- -
- 100%
- +
Я шепчу Инге: «Не грусти, наше камчатское морское братство не даст нам пропасть. Есть у меня сослуживец, который с Камчатки перевёлся сюда начальником вот этого Дома отдыха. Правда его сейчас нет в городе, но наверняка есть заместитель. Мы его сейчас навестим, может быть, он чем -то поможет». Такси, на всякий случай мы не отпустили.
Заходим. За забором располагался инжирный сад и возле двухэтажного административного корпуса мы увидели новенькие Жигули, а рядом стоял мужчина меланхолично поливая дерево водой из шланга. Вот в этом мужчине я и узнал ещё одного своего сослуживца камчадала Владимира Левченко.
– Володя, друзей принимаешь?
– Илья! – инжир и шланг полетели в сторону и мы крепко обнялись.
– Прошу на борт!
Мы отпустили такси и с чемоданами явились к нему в кабинет.
Он сразу же достал из холодильника нарезанный арбуз, фрукты и запотевший трехлитровый казенный графин иссиня-черного вина. Это была знаменитая крымская Лидия.
– Я умираю здесь со скуки.
– Ничего мы тебя развеселим, нам негде жить. И у нас пять дней до отлёта. И финансы рыдают.
– Да ну, разве это проблемы! У меня не заехал экипаж, поэтому десять офицерских номеров свободны. Обеспечу трехразовое питание по пайку подводников.
В этот момент открылась дверь и вошёл ещё один наш сослуживец Валера Воробьев, который после Камчатки служил в лазарете в городе Очаков.
– Я так понимаю, что ты всем номера предоставляешь?
– Близким положено!
«ИНГА, НАСТУПАЕТ АДМИРАЛЬСКИЙ ЧАС»
Утром я решала, возвращаться домой или искать новое пристанище. Но уехать, оказывается, вариантов у меня не было. Авиабилет домой у меня только через пять дней, и быстро поменять его невозможно. Новый покупать это тоже проблема. Надо записаться в очередь, получить номерок, два раза в день ходить на перекличку отмечаться. С поездом та же история. Нет уж, я ещё поживу в Ялте, что я не сниму комнату в частном секторе? Я планировала поехать по экскурсиям, сплавать на небольшом теплоходике в Ласточкино гнездо, в Алупку. Я была там только в детстве, меня бабушка возила по всем этим дивным местам.
Вся эта невообразимая кутерьма началась вчера вечером, нам позвонили из администрации гостиницы и сообщили, что с утра надо освободить номер, ожидается приезд важных иностранных делегаций, и таковы негласные правила всех гостиниц Интуриста, прежде всего иностранные гости.
Понятно, что нам, гражданам СССР, вежливо с вещами на выход. Мы с Мариной растерялись, посидели расстроенные на балконе с бокальчиком какой-то кислятины, но с горя чего только не выпьешь. Даже пропустили ужин. Марина , конечно, сразу стала названивать своему дяде – волшебнику, который прячет где-то в секретном месте свою волшебную палочку. И по мановению этой палочки уже через пару часов у Марины был обратный билет, но только один.
И она упорхнула ещё на рассвете, обнимая и целуя меня, говоря, что она в меня верит, и что у меня будет всё зашибись.
Ну что ж, надо мириться с ситуацией, и я подумала, что надо ехать на автовокзал, там я обязательно найду славную хозяйку приятной комнатки, и жизнь моя пойдёт дальше в нужном курортном русле.
Выхожу из лифта и сразу увидела, как в людской сутолоке отъезжающих и приезжающих ходит Илья. И так захотелось спрятаться в домике, который вот сейчас здесь только для меня построит Илья.
Илья меня заметил, кажется обрадовался и сразу оказался рядом. Подхватил мой чемодан и меня, такую неустроенную. Я ему рассказываю, что происходит сейчас в гостинице, что мы оказывается не самые важные персоны, мы просто здесь на какое-то время думали, что мы важные.
Илья развеселился, и я вместе с ним. С моих плеч свалилась забота о том, куда идти, и что предпринимать. Мы быстро забрали вещи Ильи из его гостиницы и на такси поехали решать свою судьбу.
Едем в центр, вдруг Илья говорит шофёру развернуться. Мы двинулись наверх в гору, виляем по узким ялтинским улочкам. Везде раскиданы сады, резные беседки в винограде, висячие деревянные балконы в цветах. Мне кажется, что мы летим ввысь, аж дух захватывает. Чувствую, что рука провидения тащит меня вверх к неведомым вершинам.
