаза. На вид ей где-то около тридцатника. Вероятно, проблудила минувшую ночь. Едем молча и долго. Только в самом конце пути Наташка оборачивается ко мне.

– Как же ты теперь без конспектов? Не сдашь?

– Да не в этом проблема, конспекты чужие.

– Чьи? Женьки. Приятеля. Он учится на дневном.

– А по учебникам…никак?

– Как, – усмехаюсь я. – Только начинать читать их, надо было год назад.

– А чего ж не учил?

– Да мешали тут всякие, – фыркаю я.

– Ну, если уж я такая помеха, то отвези меня на вокзал, – обижается она, но мне нравится ее реакция.

– Да не о тебе речь …

Мы приехали. Блудливая тетка продолжает спать и благословить нас некому.

Во дворе нашего дома никого нет. В лифте на секунду обнимаю Наташку за плечи. Жест примирения. Дольше опасно. На примирение она согласна и уже льнет ко мне. Я хватаюсь за чемодан как за спасательный круг, хотя мы еще в пути. На площадке тычу пальцем в кнопку звонка соседней квартиры. Дверь открывается и в проем высовывается встрепанная бабуленция. К моему появлению видимо, готова и без вопросов протягивает мне связку ключей. Замечает мою спутницу и сияет, словно подсмотрела нас в замочную скважину. Конспирация нарушена.

Тетя оборудовала дверь системой запоров, словно филиал швейцарского банка. Я открываю один замок, другой, проталкиваю Наташку в комнату, и пока она озирается ищу письменную инструкцию. Тетя не может без инструкций. По ее убеждению все дети, вне зависимости от возраста недееспособны и им нужно руководство. Наставление нахожу на кухонном столе, где сообщается, что продукты закончились, но деньги под письмом. Завершается послание напоминанием, что при расчете в магазине следует проверить сдачу, не отходя от кассы. Я нахожу деньги и оборачиваюсь к своей подружке, которая все еще торчит в дверях. Объясняю ей, что мне надо идти в магазин за продуктами. Желательно вдвоем, чтобы мне лишний раз не возвращаться. И без того безрадостное лицо ее становится совсем унылым. На площадке объясняю, какой ключ, от какого замка, но она смотрит куда-то мимо. Выйдя из подъезда, я предлагаю ей запомнить ориентиры. Она молча кивает, но с таким видом, что я уже сомневаюсь, найдет ли она дорогу обратно. Или я сам что-то сочиняю…

– Ты хоть что-то запомнила? – не выдерживаю я.

– Нет, – бубнит она.

У кассы протягиваю ей сумку с продуктами. Она берет ее неохотно.

Мы выходим.

– Идти надо вот в тот подъезд…

– Скажи, – поднимает на меня глаза девчонка. – Ты совсем меня не любишь?

Это уже игра не по правилам.

– Я не хочу, чтобы все произошло так, спонтанно, – нахожусь я.

– Ну, так ничего бы и не случилось, – хлопает ресницами Наташка.

– Я же не какой-то там…робот. Разве смогу я что-нибудь усвоить в такой ситуации?

– Ну прими какие-нибудь таблетки, – советует девчонка.

– Какие?!

– Ну, какой-нибудь… контрасекс…

Я фыркаю.

– Прости, я сказала глупость, – розовеет лицом Наташка.

– Ну, мне пора, завтра позвоню, – целую ее в щеку. Глаза у нее влажные. Явная атака на мою

психику. Расчет верный. Если задержусь еще на секунду, капитуляция неизбежна и я срываюсь с места.

В вагоне однако я мечусь по задней площадке, словно мне смазали задницу скипидаром. Убеждаю себя, что необходимо отрешиться от всего и броситься в науку. К черту ее ножки, ее наивные глазки. Завтра у меня экзамен. Да, конечно, у нее соблазнительная фигурка, хотя я только раз видел ее обнаженной, но видение засело во мне как мина замедленного действия… Все, хватит! Если я не смогу выключить это изображение оно меня погубит. Перед глазами должны торчать не ее рельефные ягодицы, а французская литература. Завтра экзамен! – убеждаю я себя. Ноль эмоций…

Я расхаживаю по комнате общежития и продолжаю тщетные попытки сосредоточиться на учебе. Получается плохо. Мысли уползают совсем в другом направлении – по улице Софийской во второй подъезд, через прихожую, к дивану, на котором в томном ожидании полулежит молоденькая женщина …

Как назло в комнате никого. Алешка, наверное, опять хлопочет о стипендии, которой его вечно лишают, а Женька, пытается ему помочь. Тоже, как всегда. Миссия у него не из легких, – к Лешке в деканате относятся с предубеждением. Его постоянный зуд высказываться на любую тему, лишь бы вразрез с той позицией, которой придерживается руководство не остается без внимания. Настраивать против себя власть имущих это его талант. Однако средства на свое содержание он вымогает у противной стороны.

Зачем Алешке диплом непонятно. Самой пакостной профессией он считает ту, которую мы избрали. Мне кажется, что его удерживает именно старание деканата вытолкнуть его за борт. Тем более, что самый устойчивый интерес у оппозиционера не к журналистике а к рисованию. Приступы творческих мук у него обостряются тогда когда надо засесть за учебники. Стиль, который он избрал, мне непонятен, хотя я сам когда-то учился в детской художественной школе. В любом случае это далеко не классика. Конечно, есть немало картин, которые мне нравятся, но есть и такие, которые я принять не в состоянии. Считается, что это свидетельствует об индивидуальном вкусе, но я думаю, что точно также можно говорить и об отсутствии какого-либо вкуса вообще…

Свои вернисажи он устраивает в коридорах общежития, а однажды развесил в аудитории университета, где нам втемяшивали теорию и практику партийно-советской печати. Валяние дурака всегда заканчивается для него хвостами, после чего нашему старосте приходится подключаться к компании по спасению местного Пикассо от голодной смерти.

В окно неожиданно влетает знакомый женский голос. Я не верю ушам. Выходит Наташка в самом деле видела Милену. Смотрю вниз. Во дворе никого нет.

– Куда смотришь? – смех раздается над головой…

– Милена! – ору я как полоумный, еще не найдя ее взглядом. Переворачиваюсь на спину. Она машет из окна своей комнаты. Я не ошибся, она здесь. Это мое спасение.

– Иди, забери свой дипломат.

Я совсем не бабник, правда женские умопомрачительные детали производили на меня впечатление, но я никак не мог зацепиться хотя бы за одну, пока не встретил в коридоре общежития эту южанку и не почувствовал, что у меня наконец-то, где-то что-то шевельнулось по-настоящему. На мой ошеломленный взгляд она ответила улыбкой, в которую я не сразу поверил. На другой день попытался заговорить с ней о чем-то совершенно беспредметном. Она внимательно посмотрела мне в лицо, участие в словоблудии не приняла, но и не послала куда подальше… Хотя в ее взгляде не было ничего обещающего, но глаза ее застряли в моей памяти.