Неожиданно меня пронзает мысль: а вдруг происходит что-то неправильное? Я моргаю часто- часто, чтобы слёзы не выкатились и не поползли по щекам, показывая мою потерянность, неверие в силы Ильи.
Имею ли я право на этот полёт с Ильёй? Если нет, то значит надо остановить машину, выйти, и оставить Илью навсегда. Тогда будет правильно? Я ужаснулась от такой перспективы. Нет, только не это. Правильно будет вечером побежать на Центральный Телеграф и позвонить в Ленинград и объявить мужу, что я ухожу от него, а родителям, что я меняю свою жизнь. Я непременно сделаю эти трудные для меня телефонные звонки.
Дом отдыха Черноморского флота совсем небольшой, стоит на самой высокой точке горы, так далеко от моря, наверное, потому, что моряки здесь отдыхают от этого самого моря. И дядька Черномор забрасывает их сюда, как прекрасных витязей, чтобы они набирались сил для дальнейших подвигов.
Приятель Володя такой забавный. Высоченный, нескладный и всё время щуриться, то ли от солнца, то ли плохо видит, то ли просто не верит своему счастью, что может вот так скучать среди ялтинской квинтэссенции ароматов и цвета.
Сижу я в кабинете у Володи напряжённая. Осознаю, что наконец выбралась из своего кокона, но чувствую себя такой зелёной гусеницей. Пытаюсь смеяться, вокруг искрится юмор, друзья Ильи невозможные хохмачи. Мои губы вроде растягиваются в улыбке, но в зеркале напротив вижу свою кривую гримасу. Заставляю себя расслабиться, выдохнуть и широко красиво улыбнуться, и наконец превратиться в порхающую бабочку.
Номер наш колоссальный, две комнаты со своим душем и туалетом. В нём слегка прохладно, стены толстые и пол мраморный. И как же эта прохлада мне сейчас необходима, чтобы остынуть, охладить, слегка затормозить бурлящий поток эмоций. Всё, что сейчас происходит, совсем не то, к чему я привыкла, что я раньше умела и понимала. Я вступаю на другую почву, слишком зыбкую, и устою я или нет, зависит от меня.
Чемоданы наши поставлены. Вещи разобраны, вернее кое как распиханы по ящикам моими дрожащими руками. Неловкость сковывает движения. Боюсь оглянуться, боюсь встретить взгляд Ильи. Ведь следующий шаг, это уже, когда руки наши переплетутся, головы соприкоснутся, и, мои волосы упадут на его лицо, мешая найти губы друг друга. А дальше близость, желанная и пугающая. Я оглянулась, Илья ждал этого, он шагнул ко мне, но раздался осторожный стук в дверь, и нас позвали обедать, Илья рассмеялся, а я выдохнула.
Идём по коридору, держимся за руки, хихикаем, оба понимаем, что это всего лишь небольшая передышка перед тем, как между нами свершится неизбежное,
– Так, ты не удивляйся. Этот обед несколько отличается от ресторанного. Здесь как в армии: первое, второе и компот.
– Угу!
В столовой огромные окна в тюли. Всё залито солнцем. На столе тарелки из толстого белого фарфора с голубой каёмочкой, с якорьками и надписью ВМФ. А приборы алюминиевые, смешно. Илья комментирует каждое блюдо. На закуску мы съели осетровый балычок. Это паёк подводника, на лодке выдаётся одна банка на четырёх человек. На первое подали сезонные зелёные щи, и мы напитались необходимыми микроэлементами. А на второе у нас были макароны по – флотски. Вот уж здесь не надо ничего растолковывать. Эту вкуснятину я обожаю и дома. И компот из свежих фруктов завершает наше пиршество.
Из-за стола вышли сытые и разморенные. «А теперь адмиральский час, то есть баиньки», шепнул Илья. Я напряглась, Илья понял, что брякнул лишнее, и мы оба пошли в неловком молчании.
Заходим в номер, Илья очень громко закрывает дверь, звук эхом отзывается в пустом коридоре. Я не могу дальше двинутся, ноги у меня подкашиваются, они накрепко приросли к полу. Илья чувствует, что я дальше не сделаю и шага, он подхватывает меня на руки. Я прижимаюсь к нему, и мы сливаемся в одну неразделимую сущность. Мой рассудок отказывается думать, мы погружаемся в облако, полное густой молочной дымки. В облаке не видно контуров, линий, в нём только ощущения. Границы его отделяют нас от всего остального мира, мы внутри. Бесконечно длится наш безмолвный диалог дыханий, поцелуев, прикосновений. Между нами нет воздуха, наши кожи сомкнулись и тела разговаривают друг с другом на понятном только им языке. Каждое касание это объяснение, это призыв, это желание.
Хрупкая граница облака потихоньку тает в солнечных лучах, приникающих через окно. Проявляется, как на фотоплёнке реальный мир. И я вижу руки Ильи, я помню каждое их уверенное движение, ловкое и нежное. Я люблю эти руки, и знаю что, буду любить их всю жизнь.
«ДА ЖЕНА, НО ТОЛЬКО НЕ МОЯ»
Как только мы устроились в одном номере, стало понятно, что мы здесь вместе и непременно станем близки. Но я же вижу, что у Инги в глазах паника, и голос её рвётся от страха.
Надо сделать так, чтобы эта милая ломака перестала боятся. Чтобы она поняла, что она для меня не очередное приключение. И я желаю её, потому что она прекрасна, и никто другой мне не нужен.
Мягкая ранимая Инга вызывала у меня противоречивые чувства, хотелось вот прямо сейчас войти в неё и в то же время её не торопить, не оскорбить своей мужской грубостью.
Да, вот так: желание и нежность. Напряжение моё достигло апогея, если вот сейчас не овладею, то лопну. И я просто, сграбастал в охапку это ненаглядное существо и провалился в сумасшедшее сочетание физического и духовного, соития и блаженства.
А когда тела наши разомкнулись, я понял, что это была самая восхитительная близость в моей жизни. Инга такая хрупкая такая недотрога оказалась потрясающей любовницей, тонкой и страстной. У неё оказалась прекрасная грудь и очаровательный животик. И ещё неизвестно кто кого больше хотел.
Вечером мои камчадалы во главе с Валерой закрутили нас в злачной жизни ночной Ялты.
Мы отрывались в ресторане «Таврида» на набережной. Внезапно начался ливень, южный почти тропический и несовершенная канализация ресторана с ним не справилась. Моментально на полу образовались бурлящие потоки, и всё было залито водой по щиколотку. Я взял Ингу на руки и мы так протанцевали с ней, пока вода не ушла.
А потом она утянула меня на переговорный пункт, заказала разговор с Ленинградом. Я ждал её на улице на скамеечке и волновался за неё. Инга была внутри, но через распахнутые окна я видел, как она мучается, бьётся одна со своими мыслями, даже вся её фигурка поникла. Зашла в кабину, совсем недолго там пробыла, а когда вышла, то долго стояла у стены, пригнувшись вниз, как будто хочет спрятаться под полом, уползти в подвальную темноту. Потом её вызвали ещё раз, и она вскоре победно выскочила из кабины и сразу выбежала ко мне.
– Ты с кем разговаривала в первый раз, когда тебя вызвали?
– С Игорем, с мужем.
– А второй раз?
– С родителями.
– Ну и как?
– По разному. В первом случае – победа с моей стороны. Во втором случае – поражение с их стороны. И в том и другом случае мой личный триумф.
Инга рассмеялась, а я ничего не понял и со своей «толстой» душевной организацией не осмелился комментировать, чтобы не обидеть её.
Потом мы снова у нас в номере и наша ночь. Чувственная тонкая Инга взорвала, разрушила мои стереотипы, что секс это просто примитивное удовлетворение похоти, и получение желаемого, а потом одна единственная мысль: уходи, мне тебя больше не надо. Ко мне тридцатилетнему толстокожему мужику пришло озарение, что секс с любимой это наслаждение, которое бы никогда не кончалось. И хочется снова и снова касаться губами её кожи, вдыхать её аромат, быть с ней одним целым и не отлепляться.
На следующий день Инга потянула меня съездить в центр и купить билеты на экскурсии. Я к этой идее относился скептически. Мне больше хотелось посидеть с Володей и Валерой, повспоминать нашу Камчатку, выпить несколько рюмочек водки. Но с Ингой отправился на набережную. Исполнил её желание, купив билеты и в Ласточкино гнездо, и в Алупку, и в Алушту.
И прямо сейчас, сию секунду надо было прыгать на катер и плыть в Ливадию во дворец. С Ливадией я смирился, там вершилась история. Во дворце и Романовы проводили свой летний отпуск и, главное, там в феврале 1945 году прошла крымская конференция союзных держав. Какие имена, какие личности Черчилль, Рузвельт, Сталин. Здесь создавалась модель послевоенного мира. Вот в таком мировом порядке мы сейчас и живём.
На обратном пути из Ливадии Инга стала уговаривать меня пойти вечером в Ялтинский театр имени Чехова. Она видела афишу, на гастролях московский Малый театр. А как же посидеть с друзьями? Я деликатно упирался. И вдруг сзади меня стукают по плечу, оборачиваюсь Лёшка Васильев, красавчик, боксёр. Его демобилизовали за то, что он сломал челюсть своему старшему помощнику. И из начальника медицинской службы подводной лодки он в скором времени превратился во врача круизного лайнера Казахстан.
– Илья, рад тебя видеть. Это твоя жена?
– Да, жена, только не моя.
– Глядя на твою хитрую рожу, уверен, что ты ситуацию скоро изменишь в свою пользу.
–Ты где, друг?
– Мой теплоход пробудет в Ялте два дня. Мы только что вернулись из круиза по Карибам, где провели восемь месяцев, поэтому в баре ещё полно приличных напитков, хороших сигарет и ещё куча игровых автоматов «Одноруких бандитов». У меня есть право подать заявку на двух гостей. Приглашаю!
Инга слышала весь наш разговор и поняла, что судьба вечера решена. Я ей шепнул: «Милая, обещаю в Малый мы сходим в Москве».
В семь вечера мы были у трапа. Жизнь на лайнере клубилась с размахом. Мы раньше в реальности не видели игровых автоматов, только в кино краем глаза замечали, что на них играют на деньги. Инга оказалась азартной и просадила двадцать пять рублей, огромную сумму, несоответствующую размеру нашего кармана. Потом в баре мы баловали себя кровавой мери и джин тоником, о которых мы читали только в романах в журнале «Иностранная литература». С теплохода мы ушли подавленные блеском и недоступностью роскошной жизни.
Но поздняя прогулка по набережной, умиротворение ночного моря, синие всполохи звёзд компенсировали нашу досаду. Шли мимо гостиницы Ореанда, её светящиеся квадраты окон вкупе со старинными фонарями создавали изящную картинку. Окружающая романтика на нас подействовала, как бодрящий напиток, и мы взявшись за руки припустили искать такси.
На следующий день Инга снова порывалась ехать на экскурсию, её манило Ласточкино гнездо. Но ехать туда нам было не суждено к счастью для меня, хотя так говорить нехорошо потому, что Инга заболела.
Она ужасно стеснялась своей болезни, потому что бегала писать в туалет каждые пятнадцать минут. Я диагностировал у моей любимой элементарный цистит или воспаление мочевого пузыря, и прописал ей антибиотики, которые моментально ей были доставлены местным врачом. Так как я военный врач и всегда лечил крупных здоровых моряков, то с дозировкой лекарства я промахнулся и бедной миниатюрной Инге пришлось выпить лошадиную дозу. Она отравилась антибиотиками, и её весь день тошнило, и рвало. Но зато на следующий день болезнь была забыта.
Когда Инга болела, я лежал рядом и страдал. Я ведь мог пойти к Володе вместе с ним выпить и побалагурить. Но я не смог оторваться от моей болящей родной девочки.
У нас оставался всего один вечер, завтра нам вместе на самолёт. Удивительно, но билеты у нас заранее были куплены на один и тот же рейс. Хотя в Ленинград из Симферополя было два рейса утренний и вечерний. Судьба нас сводила. Но я уже заранее злился, что в ленинградском аэропорту нам придётся разойтись в разные стороны. Ингу будет встречать вся её семья, а она ещё не готова им меня представить.
Предвидя расставание я раздражался на любую мелочь. Вечером мы отправились на набережную, попрощаться с городом и кинуть монетку в море. Я остановился около «наперсточников» и влез в игру. Начал продувать все бабки. Инга пытаясь меня увести, взяла меня за руку, но я выдернул руку и продолжил игру. Вдруг Инга шепчет мне: «там под колпачками нет шариков вообще». Я молниеносно среагировал и поднял все три колпачка. Шариков, действительно, не было. Я потребовал вернуть мне деньги, но меня зажали двое пацанов и приказали сматываться. Но я сопротивлялся и продолжал настаивать на своём. Думаю, где-нибудь за углом мне бы хорошо вломили, но тут подбежала Инга, забрала меня, отказавшись от возврата денег.
По дороге домой она меня корила.
– Что ты маленький, почему у тебя азарт стоит выше разума. У них же никто не выигрывает. Хорошо мне шепнули, что там вообще шариков нет. А то бы ты ещё и в долгу остался.
– Правильно Витёк назвал тебя корреспондентом «Комсомольской правды», хотя судя по тому, как ты мной командуешь, ты не корреспондент, а секретарь комсомольской организации.
– Илья, я действительно работаю освобожденным секретарём комсомольской организации.
– О, мать! Но я уже давно вышел из комсомольского возраста.
В этот вечер секс не примирил нас полностью. Комсомолка осталась при своём мнении, а мне, как всегда, всё стало пофиг.
В самолёте мы сидели в разных местах. А в аэропорту Пулково я увидел, как Ингу окружили. Среди встречавших я заметил высокого худосочного мужика в очках и с шевелюрой длинных тонких волос. Он по хозяйски обнял Ингу и они все удалились. Я решил, что в нашем романе можно поставить точку.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СЕВЕРОДВИНСК – ЛЕНИНГРАД (1980 – 1989 гг)
В КОНКУРЕНЦИИ ДРУЗЕЙ НЕТ
В Ленинграде в родной Академии меня ждал «сюрприз». Я должен отбыть на службу в Северодвинск на должность начальника хирургического отделения госпиталя Беломорской Военно-Морской базы. Не фига себе, пока нежился в лучах ялтинского солнца мою судьбу перекроили.
Когда отправлялся в отпуск знал, что остаюсь старшим ординатором на кафедре Госпитальной Хирургии в Академии. Начальник кафедры Михаил Иванович меня в этом заверил.
Ребята из моей группы уже разъехались, и мне не с кем было перетереть такой пинок с кафедрой. Я вспомнил про верного другана в питейных делах славного грузина Гочу Голуа. Его умение поддержать друга, его широкая душа толкнули меня позвонить ему и напросится в гости.
У него на кухне начался невиданный трёхдневный марафон соплей, водки, биения себя в грудь, жалобы на мировую несправедливость и моих рассказов, как долго шёл я к своей заветной мечте работать на кафедре в Академии, и как это всё рухнуло в одночасье.
Про то, что ещё и обломились отношения с женщиной, единственной, которая смогла затронуть мою душу, я молчал, и даже себе не признавался, что разрыв с Ингой грыз моё сердце гораздо сильнее, чем провал с кафедрой.
Весь этот горький осадок несправедливости я пытался смыть многочисленными напитками из бара Гочи.
– Понимаешь, Гоча, мой адмирал Бец всё сделал для того, чтобы я стал хирургом. А я говно, даже не смог остаться на кафедре. Я же в ту самую автономку, которая решила мою судьбу, о чём я тогда даже не догадывался, собирался как на войну, набрал в два раза больше растворов, антибиотиков и систем для их переливания. Я предчувствовал! Да! Веришь?
Гоча смотрел на меня своими выразительными грузинскими глазами и сочувственно кивал головой. Хороший собеседник, это кто не только слушает, но и наливает, и Гоча делать этого не забывал.
– Старшим в походе тогда шёл адмирал Бец. Это всем нам сулило трёхмесячную каторгу, потому что адмирал сам не отдыхал и не давал продыху всей команде. Учения следовали за учениями. Постоянные учебные тревоги задёргали весь личный состав. Напряжение зашкаливало. И вдруг весь этот напряг, который создавал адмирал, прекратился. Мы тогда уже подошли к зоне своей завесы, это такой квадрат, в котором лодка будет нести боевую службу.
–Сильно тебе твой адмирал в душу запал, что ты забыть его не можешь. А что там с напрягом то дальше?
– Встали мы между японским городом Йокосукой и островом Гуам, где базируется седьмой флот Соединённых Штатов. Наша дизельная лодка хоть и малышка, но для американской АУГ (авианесущая ударная группировка) она представляла огромную угрозу. Во главе у янки Enterprize. Мы были со «штыком», это значит, что у нас на борту торпеды с ядерной головкой. Лодка наша двигалась практически бесшумно, в отличии от атомных ревущих коров. Акустики АУГ нас практически не слышали. И боевое охранение, а оно могло быть до тридцати кораблей, пропускало неслышную лодку внутрь и авианосец Enterprize становился лёгкой мишенью.
– К чёрту Enterprize, ты давай про напряг – Гоча шумно вздыхал, и вскидывал на меня свои понимающие глаза.
– Напряжение на лодке спало, потому что адмирал Бец заболел. Его угораздило подхватить правостороннюю пневмонию. Назначенная мною терапия практически не давала результатов. Адмирал угасал. Так необычно было видеть этот сгусток энергии маленьким беспомощным человеком, у которого не стало сил командовать, он даже не мог держать кружку с водой. По характеру температуры с её вечерними скачками и утренним резким падением было понятно, что где-то в лёгких у него образовался абсцесс.
– Не хрена себе, повезло тебе, Иля. Ты мог привезти адмирала в холодильнике в замороженном виде.
Гоча называл меня Иля, на грузинский манер.
– Да что ты! Я понимал, что на лодке его не вылечить и я сказал ему, что требуется прервать боевую службу, всплыть, дать радио на базу и срочно возвращаться на Камчатку. На что получил категорический ответ «заткнуться и заниматься своим делом». Он был глубоко убеждён, что лучше умереть в море, чем сорвать боевую службу и вернуться в базу живым трупом.
– Адмирал, да и живой труп. Охренеть.
Гоча сжимал кулаки, эмоции у него зашкаливали, он проживал ситуацию вместе со мной, и продолжал наливать.
– Слушай, я всё помню, в какой обстановке я тогда находился. Я тогда даже выпить не мог.
– Совсем бедный! Под брюхом у Enterprize.
– И вот при очередном осмотре я определил чёткое притупление звука в седьмом межреберье справа. И был только один способ спасти нашего адмирала, выпустить гной наружу. Я предупредил его об опасности данной манипуляции, сказав, что никогда в жизни такого не делал. Он обругал меня : «Тебя чему учили, салага? Корабельный врач должен всё уметь».
Я взял две длинных воздуховодных иглы от системы, обезболил межреберье и ввёл их в зону притупления. И о, чудо, по обеим иглам прошёл гной. Не зря я в своё время прочёл книгу Войно-Ясенетского « Очерки гнойной хирургии» и латинская фраза « Ubi pus, ibi evako”, «где гной, там режь» мною были твёрдо усвоены.
– Молоток, ты Иля ! Аплодирую стоя,– Гоча встал и отдал честь.
– Через три дня, гнойник уменьшился и этот «умирающий чёрт» уже пинал всех и вся, не давая никому ни минуты покоя. Он выздоровел.
– А потом ? – спросил меня Гоча, но веки его уже опускались, из полузакрытого глаза стекла «скупая мужская слеза».
Гоча сумел ещё раз выпрямится, снова широко открыл глаза и, шатаясь, пошёл доставать очередную бутылку. В ход пошёл коньяк. Значит марафон подходил к своему логическому завершению.
– Когда мы вернулись в базу, адмирал вызвал меня к себе, и сказал: «Не будь идиотом, по своему складу характера ты можешь принимать решения и брать ответственность на себя. Ты обязан стать большим хирургом. Не хрен сопли по тарелке размазывать, назначаю тебя начальником хирургического отделения нашего базового лазарета.» Так началась моя хирургическая жизнь.
– Мудрые люди, повидавшие в жизни всякой хрени, лучше видят нашу роль в этом мире, – Гоча лежал и засыпал, но продолжал вещать с достоинством, – Вот мои родственники присылают мне мою долю с наших мандариновых плантаций, а это пятьдесят штук в год. О! Я мог бы ничего не делать, но отец сказал, езжай сын, учись на хирурга, будешь уважаемым человеком. Так и твой адмирал, как отец, за тебя подумал. Ты- то рос без от отца.
Иля, а ты оглянулся бы вокруг себя. Почему тебя не оставили на кафедре? Вот! Вопрос? У тебя же все люди братья, а в конкурентной борьбе друзей нет.
Гоча завершил свои речи и крепко уснул. Я тоже лёг, сил ехать домой не было.
Утром на такси я всё же добрался до своей съёмной квартиры. Бухнулся в кровать, хотел окончательно выспаться. Но сна не было.
Отважился позвонить Инге по заранее нами придуманному с ней коду: три гудка, трубку положить, потом снова набрать и услышать ещё раз три гудка. Ответа не было. Да я и не ждал никакого ответа.
Я долго лежал, начал вспоминать весь мой путь с Камчатки в Академию.
В первую мою попытку три года тому назад у меня даже не приняли документы. Я подумал, что это из-за моей, плохо звучащей для кадровиков, фамилии, Лоевский. Хотя пятый пункт ко мне не относился, но всё же.
И, вообще Академия являлась вотчиной детей профессоров и преподавателей. Недаром один из замов начальника Академии сказал, что Академию имени Кирова пора переименовать в Академию имени Тургенева, написавший роман «Отцы и дети».